Новобранец

— прости, что не уследил. — вы не виноваты, капитан. очнулся он в лазарете, а рядом его сторожил альберих, непривычно разбитый и молчаливый. восстанавливался он быстро и стремительно, благодаря чему кэйя наконец улыбнулся с момента его ранения. не винить кавалерист себя не мог — ему вверили рекрута под опеку, а через два месяца он уже был на грани смерти, хотя сам чайльд отшучивался, что это мелочь. — ты как? рыжеволосый сползает по стволу, жадно вдыхая всей дрожащей грудью и морщась от ментоловой изжоги в груди. это была не первая тренировка после восстановления тартальи, но альберих слишком уж переживал за каждый кашель парня, словно кудахчущая наседка. — я в норме, — он ободряюще осклабился, показывая, что беспокоиться не о чем, поднимая уроненный клинок, и переводя дыхание, принял нападающую позу, с уверенностью заглядывая в лицо синеволосому. — мы можем продолжить, капитан? — на сегодня достаточно, — сухо отрезал мужчина, избегая взгляда солдата. — почему? почему вы не верите мне? я действительно… — локти разочарованно прижимаются к корпусу, а кисти ниспадают, упираясь оружейной сталью в почву. — я больше не могу тебе верить, — едко процедил альберих, смыкая челюсти и пронзая переговаривающегося с ним немигающим взглядом, говорящим о том, что за кавалеристом последнее слово. — особенно после того, как ты показал свою норовистость. тарталья подбирает опущенный в вытоптанную землю взор, взметнув его на удаляющуюся фигуру, ощущая, как болезненно начало жечь веки, отдаваясь рябью ломоты в грудине. они отдалились друг от друга: отводили глаза, стараясь не пересечься взглядами; увиливали друг от друга на улицах мондштадта, делая вид, что не заметили старого знакомого. они были единственными, кто не чокались на обмывании выигранного сражения.

