A Cold Freezin' Night

      Прошло почти три недели, а Квакити все ещё не переставал думать о долбаном Уилбуре Суте. Задача не из легких даже при типичных обстоятельствах, поскольку другой мужчина решил, что какое-то "дружеское соревнование" будет полезно для них обоих, и каждый раз, когда он видел его, он ощущал бельмо на глазу от фургона с гамбургерами, пылая воспоминаниями о нем, время, проведенное с человеком, который построил его.       Он слишком ясно помнит горячее дыхание той холодной ночи, обжигающую руку Уилбура, его зажигалку, его смех, его усмешку, его багровые глаза. Все, что было опалено Уилбуром Сутом, растопило его и разорвало на части. Квакити научился стоять на своем, он научился предлагать в ответ только вежливое обаяние и спокойную уравновешенность, но что-то в Уилбуре… Это его расстроило. Вытащив веревку из куклы, которую он сделал из себя, и распутал все это, конечности упали на землю, когда открылось все, что было внутри: просто пустое пространство и слабо бьющееся сердце.       Когда Уилбур вытащил– ловкими пальцами, длинными и холодными– сигарету из губ Квакити и сунул ее между своими, Квакити не знал, хотел ли он ударить его или поцеловать. Может быть, и то и другое, может, он хотел увидеть, как кровь течет из его носа, а затем попробовать ее на вкус, прижав лица друг к другу.       У них двоих была не любовь, это никогда не было любовью. Даже в Погтопии… это было чем-то, чтобы скоротать время, по крайней мере, для Уилбура. Он не понимал, что у него на уме другие вещи, он заканчивал разговор угрозой взрыва, его пальцы дергались от желания разрушить и убить, когда они не притягивали его ближе. Так они жили тогда и сейчас. Выдавливание капель привязанности– увлечения– из насилия и разрушения. Красота заключалась в том, что все вокруг них рушилось, и это была слава, которую они нашли друг в друге, застряв в середине войны.       И сейчас... Сейчас... У Уилбура должно было быть больше мотивов, чем он предполагал, у него всегда было по крайней мере три сценария, намотанных вокруг его пальцев, натягивая их, чтобы разрезать попавших под перекрёстный огонь, сети из колючей проволоки разрывали плоть прохожего. На этот раз Квакити решил быть не просто одним из прохожих, он хотел быть на переднем плане. Если бы Уилбур причинил ему боль, если бы он хотел его уничтожить, это было бы не с помощью схемы, вращаемой на лезвии... Это было бы с рукой, вонзающей кинжал ему в грудь, это было бы лицом к лицу, со смехом и ухмылкой, это было бы силой самоуничтожения друг друга и жадности.       Лучшим топливом для костра был алкоголь, и Квакити чуть ли не утопал в нём, один в тускло освещенном казино. Независимо от того, сколько повреждений он нанес своему мозгу, он не мог избавиться от этого высокого ублюдка, но он не собирался сдаваться. Даже если напитки, казалось, вытягивали из него эту сентиментальную сторону, это, казалось, заставляло его задуматься, как Уилбур выполнит свое обещание разобрать его на части.       Боже, быть разорванным на части сейчас звучит привлекательно. Все, что не было этим, эта бессмысленная жизнь, которую он вел, дни, окрашенные только бизнесом и сделками, в то время как остальная часть Лас Невадас была создана, была испорчена присутствием Уилбура на его границе. Всегда там, всегда тяжело; казалось, что он дышит на страну, тяжелыми руками, желая зарыться разорвать на части ещё одну нацию.       Дверь открылась с... Не хлопком, но и не без излишеств.       Со стороны входа послышался тихий свист.       — Квакити, я думаю, ты достиг бы того же эффекта намного быстрее, если бы просто использовал транквилизатор для лошадей.       Конечно. Конечно. Кто бы это был ещё, если не тот человек, которого он пытался забыть? Квакити застонал, безвольно упав головой на стойку бара. Это было на мгновение дольше, чем нужно, когда он снова поднял взгляд, глядя на Уилбура, черт возьми, Сута, гордо стоящего в дверях своего казино.       — Как ты вообще сюда попал? Дверь была закрыта?       Уилбур усмехнулся самому себе, восприняв ответ как приглашение пройти дальше вперед, чем он, безусловно, не являлся. Он неопределенно взмахнул рукой, с которой свисали несколько тонких полосок металла:        — Взломал замок. Твоя охрана здесь действительно дерьмо. Для человека, который, кажется, так сильно гордится всем этим... Ты даже не препятствуешь конкуренции.       — Какого хуя ты здесь делаешь.       — Кроме того, что бы продемонстрировать тебе, что я могу? Я думал, мы могли бы... Наверстать упущенное, после того, как мы в последний раз встречались.       — Блять... Ладно. Неважно. Если ты настаиваешь. Но не здесь. Просто... Ох, неважно, хрен с ним. Следуй за мной, пойдем на улицу.       Он не смотрел, не мог смотреть, вместо этого посмотрел на заднюю дверь, когда услышал слабое царапание, когда Уилбур рассеянно постучал по одному из табуретов в баре, не заботясь о препятствии на своем пути, единственном предупреждении, кроме свиста позади него, тепла человека, стоящего слишком близко. Но если он заметил это, Уилбур выиграл. Если он признает попытки этого ублюдка добраться до него… Нет. Он не мог сдаться, по крайней мере, пока.       Сосредоточив одну ногу впереди другой, Квакити не стал держать за собой дверь открытой, просто предполагая, что Уилбур последует за ним. Если нет, тем лучше. Пространство за казино не использовалось, узкий переулок из цемента и камня, который в конечном итоге использовался для хранения вещей, но в настоящее время пуст. Как только он покинул тяжелый воздух казино, ему казалось, будто воздух протолкнулся в легкие, холод ночи ударил его по лицу и рукам, почти настолько, что ему захотелось развернуться там, и остаться там, где было тепло. Однако, слишком тепло, и Уилбур уже шел за ним, возвышаясь сзади. Какого черта этот ублюдок такой высокий, он никогда не узнает...       Как только они оба ступили в темноту ночи, Квакити повернулся, его лицо исказилось хмурым взглядом, когда он посмотрел на Уилбура, который все еще улыбался этой долбаной ухмылкой; это была ухмылка, которая заставляла его выглядеть так, будто его ничего не заботило в этом мире, та, которая могла выплевывать сладкие слова так же легко, как могла откашливать искаженное кудахтанье, та, которая произносила президентские речи, и та, которая просила о его собственной смерти от меча своего отца.       — Что конкретно ты хотел наверстать, Уилбур?       Другой мужчина мягко посмеялся, и Квакити ненавидел то, насколько он любил этот смех, потому что Боже, он ненавидел того, кому этот смех принадлежал. Это было неприятно, но только потому, что он заставлял себя так думать... А если ему это нравилось? Это было бы то же самое, что и написать собственный некролог.       — Ох, знаешь. Мы особо не разговаривали с того момента. Я скучал по тебе, — в конце его заявления было слышно достаточно насмешек, чтобы Квакити стиснул зубы, сдерживая себя от желания ударить Уилбура в лицо. Блеск в его глазах сделал это еще более ясным; Уилбур никогда ни в ком не нуждался, он не скучал по нему. Но он хотел увидеть реакцию, он хотел воспользоваться (довольно очевидным) одиночеством Квакити и просто посмотреть, что из этого выйдет. Выблядок.       Квакити ни в коем случае бы не позволил получать ему то, чего он хотел, предлагая только насмешку и закатанные глаза.       — Мы недавно разговаривали, включая всю эту твою... чушь с фургоном с бургерами.       — Но это другое! Это бизнес, Квакити, но конечно, ты этого не понимаешь. Ты имел дело со своей долей бизнеса, да и с бизнесменами в этом отношении.       