улыбка в преисподнюю

— я был с ними год.

— а потом?

— не сложилось.

год. год, когда каждый вечер — полбутылки виски. а фолианты о мифологии — легкое чтение на ночь. год, когда любая строчка, где может, только может появиться ответ, отдается в груди тоскливо сжимающим а вдруг, горько-сладким а если. год, за который родные ноты highway to hell, demon fire и rock or bust ни разу не коснулись уставшего слуха, не пробились через гул, поднимающийся от недосыпания. это все — лишь бы не трогать, не трогать, избежать. год, который в немыслимое количество раз труднее, чем прыгать по краю ямы смерти. дурацкая ассоциация, и почти одна только она всплывает в воспаленном сознании. дин помнит — помнит руки, помнит змейки крови на щеках, помнит ядовитый смех люцифера, шероховатые буквы S.W. и D.W., грязноватую дверцу малышки. помнит все. он на несколько часов замирает, укладываясь рядом с теплой и мягкой лизой, переплетает свою руку с ее. лиза понимающая, лиза любимая, она не собирается отвернуться от него, и бог видит, дин считает их с бэном своей семьей. они — его семья. сэм — его родственная душа. на заре галактики, на рассвете мира кружилась звездная пыль, формировалась нерушимая связь. les étoiles disaient : il est ton âme sœur, tu es son âme sœur. что он тут может поделать, спрашивается? что они могут тут поделать? лиза засыпает, утомленная рабочим днем, и на тумбочке рядом с собой дин замечает полстакана виски и записку. она отпросила его с работы на завтра. благодарный, дин прикрывает глаза. так невыносимо горько. это чувство вяжет на языке. он каждый раз возвращается, сэм каждый раз возвращается. либо они оба, либо никто, и аминь. и несмотря на то, как четко дин знает, что сэм вернется физически, это не спасает от тоскливой тяжести. эта тоска мелодией реквиема обнимает сознание, и несколько минут ты плывешь невесомо в потоке воспоминаний угнетенной болью души. под веками из затемнения выплывают картинки-видеоряды, воспоминания-всполохи. здесь сразу становится как-то тепло, светло и очень грустно одновременно. легкая, прозрачная река любви. пространство мира в воспоминании залито смеющимся солнцем жаркой калифорнии. везде пляшут яркие огни светофоров, баров и вывесок, миллионами пятен переливаются колеса обозрения, многоэтажки и прибрежная полоса города. через душный спертый воздух дня с пляжа доносятся попсовые хиты, и где-то там крики, визги, пенная жаркая дискотека, где-то там веселятся в сумасшествии люди. они оба в рубашках, и от них прямо веет скрипом покрышек по асфальту, ледяными бутылками короны, и дин даже слышит грохотание bad boy boogie. это штат, где он всегда выжимает педаль в пол, а сэм делает вид, что не понимает, что это за напрашивающаяся ухмылка рвется с губ брата, и якобы не видит его взволнованного выражения лица. детка тормозит у обочины дороги, небольшая забегаловка в непременно ковбойском стиле шумит старыми кондерами, везде распахнуты окна и двери. и сэм, вылезая из импалы и потягиваясь, закатывает глаза: — о, всего святого ради! да, из тебя классный доминик торетто. и дин преисполняется самодовольной, искренней радости. он открывает глаза. реальность врезается в зрачки так, что даже больно. дин достает из-под кровати бутылку газировки, игнорируя виски, и улыбается сэму. может быть, он его сейчас и не видит, и в целом мире об этом небольшом светлом изгибе губ никто не знает, даже бобби, даже кас. но сэм, где бы он ни был, что бы с ним ни стало, чувствует его. знает, что дин сейчас улыбается ради него, ради себя и во имя целого мира, во имя того, чтобы завтра взошло солнце и жизнь продолжалась. он снова погружается в мысли. это значительно севернее — это гребаная аляска! — и время, скажем, ближе к ноябрю. сэм мерзнет в своей тонкой джинсовке, и дин ехидничает, но ему, в его-то кожанке, еще холоднее. они оба еще не купили новой зимней одежды, и оба систематически достают друг друга по этому поводу. как сказал бобби — о себе бы кто позаботился, балбесы. дин выкручивает ползунок печки на максимум и как никогда понимает, насколько бобби сингер умный человек. если бы у него сейчас была куртка, он смог бы накинуть ее на сэма, и он бы перестал, наконец, трястись. сэм