°

процессия войск кавалерии тянулась вдоль крутых хмурых скал хребта, припорошенных хлопьями летящего снега. чайльд полностью понимал мрачность тихих гор, ведь находился в этом состоянии около года. все проносилось мимо — яркие красочные фестивали, звонкий смех на вечно праздных улицах города свободы, даже время неумолимо мчалось где-то впереди, не давая осалить себя. чайльд словно все это время находился подо льдом, в толще кристаллически чистой воды, но массивная кора льда мешала предпринять что-либо. слушалось плохо, виделось тоже. и совершенно не спалось. да кем он вообще себя возомнил? приезжий фатуец никому и не был нужен. кроме капитана. знал ведь, что если ослушается, с альбериха три шкуры снимут, и все равно ведь решил пощеголять, а кому-то пришлось принимать удар на себя. да и тот, кому был нужен, больше в нем не нуждался. не верил. воспоминания окатили мерзлостью, которая все это время окутывала его, а он только сейчас почувствовал ее. судорога прокатилась по локтям и шее, опоясывая корпус и смыкая на нем ломчатые полосы. чайльд очнулся посреди битвы, часто дыша и запоздало озираясь. солдаты, когда-то бывшие рекрутами вместе с ним, яростно сражались, выбивая искры из-под ледяного каленого металла орудий. когда-то и он был также пылок в бою. двигаться не хотелось, ноги подкашивались из-за слабости и атрофии «заросших» мышц. смыкающиеся веки дарили секундное спокойствие, окружая все вокруг непроглядной чернотой, ощутимой каждым миллиметром тела. что-то слабо толкнуло в спину, смазавшись скользящим ударом. приглушенные голоса понемногу смолкали совсем, а плотная ткань брюк пятнами пропитывалась тающим под горячей кожей снегом, впиваясь холодом в бедра и колени. неожиданно и досадно рыжеволосого осадило скрипнувшее рыхлым снегом глухое падение где-то совсем рядом. шуршание одежды и кряхтение занырнули в прорубь, обрывками донося хриплые сдавленные вскрики до рыжеволосого. чайльд лениво передвинул плавающий в прострации взгляд на источник досаждавшего шума. ему словно загремели колоколом прямо возле ушей или влепили отрезвляющую пощечину. внутри что-то задрожало, отряхиваясь от долгого анабиоза. тарталья вскочил, тут же неустойчиво раскачиваясь на ватных ногах, а перед лицом сразу запрыгали пружинистые мячи, расходящиеся кольцами на воде. бледная ладонь зашарила под шелестящим материалом плаща, пока солдат пытался скоординировать движения, вспоминая, как работать мышцами. тело знобило и трясло, а в сознании отпечаталась статная фигура капитана под нависшим врагом. загорелая кисть выделялась на белесом, отбивая выпад противника, наугад впечатывалась в труху снега, надеясь наткнуться на выпавшее оружие или, по крайней мере, на то, чем можно было защититься в данный критический момент. узловатые пальцы парня опалились стужей кинжала, и он оттолкнулся от вытоптанной проталины, рывками устремляясь к выгнутой спине нависшего мужчины. всплывшим выученным когда-то движением в мышечной памяти он вонзил острие под хрустнувшую ткань. нападавший безжизненно замер, тушей опадая на синеволосого. — попал… — совсем тихо, охрипшим и неузнаваемым голосом выдавил фатуец, снова падая на белоснежный махровый ковер. сухие картонные губы тронула неудержимая улыбка, а плечи расслабленно опустились. по неровному полотну снежинок расплескалась алая кровь, крупной россыпью чернея в нем. дышалось и слышалось отчетливо. даже слишком. ползунок контрастности словно был полностью выкручен. таверна сегодня особенно кичилась восторженным гомоном. хотя бы потому, что они снова пересеклись взглядами. среди дубовых коренастых столиков юлой крутится официантка с белым, хлопчатым, кружевным фартучком, прытко прыгающем в такт девушке. она юрко, безошибочно, словно канатоходец, с широким подносом наперевес, разносит пенящиеся деревянные, пивные, пузатые кружки галдящим воинам. альберих рассматривает поднимающиеся на поверхность выпивки пузырьки, сразу же лопающиеся при ее достижении. он робко, несвойственно себе, посматривает на чайльда, стараясь, чтобы тот его не заметил. рыжеволосого поздравляют товарищи, одобрительно похлопывая его по спине с лучезарными искрящимися улыбками. веснушчатые щеки покрываются пыльцой румянца, а уголки губ все не опускаются. спустя пару минут дружина парней гурьбой вываливается наружу, громогласно перекрикиваясь и слезливо прощаясь с капитаном, на что тот расплывается в умилительной улыбке. — приятно снова видеть, как ты улыбаешься. кэйя возвращается за барную стойку к оставшемуся рыжеволосому. им еще есть о чем поговорить. чайльд застенчиво потирает щеку, усыпанную рыжими точками, будто стараясь стереть их. — знаешь… мне стоит извиниться, — альберих вздыхает, опираясь локтями о сосновую столешницу, силясь различить что-то в расплывчатых кольцах дерева. он прячет взгляд, не готовый увидеть в них ответ на избегаемый им самим вопрос. — мне не стоило тогда говорить тех ужасных вещей. на самом деле после того, как ты был ранен, я пообещал себе, что больше не совершу ошибок. тогда я дал себе слабину, почему-то решив, что ты справишься сам. не то, чтобы я не верил в тебя… просто… я не хотел больше подвергать тебя опасности. мне правда жаль, что я был так жесток к тебе… мужчина снова глубоко вздымает грудь, оборачиваясь к солдату. в двух сапфирах блестит влага налившихся слез. — я тоже должен попросить прощения за свой глупый поступок, не знаю, что на меня нашло, когда я решил в одиночку всех их перебить… тарталья опускает полный сожаления взор на костлявые ладони, а после зарываясь в них пылающим от алкоголя лицом. — один-один? альберих аккуратно тянется к лицу рыжеволосого, боясь разрушить воссоединенное ими, ослепительно и по-доброму ухмыляясь, нежно убирая растопыренные пятерни с фарфоровой кожи и доверительно заглядывая в лазурные глаза. парень хлопает раскидистыми ресницами, слегка приближаясь к капитану и сглатывая. кавалерист мягко прижимает кончики пальцев к бархатной щеке, отбрасывая сползшие на глаза пряди, прикрыв глаза, скользит по острому контуру подбородка, укладывая его в грубых подушечках и еще сильнее притягивая чужое лицо к своему, ощущая заполошное щекочущее дыхание на губах. вдруг на его плечо осторожно ложится ладонь, принудительно вырывая из этого хрупкого момента. когда синеволосый недовольно оборачивается, в ушах стоит пронзительный звон. все вокруг тает. теплый оранжевый свет приглушается до ненастного полумрака, а перед глазами не порозовевшее лицо чайльда, а хмурое гадкое рагнвиндра. оно неприятно скрипит, словно матовая серая ваза с багряными астрами. — ты не мог найти момента получше? — язык поворачивается с трудом, и альберих понимает, что в нем внушительная доза горячительного. дилюк хмурится, распрямляясь и уводя руку: — тебе пора выметаться. кавалерист в недоумении обводит только что полную гостей таверну, но с осеком видит лишь пустые четырехногие стулья, примостившиеся подле квадратных столиков. он морщится, пытаясь переварить какую-либо информацию, что мало дается ему, учитывая его состояние. — а как же… — игнорируя насторожившийся взгляд рубиновых сверлящих глаз, мужчина поворачивается к спутнику, чье с ним воссоединение они и отмечали. однако снова промашка — стул рядом с ним пуст. альберих замирает, глотая слова. в голове начинают роиться, толкаясь и путаясь, мысли. он недоуменно косится на красноволосого, словно ища в нем поддержку. но тот, отчего-то стушевавшись, поджимает бескровные губы. — ты опять за старое, кэйя. отпусти ты уже, — в его голосе слышится отчаяние, он со вздохом просит старого товарища. — уже семь лет прошло, он не вернется. капитана словно огрели обухом разлезшегося волокнами бревна топора. в памяти мелькают картинки, все ускоряясь и вихрем разлетаясь по черепной коробке. грудь холодеет, а внутри все болезненно скручивается тугим жгутом. что? нет, не может быть. он точно помнит мило улыбающегося чайльда, помнит, как чуть не коснулся его потрескавшихся губ в тот вечер. где он? не было. ноги отнимаются от ужаса, а под ребрами что-то ломается. этого не было.