Давление не прекращалось, и намек на Шлатта не остался незамеченым. Но в прошлый раз, когда Квакити попытался отреагировать резкими словами и более резкими действиями, его голова закрутилась достаточно быстро, и Уилбур сохранил преимущество, оставив его потерянным. Это чувство слишком часто заражало его от рук некоего мистера Сута; он окажется в ловушке паутины, которую он пытался использовать и тянул так и так, пока он не станет подчиняться планам Уилбура и каким-то образом не поверит, что эти идеи изначально принадлежали ему.       Это было ужасно, это было отвратительно, и, что хуже всего, это было великолепно.       Кем бы ни был Уилбур– бог знает, что в этот момент его едва ли можно было назвать человеком– он был ужасен, он был манящим, от него горло наполнялось желчью, а затем он заставлял вас следовать каждому его предложению.       Однако это было тогда, и теперь Квакити больше не был любителем. Или, по крайней мере, он на это надеялся, поскольку блеск в глазах Уилбура сиял ярко-красным в лунном свете, багровым, как пролитая кровь, ярким, как биение сердца, и столь же пронзительным, как нож, пронизывающий каждую кость его грудной клетки, когда он сцарапывал осколки с твердой поверхности, разбивая его на осколки.       — Заткнись. Так это что, социальный визит?       — В каком-то смысле! Я хотел проверить как ты, Квакити, я хотел посмотреть, как проходит мое соревнование...       Это было спрятано, подумал Квакити, за всеми этими невыносимо хорошо сложенными деталями. Было скрыто то, насколько ужасен Уилбур был на самом деле. После пробуждения из мертвых его лицо было покрыто швами, а его склонность возвышаться над большинством людей, с которыми он разговаривал, не могла не пугать.       Но настоящий испуг скрывался за его взглядом. Это было что-то бесчеловечное, что-то настолько беспорядочное, что Квакити никак не мог понять, если бы он все еще ценил свое здравомыслие. Что, вопреки некоторым слухам, он и делал. Этот кровоточащий красный цвет, который практически светился изнутри, огонь в рубине, вершина маяка сигнализирует кому-то– кому угодно– подплыть ближе к опасному берегу.       Наступила тишина, прерывающаяся только звуками ночи, фонтаном, слабо плещущимся во дворе по улице, сверчками, выскакивающими из кустов.       Квакити вздохнул.       Быть дружелюбным не сработало бы ни для кого из них, здесь.       — Ты болен, Уилбур.       — Я что?       — Ты болен. Ты как инфекция. Всё, чего ты касаешься крошиться на части. Всё, на земле или в огне. Потому что ты не можешь выдержать не контролируя что-то хотя бы на секунду. Ты хотя бы понимаешь это? Насколько твой мозг проёбан? Ты потратил сколько-то там времени там, где ты был, и ты вернулся, и ты такой же, как и был! Какого хуя ты не изменился? Попробуй стать лучше? Что-нибудь? Хотя бы, блять, ради Томми, если не ради чего-либо другого.       Раздался последний крик Квакити. Он даже не понимал, что почти кричал. Тишина.       Уилбур больше не улыбался.       Вместо этого он посмотрел вниз на Квакити, его взгляд был холоден, огонь был всё ещё здесь, но он застыл на месте. Он чувствовал, как его горло сжимается от сожаления, не зная, что будет дальше. Раньше они много спорили, но редко это становилось настолько… личным.       Уилбур сделал шаг вперед.       Квакити почувствовал, как его спина уперлась в каменную стену, и только потом понял, что отступил слишком много.       — Алекс. — Он содрогнулся от того, каким тоном было сказано его имя. Низкий и угрожающий хрип, вырвавшийся из горла Уилбура, поскольку он всё ещё был нечитаем, образ самого ужаса, каждое слово, анализируемое Квакити, было совершенно правильным.       — Алекс, вот кое-что, что ты должен знать. Посмотри на меня. Я прекрасно знаю о всем, что происходит в моей голове. Но твоя проблема в том, что ты не знаешь. Ты, блять, не имеешь не единого представления, на что я могу быть способен, если позволю себе. Ради Томми? Это не ради чего-либо, — он указал на нацию, окружающую их, — что сейчас происходит. Ты ходишь по тонкому льду, Алекс. Ты понял меня?       