A Cold Freezin' Night

      Ветер был обжигающим, леденящий поток завивался вокруг крыши здания, подхватывая дым от сигареты Уилбура и пронося его по воздуху, цепляя край плаща мужчины, дуя в его сторону. Даже через толстый слой кожи и свитер, который он носил под ним, ночная температура была достаточной, что бы сделать попытки унять дрожь в костях напрасными. Пустыня становилась холодной ночью, но Уилбур стоял на крыше здания в Лас Невадас, его ступни находились достаточно близко к краю, что бы это можно было рассмотреть как опасность. Он оставил записку для Квакити в казино, зная, что совсем скоро другой мужчина найдет его, присоединившись к его созерцанию пейзажа, высоко, над тихими улицами.       Фактически, он не прислушивался к дуновению ветра, который разгуливал меж улиц, располагающихся под ним, вместо этого ожидая звука шагов позади, которые бы уведомляли о том, что дорогой Квакити последовал его указаниям, оставленным в записке. Уилбур не мог не усмехнуться при этой мысли, стоя уверенным в знании того, что Квакити пойдет по маленькому следу, указанному им. Это само по себе было слоем контроля, которым он теперь обладал, еще одной ниточкой, которую нужно было натянуть в этой паутине лжи, которую он так тщательно натянул до и после своей смерти.       Почти сама по себе его рука подобралась ко рту, поднимая сигарету в ней. Затянувшись, легкие наполнялись дымом, и Уилбур процветал от его горения. Именно в такие моменты он чувствовал себя как дома, в горении. Пепел покрывал его внутренности, никогда не покидая кровь, с того момента, когда страна, в которую он вложил всего себя, была разрушена его же рукой. С выдохом этот дым вышел обратно наружу— на вкус он был, как земля, которую он испачкал, как земля, которая уничтожена войной— соскальзывая с его языка между стиснутыми зубами, по-прежнему обнажая тихую ухмылку.       Уилбур предполагал, что его пребывание в Лимбо не было абсолютно бесполезным. В конце концов, это, по крайней мере, заставило его проявить терпение. Если он был способен ждать более десяти лет, в изоляции, ничего не делая, кроме как царапая стены и самого себя, без возможности умереть, находясь в ловушке этого вечного, казалось бы, ада? То время, которое потребовалось Квакити, что бы добраться до него, было ничем, по сравнению с ним, просто обрывками и крошками в необъятности того, чем, насколько он знал теперь, должно было быть время. В прошлой жизни, возможно, он был бы более беспокойным, разгневанным, ибо его моменты были потрачены впустую. Но это стоило того, и иногда приходилось идти на жертвы и компромиссы, что бы получить то, чего он хотел.       Звук позади вырвал Уилбура из его раздумий, он, слегка наклонив голову, что бы поглядеть на ночное небо, не удосужился приложить усилий, что бы оглянуться назад. Наконец. Компания для этой ледяной ночи, этой тьмы, которая, как бы он притворился, не заставила его лицо покраснеть. За румянец от холода не было стыдно, но Уилбур презирал то, насколько человечным это делало его в глазах остальных.       — Здравствуй, Квакити. Вижу, ты получил мою записку, —голос Уилбура был низким, тихим, немного хриплым. Несмотря на то, что было тихо, он знал, как это компенсировать, и знал, что это легко передавалось фигуре, теперь стоящей позади него.       — Знаешь, я мог бы убить тебя прямо сейчас. Стрела арбалета прямо между лопатками, этого хватит, чтобы сбить тебя с ног. Если бы ты не умер от этого, ты бы умер, когда упал на землю. В любом случае, я отправил бы тебя обратно в ад.       Это заставило сорваться небольшой смешок с губ Уилбура, просто, но итог этого действия указывал на то, что он был не совсем в своем уме. Он бросил остаток сигареты на землю, затушив её ногой. Единственным звуком в ночи, после того, как его смех снова исчезает в темноте, был только хруст под ногой, когда он повернулся и встретился лицом к лицу с Квакити, на мгновение раскинув руки в стороны.        — Но ты этого не сделаешь. Я слишком веселый!* Ну же, Квакити, знаешь, здесь было слишком дружелюбно без меня… Какая же жизнь без небольшого конфликта?       — Мирная. Вот какая, — в глазах молодого мужчины была ярость, из-за которой они почти светились. Это было захватывающе, больше, чем что-либо ещё, что, казалось бы, мог предложить этот мир. Уилбур хотел схватить этот гнев и исказить его, он хотел разорвать его на части и рассечь, разрывая нити эмоций, выставляя их на свет.       