лезет на заднее сиденье и наливает ему чай. — а ты? — больше нет, — сэм делает вид, что вообще не при делах. дин думает, что этот остолоп тоже, вероятно, отдал бы ему куртку. — если ты примерзнешь к сиденью, я тебя оставлю в детке на ночь. сэм послушно, но очень, прямо-таки крайне недовольно пьет остатки горячего чая, и все это время его темные строгие глаза смотрят ровно на дина, и в них искрят теплые блики от фонаря. дин не понимает, почему бы подменышам, за которыми они сюда рванули, не перебраться поближе к теплу. прежде чем он снесет их мерзкие бошки, обязательно предложит эту потрясающую идею. впрочем, сэм сидит напротив него, закручивая крышку термоса, и все так тихо, что даже немного странно, хотя это определенно хорошая тишина. у них один из самых мирных периодов взаимоотношений: всего подколок десять-пятнадцать за двое-трое суток, парочка ностальгических вечеров по их идиотским поступкам, и сэм даже соглашается пересмотреть бойцовский клуб в семнадцатый раз. у них, ну неужели, семейная идиллия. конечно, за спиной и впереди маячит то одно, то другое, но это такой момент, когда ты настолько долго и упорно дрожишь перед чем-то, что в некий момент пружина паники вздрагивает и разлетается пополам, и такое настроение, что сейчас бы виски на два пальца, револьвер, хорошую музыку — и перед ним ляжет весь мир. этот мир он бы подарил брату, будь он тому хоть сколько-нибудь нужен. сэм спасает планету в сотый раз, потому что он — хороший человек. дин спасает планету в сотый раз, потому что они оба действительно хорошие люди. и да, конечно, еще немножко потому, что их мир — они сами. не так, что мир сэма — дин, и наоборот. у них общий и единственный, персональный сэм-дин мир. его тоже иногда нужно спасать, но поверьте, он того стоит. сэм откидывает термос назад и принимается за книгу. он показывает смешные строчки, заставляя дина фыркать, и пару раз их выносит общей волной смеха, которая не прекращается, и они все еще цепляются за поверхности машины, кто-то заново перечитывает фразы, шутки, слова, и веселье снова наполняет грудную клетку. они неспешно болтают о сюжете, и дин уверяет, что стеффани полная дура, раз не осталась с крисом. он подходит ей куда лучше, чем непонятный брендон. — сэм, ну посуди сам, — искренне возмущается старший винчестер. — какого нормального человека назовут брендоном? даже имя какое-то попсовое, ну. — между прочим, мое имя тоже попсовое, — замечает сэм. — кто тебе сказал, что ты нормальный? найди этого человека или что оно там. проведу небольшой ликбез по теме нормальности. младший винчестер смеется. искренне и честно. — дин, это даже не смешно. и вообще, — начинает он таким тоном, что сразу понятно: внимание, сейчас будет распространение на полтора часа, — стеффани должна была давно забить на этих двух дебилов и встречаться с эмили. все же к этому шло! — если тебе нравится эмили, так и скажи. — да причем тут я, ты послушай!... и дин всерьез слушает, как его младший брат рассуждает о том, почему стеффани должна встречаться с эмили. а сэм позже всерьез смотрит с ним не только бойцовский клуб, но и буча и санденса до кучи. никто не хочет считать, в который раз, потому что иногда бывают количества, для которых не придумали названий. и дин вывозит детку на прямую дорогу спустя еще полчаса дискуссий о книге, включает по новой дорожный альбом, и сэм дремлет — он говорит, ему больше нравится спать под down payment blues или, на худой конец, start me up, чем под problem child. и впереди — лента дороги под рассветом, и под руками твердый руль. настоящий дин настолько плывет в этих теплых моментах, что на этот раз открывает глаза лениво, чтобы не биться о реальность. потолок встречает его привычной серостью, и с него даже не исчезает небольшая черточка и пятно от бывшего места люстры. теперь становится еще тоскливее, и это момент, когда дин выпивает виски. но, несмотря на это — и на порцию виски, и дебильный потолок, и все-все остальное-прочее, дин, прежде чем окончательно уснуть, мягко улыбается. и сэму, срывающему горло криками в преисподней, пытающемуся уснуть где-то много ниже и холоднее по земным координатам, чем дин, внезапно становится немного легче.