Всё, что он мог сделать – кивнуть, застрявши у стены с Уилбуром, находящимся в дюймах от него, наклонившимся достаточно, что бы Квакити мог ощутить тепло его дыхания на своем лице, когда Уилбур выплёвывал ядовитые слова, наполненные угрозами, в которых он был уверен, что Уилбур мог бы– и сделал бы– их реальными, если бы ему представилась такая возможность. Для него всё было временным, вечными были только огонь и сера, само разрушение и удовольствие, найденное во всем, что приближалось к концу.       Это было так, если бы переключатель щелкнул с его подтверждением понимания, и Уилбур мгновенно просветлел, а улыбка вернулась– хотя теперь она не сильно достигал его глаз, как раньше.       — Прекрасно! Рад, что мы пришли к согласию здесь. А теперь, удели мне минутку. Как ты?       Примечательно, что Уилбур не отступал после своих угроз, все еще находясь на некомфортно близком расстоянии. Но Квакити не мог найти в себе силы двигаться, оттолкнуть Уилбура, сделать что-либо, кроме отчаянной попытки удержать свой разум от блуждания к тому, как это взаимодействие теоретически могло развиваться.       — Нормально. Я в порядке. Было лучше, пока ты не пришел, и не начал играться с вещами, которые у меня уже были под контролем. У тебя был целый мир, что бы вернуться, и ты решил прийти сюда. Ко мне. Почему?       — Потому что ты теперь другой, Квакити. Теперь ты нечто большее. Тебе нужно было стать чем-то большим, чтобы управлять страной, я достаточно об этом знаю. Ты был маленьким, ты был слабым, ты позволял наступать на себя. Я хотел увидеть, каким ты был, когда я вернусь.       Рука Уилбура быстро поднялась, пальцы грубо обвились вокруг челюсти Квакити, склонив голову набок, в то время как эти пронзительные багровые глаза бегали вверх и вниз по шраму, испортившего Квакити.       Хватка почти оставляла синяки, чертовски неудобно, но он не отстранился. Вероятно, он мог бы это сделать, однако это была игра на то, ослабит ли Уилбур хватку или нет.       Судя по взгляду, который промелькнул на лице Уилбура, и быстрому бегу его глаз, когда он изучал другого мужчину, он так же осознавал их близость, как и Квакити. Едва ли несколько дюймов разделяло их, воздух между плотью согревался в пространстве ночного холода, изолируя их момент в пузыре тепла, огня и жизни.       Квакити прочистил горло, все еще отклоняя голову от хватки Уилбура.       — Много людей изменилось, почему я? Ты мог пойти к кому-либо другому, кого знал раньше.       Голос Уилбура был хриплым, шепотом, наклонив голову, когда он притянул его ближе, тихо говоря ему на ухо. Секрет, почти. Гравий вырвался из его горла, и Квакити чуть не поежился, что-то в самом тоне казалось непостоянным.       — Потому что я всегда был очарован тобой, Квакити. Раньше ты был немного скучным, но у тебя был потенциал. А теперь я смотрю на тебя и вижу человека, который знает, чего хочет. Я найду то, что ты хочешь, Квакити, и, черт возьми, уничтожу это. Я возьму твои цели и разорву их, а тебя заставлю собирать их вместе. Я погублю тебя, и позволю тебе слабо сшить все, что я оставлю, обратно воедино.       — Ты угрожаешь мне? — Квакити притворился, что его голос совсем не дрожал.       — Нет, нет, мне не нужно использовать угрозы. Угрозы звучат так: если ты не сделаешь этого, я сделаю то. А это обещание. Я собираюсь уничтожить тебя, и я собираюсь чертовски хорошо провести время, делая это, — слова проплывали в пространстве между ними на мгновение, и Уилбур отступил, недостаточно для того, чтобы его хватка ослабла, но достаточно, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза.       