Терпение, ему нужно было помнить о терпении.       — Что мир когда-либо что-то делал для людей, как мы? Мы застреваем в нем, это мешает нашему потенциалу, мешает тому, чем мы могли бы быть, тому, что мы могли бы сделать. Что такое мир, как не затишье перед конфликтами? Это похоже на ожидание, Квакити, и я ждал более, чем достаточно, — в его словах был смех, насмешка, жертвой которой, он надеялся, станет Квакити. Этот разговор, хотя и был полон враждебности, все же показался Уилбуру слишком дружелюбным.       Он хотел, чтобы Квакити огрызнулся. Он хотел видеть, как этот гнев нарастает и разливается, он хотел почувствовать, как руки хватают его с угрозами, сковывая в мышцы, а пальцы дрожали от желания вернуть его в могилу, ногти впивались в желании причинить боль, убить, сделать что-то, чтобы просто заткнуть его.       Однажды Уилбур заставил смерть проглотить его, проткнуть его живот лезвием меча. Но на этот раз, стоя так близко к краю, ему просто захотелось попробовать его еще раз, почувствовать нежное прикосновение того, что теперь было старым другом.       Крыша, казалось, пошатнулась, когда Квакити подошел ближе, но Уилбур сдержался от того, что бы улыбнуться шире, ибо знал, наживка была схвачена. В конце концов, эти двое были соперниками и знали этот танец. С момента выборов до настоящего момента две стороны соревнуются друг с другом, две звезды вращаются по орбите из-за страха, что они могут разбиться и сгореть. Квакити, возможно, успокоился, когда тело Уилбура сгнило с землей, изящно разлагаясь и разрушаясь, но он не мог быть спокоен сейчас, когда бывший президент снова стоял на земле.       Уилбур смотрел ровно, пока другой мужчина приближался к нему, быстро отмечая напряжение в его плечах, взмах золотых крыльев за его спиной, контролируемую резкость, с которой он двигался, следя за своими движениями, чтобы не выйти из-под контроля. Все было целенаправленно, и ничто не привлекало Уилбура больше, чем мысль о том, чтобы все это разобрать на части, увидеть, как все распадается под его руками. Он мог сломать Квакити, если бы захотел. Ментально и физически. В конце концов, он был генералом на первой войне, и, несмотря на то, что ему, возможно, не хватало боевых навыков по сравнению с некоторыми другими, он не был лишен опыта. Сделай это правильно, и, ну… Темное пятно крови будет прекрасно смотреться в лунном свете, и тело быстро остынет от того, насколько всё ещё был холоден воздух вокруг них.       — Ты, похоже, не понимаешь, Уилбур, это моя страна, и в моей стране я не ищу конфликтов. Я видел, чем это кончается, ты продемонстрировал, чем это кончается. Может быть, ты доволен обломками того, что ты создал, но мое творение всё ещё существует, и я предпочел бы, что бы оно таковым и оставалось.       Прекрасно. Он добился успеха, что являлось его главной целью на данный момент. Здесь не было никакого гнусного плана, только скука и небольшое желание повеселиться.       — Не ври себе, Квакити. Ты смотришься не сильно хорошо таким образом, знаешь, — Уилбур осмотрел другого мужчину с головы до ног, делая свой жест достаточно очевидным, чтобы доказать свою точку зрения и, возможно, напомнить пару моментов из их прошлых встреч в Погтопии, — я знаю, как выглядит ложь, как никто другой, конечно, я знаю. И ты тоже. Скажи мне, сколько лжи тебе потребовалось рассказать Шлатту, пока ты не научился делать это так же хорошо?       Квакити зарычал, сокращая расстояние между ними, хватая Уилбура за отвороты его плаща, притягивая на свой уровень:       — Ты не посмеешь. Ты, блять, не посмеешь.       — Не посмею что? Быть правым? Потому что ты знаешь, что я прав. Если бы я был не прав, ты бы не был настолько зол…       Уилбур усмехнулся, глядя в глаза на против, наклоняясь на уровень стоящего рядом, прежде чем разразиться смехом. Его руки сжимали предплечья Квакити, ни одна из них не могла отпустить, не позволяя того, что бы другая взяла верх; это была судьба, с которой не один из них не соизволил бы согласиться.       — Нет, ты– ты не прав. Ты чертовски не прав, — злости, сотрясающей руки Квакити, было достаточно, что бы её можно ощутить на плаще Уилбура. И это было вполне достаточно для него, что бы продолжать.       — Разве? Или ты просто решил отдалиться от своих маленьких, счастливых отношений, потому что бы боялся того, кем мог бы стать, если бы позволил себе принять их? Я знал, что ты был уткой, Квакити, что я не думал, что ты курица–       Последние слова едва ли покинули его уста, перед тем, как Уилбура оттолкнули назад, каблуки его ботинок находились на краю крыши, ярость в глазах Квакити и его руках угрожала окончательно сбросить его.       — Не смей. Никогда. Втягивать их это. Или помоги мне, я отправлю тебя отсюда обратно в ад. Где ты должен был оставаться.       Несмотря на приближающуюся смерть прямо позади него, ухмылка Уилбура стала шире, и он притянул Квакити ближе к себе, отнимая одну руку от предплечья, чтобы схватить его за галстук, так что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.       — Так давай. Столкни меня. Я заберу тебя с собой, и тогда где мы оба окажемся? Однозначно распластанными на асфальте — он мрачно хмыкнул, его дыхание затуманивалось в холодном воздухе, напоминая о недавно выкуренной сигарете, — совет на будущее: есть угроза получше для человека, который уже был там, который уже умирал. Вопрос, который ты должен задать себе сейчас: а кому из нас есть что терять?       Квакити замолк, глаза искали уловку, или хотя бы то, что говорило о том, что это ловушка. Уилбур вспомнил, что когда-то его глаза казались теплыми, полными надежды на будущее и признательности всему вокруг. Но сейчас они были тяжелыми, словно уголь, один был затуманен из-за шрама, что покрывал лицо, оба окаменели от жестокости, из-за которой позвоночник высокого мужчины пронзила дрожь удовлетворения.       Со вздохом, от которого в воздухе образовалось ещё больше тумана в воздухе, Квакити сделал шаг назад, ставя их обоих в более устойчивую позицию.       — Я ненавижу тебя больше, чем можно выразить словами, но когда кто-нибудь убьет тебя снова, я знаю, что ты достаточно шоумен, что бы сделать из этого нечто большее, нежели просто падение на землю тихой ночью.       Возник момент созерцания, и Квакити сел на край крыши, свесив ноги, высоко над улицей внизу. Не оглядываясь назад, он похлопал по месту рядом, очевидно приглашая (и ожидая, как самонадеянно) Уилбура сесть рядом с ним. По крайней мере, это было более подходящим, чем чуть ли не быть сброшенным с края, поэтому Уилбур принял приглашение, слегка постукивая ногами по стене, когда он устроился.       — Что за изменение тона, м, Квакити?       Всё, что он получил — закатанные глаза и насмешка:       — Следи за словами, или я могу передумать.       Уилбур усмехнулся, тихонько посмеиваясь про себя над угрозой смерти, над обещанием вернуть его в Лимбо, которое раздражало его каждую секунду, которую он там провел. Когда он попал туда, станция была почти нетронутой и выглядела новой, как если бы её только что построили. Но тринадцать лет - это большой срок, и вокруг него всё начало разлагаться. Сначала это были трещины на стенах, которые распространялись и разветвлялись, прокрадываясь сквозь бетон, показывая только густую тьму за собой. Интерком начал издавать резкий треск, разбивая слова на слоги и искажая каждый звук, доносящийся через пустую станцию. Свет мерцает, а текст, прокручивающийся на точечной матрице то всплывает, то гаснет, проталкиваясь через след разрушения, настигшего его.       Это последовало за ним в мир живых. Ощущение гнили, пожирающей все, что ему когда-либо было дорого и разлетающейся вдребезги на соленой земле. Уилбур проснулся в стране, которую он построил из ничего, и он понял, каким безразличным он был на самом деле, чувствуя лишь облегчение и наслаждение от того, как её изодранный труп покоился в самом сердце земли. Обломки камней, что остались, больше не были для него ничем, оставшиеся кусочки символа, который служил для достижения определенной цели. Может быть, его чувства были связаны с его президентством, но источником было уважение к истории больше, чем к чему-либо ещё, врожденное стремление сохранить события, которые он вызвал взмахом руки. Можно сказать, нажатием кнопки.       — Уилбур?       Он чуть не подпрыгнул, испугавшись обращения Квакити. Уилбур взглянул в его сторону, встречаясь с глазами, в которых читалось замешательство и гнев, который пытался скрыть небольшую встревоженность. Кривая улыбка возникла на лице старшего, и он слегка покачал головой, словно желая очистить её от пыли.       — А, прости за это, Кью. Я немного потерялся в своих мыслях. О чем ты говорил?       Квакити вздохнул, опираясь руками на край здания. Холод явно грыз его, как бы сильно он не пытался подавить дрожь.       — Почему ты попросил встретить тебя здесь, Уилбур? Чего ты хочешь?       — Разве мне всегда обязательно чего-то хотеть? Всегда ли должна быть какая-то схема, какой-то план, что бы получить как можно больше... чего бы это ни было?       — Да. Ты доказал это.       Уилбур вздохнул, склоняя голову в неком согласии.       — Полагаю, это справедливо. Раньше тебя было так легко провести всего несколькими удачно подобранными словами и очаровательной улыбкой. Ты изменился, это хорошо.       Это был комплимент, но он был сказан с разочарованием и достаточным количеством кое-какой злобы, что бы его можно было принять за оскорбление.       — Ответь на чертов вопрос, Сут. Чего ты хочешь? Почему ты здесь?       — Я всего лишь хотел увидеть тебя, — ложь. — Это всё, правда, — он уже обнаружил слабые места в системе безопасности Лас Невада, — я не хочу ничего от тебя прямо сейчас, не могут ли старые соперники просто провести тихую ночь вместе, хотя бы раз?       Квакити, возможно, и научился легко распознавать ложь, но Уилбур был чертовски хорошим актером. Он знал, как фальсифицировать выражение лица, он знал, как изменить интонацию своих слов, чтобы создать фасад того, кем он был на самом деле и чего он действительно хотел. В конце концов, ему удавалось убеждать людей в своей стабильности на протяжении всего времени, пока он был президентом.       Он до сих пор помнил те ночи, когда у него не было сил даже снять форму. Когда он сворачивался клубком на своей кровати, пытаясь избавиться от мыслей, которые его мучили, которые подначивали делать те плохие вещи, на которые он был способен. Вес меча в ладони был ничем иным, как возможностью пырнуть Томми в спину, погрузить лезвие внутрь, просто, что бы посмотреть, как это будет выглядеть. Моменты с Туббо нужно было проводить держа руки как можно дальше от топора, ибо он не мог ничего сделать с желанием проломить им череп мальчика.       Так было со всеми; Ники, Джек, Эрет, даже Фанди, его собственный сын. Конечно, он никогда ничего такого не делал, но он не мог ничего поделать с призрачным ощущением крови, покрывающей его руки. Смерти, которые никогда не случались, но мысли о которых посещали его разум больше, чем он мог сосчитать. Когда он проиграл выборы... Когда на его страну плюнули и разбили? Не было возможности всё вернуть. Было только приуменьшение фарса и показ небольшой истины.       — Мы не проводили время вместе с тех пор, как прятались.       Ещё раз, Квакити вернул его в реальность.       — Меня не было в живых с тех пор, как мы прятались. Действительно ли всё настолько изменилось, что теперь это невозможно?       Вопрос висел между ними не больше, чем требовалось. Насколько сильно всё изменилось? Было так много вещей, которые направляли их новыми путями. И все же они вернулись друг к другу, к политическому соперничеству, которое изначально было искрой между ними. Петля, так сказать, путешествия была долгой, и закончилась в месте совершенно отличном от того, где она начиналась, где признаки вынужденной вежливости стали выглядеть более знакомыми, где они боролись за контроль над землей, которую они отказывались делить.       — Изменилось. Ты сошел с ума и умер. Я выжил и построил собственную страну, своё собственное творение. А что у тебя есть, Уилбур? Что у тебя осталось?       Уилбур посмотрел на Квакити, действительно взглянул на него на мгновение. В его глазах вспыхнул новый огонь, существование которого нельзя было отрицать, решимость, столь новая для человека, которого он оставил. Старого Квакити было легко сломать, хотя он и утверждал, что не бесхребетный, и всё же цеплялся за человека у власти, что бы ухватить и свою часть.       Но больше нет.       И Уилбуру нравилось это. Это пламя было вызовом, желанием сжечь себя на этом огне, схватить Квакити и никогда не отпускать, просто чтобы посмотреть, что произойдет. Они вдвоем раньше проводили достаточно времени вместе– день рождения Ники, безусловно, был запоминающейся ночью,– но теперь всё было новым. Квакити обладал силой, которую так долго жаждал, а Уилбур... Ну, Лимбо точно не оставило без изменений.       — Я. Моё наследие. Я построил то, чего, может, больше уже и нет, но это никогда не будет забыто. Если Л'мэнберг – это просто воспоминание, то оно чертовски сильное. Я незабываем, Квакити. Я сделал то, что никогда не будет стерто из истории.       — Это всё, чем ты являешься, всего лишь историческая фигура? Немного низко, как по мне.       Это вызвало в нем всплеск гнева, который, к сожалению, промелькнул на его лице, прежде чем Уилбур успел его подавить. Он ненавидел мысль о том, что он может быть менее значителен. Мысль о том, что он мог бы потерпеть неудачу, что у него могло бы не быть всего этого. Этого никогда не было бы достаточно, никогда не было бы завершенным. Он навсегда остался бы сломленным, плавающим в небытии, несмотря на всё, что происходило в окружающем его мире.       Со стороны Уилбура поспешно послышался смех, прикрывая раздражение.       — Знаешь, иногда ты немного невыносим, Квакити.       — Кто бы говорил, — ответ был быстрым, мгновенным, — я имею ввиду, ты себя видел?       — К сожалению, да. Будешь сигарету?       Квакити моргнул. Изменение интонации сбило его с толку, и Уилбур не мог не гордиться этим. Непредсказуемость была его броней, хаос - его мечом. Лезвие, которое убило его, было выковано, чтобы положить конец его энтропии. Возможно, немного драматично думать о простом моменте, но во внутреннем монологе было наслаждение.       Между пальцами Уилбур держал ранее упомянутою сигарету, протягивая её Квакити. Он осторожно взял её, кладя между губ, глядя на Уилбура в неком замешательстве.       — Спасибо... Наверное.       Уилбур усмехнулся, вытаскивая из кармана зажигалку. О, но есть гораздо более интересный способ сделать это… Не так ли? Прежде чем Квакити успел среагировать, Уилбур обвил рукой его шею сзади, притянув к себе, в то время, как подставил зажигалку к концу сигареты, едва не задев кожу на лице Квакити.       Моменты паники и страха, которые светились в глазах Квакити, были большей наградой, чем Уилбур мог бы просить. Ему нравилось это, видеть реакцию, которую он мог вызвать из другого мужчины всего несколькими небольшими действиями.       — Что за хуйня, Уилбур? Что за хрень ты творишь?       Уилбур только рассмеялся, неосторожно крутя зажигалку меж пальцами, едва позволяя пламени опалить его. Это было прекрасно, насколько близко к самоуничтожению он находился. Как огонь был таким ярким, и ему хотелось прижать его к плоти– своей собственной, чужой, это не имело значения— что бы увидеть, как он будет гореть, плавиться и пузыриться, красным, розовым, и белым, вместе с криком и рыданием.       — Расслабься, Кью! Успокойся, я не причинил тебе никакого вреда, мог, но не причинил.       Квакити нахмурился, но ничего не сделал, чтобы отодвинуться, и ничего не сделал, чтобы вытащить (теперь уже зажженную) сигарету изо рта. Во всяком случае… Уилбур почти почувствовал, как он придвинулся ближе, желая избежать укуса холодного ночного воздуха.       Был момент тишины, достаточно долгий, что бы завершить разговор, достаточно, что бы разрушить то, что повисло между ними.       — А ты бы что-то сделал?       — М?       — Причинил бы мне вред. Ты бы сделал это? Ты не был особо осторожен.       Уилбур посмеялся снова, это начинало быть закономерным, но на этот раз чуть более тихо. Больше самому себе, чем из-за чего-либо ещё. Мягкий смешок, милый, если бы не его причина.       — Может быть, не сегодня ночью. Но, может быть, я бы что-то и сделал. Я думал об этом, конечно, думал. Ох, Квакити, я думал о том, что бы сделать больно каждому, с кем я когда-либо вступал в контакт, — в конце его голос стал хриплым, низким и был почти похож на рычание. Каждое слово вырывалось из него, как признание, словно он изливал душу тому, кто находился выше, а не тому, кто мог ходить с титулом монстра так же, как и он сам.       В глазах Квакити было что-то, что Уилбур не мог объяснить. Был страх, было беспокойство, было то изменение, которое всегда должно было присутствовать, если бы кто-то вам сказал, что думает о том, что бы вызвать у вас агонию. Однако, под этим было тепло. Не тепло огня, не тепло объятия, а тепло крови, пролитой на снег. Тепло огня и его жар обжигают руку, тянущуюся к утешению, обжигая того, кто мало о чем просил.       