Квакити понятия не имел, что Уилбур мог видеть в его глазах, но он мог видеть пылающий малиновый цвет, который служил оправданием для души, которая все еще была у его жалкого "я". Взгляд, который сканировал его, рассматривая каждую деталь и вскрывая кожу, оставляя его плоть и разум открытыми, чтобы их можно было легко исследовать. Это приводило его в восторг, как бы он ни ненавидел это признавать, думая, на что способен Уилбур, если он приложит все усилия; огонь и боль танцевали в этом легком выражении лица, просто адские глаза его глаз были воротами к чему-то, что манило в себе, хотело, чтобы он упал с неба и погрузился в неизвестность внизу.       И, боже, Квакити захотелось погнаться за этим.       Немногие вещи когда-либо вызывали у него этот катящийся шок, смесь страха, жадности и чистого любопытства по поводу того, что произойдет, если они оба позволят себе уйти, проклиная последствия.       Может быть, это не повредит – просто посмотреть на то, что произойдет. Зная Уилбура– а он действительно знал Уилбура, по крайней мере, он надеялся,– все, что произойдет сегодня вечером, будет не чем иным, как подготовкой к более поздним событиям, предвещающим в реальном времени, как сюжет разворачивается вокруг них.       Хуй с ним.       — Тогда давай. Сделай всё, на что способен.       Воздух между ними сгущался, напряжение витало в пространстве, оно было и раньше, но теперь двигалось и растягивалось, сближая их. Челюсть Квакити все еще была в руках Уилбура, голова неуклюже поднята вверх, чтобы смотреть в глаза более высокому мужчине.       Момент тишины, и Уилбур поцеловал его.       Ничего в этом не было нежным или добрым. Квакити потянуло вперед, его дыхание перехватило, когда он в ответ случайно положил руку на плечо Уилбура. Пальцы, впившиеся в его челюсть, все еще были непоколебимыми, если теперь не сильнее, и Квакити не смог сдержать небольшого вздоха, который он издал, когда Уилбур надавил на него.       Его лицо горело от жара; это был жар от близости, гнева и любви, из-за того, что там между ними, черт возьми, происходило, из-за сильного холода, неспособного полностью достичь его. Свободная рука Уилбура уперлась в стену рядом с его головой, когда он еще больше наклонился, создавая иллюзию ловушки, в которую заключен Квакити.       Через секунду, через жизнь, через мгновение, через вечность, Уилбур ненадолго отстранился, его глаза блеснули чем-то острым.       — Эй, Алекс? Как дела?       — Ой, заткнись, гребаный засранец.       Это вызвало смех, хихиканье Уилбура прорезало пространство между ними, его дыхание застыло на лице Квакити. Все в нем казалось острым, опасным… Так было всегда, но что-то изменилось, когда он выбрался из Лимбо и снова увидел солнце.       Но когда рука Уилбура соскользнула с его челюсти и вместо этого запустила пальцы в его волосы, Квакити решил, что в данный момент ему, на самом деле, наплевать.       Он открыл рот, чтобы сказать что-то в ответ, но, прежде чем он успел произнести хоть что-то, Уилбур снова целовал его, рука в его волосах одновременно притягивала его ближе и прижимала к стене; его спина была прижата к камню, и мысль о том, что его рубашка пачкается, на мгновение промелькнула у него в голове. Но для этого не было времени, потому что язык Уилбура проник в его рот, и Квакити застонал, отчаяние кусало его в поцелуе зубов, языка, голода и ярости.       Здесь не было ни нежности, ни привязанности. Только жгучая жара, которая связала их обоих вместе через это действие самоуничтожения. Он растапливал Квакити, как воск, бездумно наклоняясь к Уилбуру, к тому аду, который, несомненно, разорвал бы его на части, медленно разрывая на куски и разлетаясь по ветру. Уилбуру это понравится, конечно, ему понравится, и Квакити начал думать, что, возможно, он и сам не будет возражать, если это исходило от человека, который в настоящее время бессмысленно его целует.       