Решительность. Желание. Жадность. Мелочность.       Всё это было в глазах Квакити, и Уилбуру никогда не было достаточно, он хотел большего, он хотел всего. Шрам, пересекающий половину лица мужчины, только усиливал это, что-то, что Уилбур мог обхватить руками и потянуть, проникая в свой разум и выбирая части, некоторые он хотел препарировать и исследовать.       — Что тебе здесь нужно, Уилбур? Какая у тебя цель?       Длинные, тонкие, подвижные пальцы вытащили сигарету изо рта Квакити, и Уилбур положил её в свой, глубоко затянувшись, после чего выдохнув дым в лицо другого мужчины, ухмыляясь, пока тот морщил нос, пытаясь притвориться, что не вдохнул это тоже.       — Ох, Алекс, — глаза Квакити расширились при упоминании его имени, — Алекс, мне нужно всё, но ты пока не знаешь деталей. Так не интересно, то, как ты играешь в эту игру. Алекс, ты азартный человек, так сделай же ставку.       Их лица находились в нескольких дюймах друг от друга, и Квакити ничего не сделал, чтобы изменить это, когда Уилбур сунул сигарету обратно в рот другому мужчине, тяжелый взгляд поверх напряженной улыбки, щеки красные от холода и от… чего бы это ни было. То, что протекало каскадом между ними двумя, разбивалась и сливалась снова, болтаясь после дней, проведенных в Погтопии, в ущелье, под каменными арками. Теперь он ожил, как и Уилбур, и его сердце забилось быстрее, больше не неподвижное и разлагающееся. Темп соответствовал ритму, который они установили вдвоем, – неистовым маршем соревнования и соперничества, ненависти и, осмелюсь сказать, случайной любви.       — Но сегодня ночью, Уил. Для чего ты на самом деле здесь сегодня ночью? Я не верю в твою "безобидную" чушь, — тон был почти шепотом, выдавленным, когда его дыхание коснулось лица Уилбура, рассекая жар в ночном воздухе.       Уилбур был достаточно мерзавцем, чтобы признаться себе, что сила, которой он обладал здесь, послала по его спине удар электрическим током, который потребовал большего, чем он планировал сегодня вечером. Ему пришлось играть в долгую игру, он хотел вытащить это, как ириску, растягивая опыт и наматывая его на пальцы.       — Я просто хотел посмотреть, что ты будешь делать, — его голос был таким же тихим, но не мягким, как гравий, который был естественным для него, как то, что можно было принять за мягкость, — я хотел посмотреть, как ты отреагируешь. Я хотел посмотреть, что я могу сделать с тобой.       — Ты, черт возьми, сошел с ума.       — И я горжусь этим.       Через пару секунд Квакити прервал зрительный контакт, отчаянно пытаясь отвернуться, вместо этого глядя в темноту, окутывающую их, затягиваясь сигаретой; дым смешался с теплом его дыхания, он вырвался из его зубов, обжигая его горло, что, насколько знал Уилбур, было успокаивающе, он чувствовал себя так же дома в самоуничтожении.        — Уилбур, однажды ты снова упадешь. Ты умирал раньше. Пройдет ещё немного времени, прежде чем кто-нибудь отправит тебя обратно.       — И этим кем-то будешь ты?       — Может быть. Если до этого дойдет.              — Однажды, Алекс, я разберу тебя на части. Я разберу всё, из чего ты сделан и посмотрю на части, разложенные аккуратными столбцами и рядами. Может быть, тогда я буду знать, что с тобой делать, когда ты будешь раздавлен под моими руками, — он сказал это так спокойно, что ему было не над чем даже думать. Только факты, чтобы сообщить, наблюдая за реакцией.        Квакити только открыл рот, что бы ответить, как Уилбур встал, прежде чем какие-либо слова смогли покинуть его уста, стряхивая грязь с плаща. Носок его ботинка всё ещё свисал с края, пока он смотрел вниз, спокойствие темноты манило его с распростертыми объятиями. Однако, не сейчас. В конце концов, у него будет достаточно времени, но теперь он должен был остаться в мире, в который вернулся.       — С тобой было приятно провести время, Квакити, мы должны делать это почаще.       Почувствовав слабый ветерок, пронизывающий его плащ, Уилбур исчез. Руки засунуты в карманы, лицо приподнято, чтобы смотреть на звезды, пока его ступни сталкивались с крышей. Оставив Квакити позади, замерзшего, сидящего на краю дома в стране, которую он построил с нуля.       Что за подражатель.       И Уилбур Сут ушел.