Его рука крепче сжала плечо Уилбура, царапая пальцами гладкую кожу; он был покрыт каскадом царапин и слез, которые были почти сшиты вместе, ожогов и шрамов, которые покрывали плащ и, как можно предположить, покрывали и человека, носящего его. Пальцы вплетались в густые вьющиеся каштановые волосы и тянули. Уилбур издал звук в рот Квакити, низкий грохот, который вызвал дрожь по спине Квакити, и он чуть не рухнул на более высокую фигуру.       Это было раем. Это было адом. Чистилище.       Оба они уже умирали раньше, Уилбур, конечно, навсегда, и искра этого адреналина была на переднем крае его разума, электрический гул, который сказал ему, насколько он был близок к монстру, к тому, кто мог убить его, даже не взглянув и не заботясь об этом. Это было восхитительно - танцевать с дьяволом и чувствовать себя живым ради него.       Уилбур прикусил его губу, и Квакити почувствовал вкус крови.       Металлический привкус обострил его чувства, легкомысленность от почти головокружительного риска всего этого… Чем бы это ни было. Ощущение собственной крови во рту, ощущение слёз на коже и осознание того, насколько большим это могло быть, если бы злодей за которого он отчаянно цеплялся, был в настроении.       После ранения не было утешения, во всяком случае, это сделало Уилбура более жестоким, сила, с которой он ударил Квакити головой о стену. Даже боль от этого притупилась, не на чем сосредоточиться в свете всего остального, что он чувствовал, ощущения потрескивали по его нервам и замыкали мозг, когда Уилбур снова укусил, рыча в рот. Глубокий шум, исходивший из его груди, тот, который Квакити мог ощущать собственным торсом, движение и грохот соответствовали его сердцебиению.       Это было животно, зверино, полно гнева и эмоций, которые оба подавляли слишком долго, но будут продолжать еще долго после этого, потому что день, который они отпустят, станет днем, когда мир сгорит вокруг них. И это было бы красиво. Славный конец, что-то подходящее для них. Драматический, зрелищный, достойный финал.       Вернувшись к обстоятельствам, он был почти безвольным, держась вертикально, держась руками за Уилбура и стену, к которой он был прижат, его собственная кровь текла по его лицу, размазывалась по лицу Уилбура. Он пылал, это был ужасно, это было горячо– боже, это было горячо– и это было всё, что разбивало его, ломало, раздирало его до самого необходимого и, кроме того, разрезало его на осколки, а останки оставались гнить вместе с зубами, языком, теплом и–       И Уилбур отстранился.       На его лице появилась улыбка, эта постоянная ухмылка, и у Квакити перехватило дыхание, когда он увидел, как кровь залила его зубы и размазалась по его рту и щеке. Одна рука все еще прижимала Квакити к стене, прижимая ладонь к его сердцу.       — Что ж. Думаю, сейчас моё время уходить. Хорошей ночи, Квакити. Увидимся позже.       Резко. Внезапно. Оставив его задыхаться и замерзать в ночи. Уилбур развернулся и зашагал прочь, сохраняя самообладание, его руки были аккуратно засунуты в карманы, чтобы защититься от холодного воздуха вокруг него.       Не имея ничего, на что бы он мог опереться, Квакити соскользнул на колени, глядя в том направлении, куда вошел Уилбур. Мужчина ни разу не оглянулся, ни разу после того, как исчез из поля зрения.       Что-то порвалось, что-то разорвало Квакити в груди. В его памяти остались слова, прозвучавшие несколько недель назад.       "Однажды, Алекс, я разберу тебя на части. Я разберу всё, из чего ты сделан и посмотрю на части, разложенные аккуратными столбцами и рядами. Может быть, тогда я буду знать, что с тобой делать, когда ты будешь раздавлен под моими руками"       Капля крови упала c уголка рта Квакити и приземлилась на землю.       И он был один. Снова.