Педагогика журналистики

Эмити стояла, переминаясь с ноги на ногу. Снег под подошвой приятно похрустывал, а пар, выпускаемый изо рта, разлетался густой дымкой. Небо затягивалось ранним куском заката, разлившимся розовым и морозно алым. Погода для января выдалась щадящей. Аномально теплые вечера и обыкновенно колющее утро. Носеда обещала сводить ее куда-то, оставив все подробности на твердое обещание, заявив, что ее идея обязательно удивит Блайт. Встретиться договорились у кафе после смены мятноволосой. Миттенс с нетерпением всматривалась в переулки, различая, как ей казалось, все оттенки темных цветов. Шатенка ждать себя долго не заставила. Девушка неуклюже семенила по скользкой протоптанной тропинке, покачиваясь в попытках сдержать баланс. Как только улыбка Луз оказалась в паре метров, Эмити зарделась, смущенно протягивая руку. — Вот и ты, лучик — щелкнув ту по носу, все так же лучезарно улыбалась Носеда. — Привет — потирая подмерзший нос, воскликнула младшая Блайт. — Готова идти? — Конечно, но может ты все же расскажешь, в какую авантюру мы окунемся с головой? — Нетерпение барашка погубило! — совершенно неряшливо усмехнулась журналист, убирая подмёрзшие руки в карманы куртки. Эмити спорить не стала, вместо расспросов предпочла молча семенить вслед за девушкой по потемкам, которые изредка разбавлялись тусклым светом фонарей. Минут через 15 они остановились у смутно напоминающей здание доисторических времен коробкой, которая только в этом году, казалось, была покрашена в один и тот же цвет трижды. Скрипящие, прогнившие деревянные половицы и лестница оправдывали не только атмосферу закоулка, подливая во внешний вид трущоб изысканной старости, но и теорию о риске идеи, в которую мятноволосая ввязалась. Вопросов об уровне доверия идти не могло, так как сама Миттенс понимала, что за Носедой и в притон прыгнет без раздумий. Да вот только страху от этой мысли не убавилось и идти менее страшно не стало. Как только воющая скрипом дверь захлопнулась пылью позади обеих, осознание прояснялось. Первое, что ударило в нос — едкий запах древесины. Такой, какой она бывает летом на влажной траве, сложенная брусьями, недавно обтесанная и небрежно зашкуренная. Все это добавляло изысканности в нотки раздражения от того же нетерпения и не менее яркого предвкушения. — Луз? — Шатенка, разглядывая помещение, даже не обернулась, промычав что-то невнятное. — Мы пришли пилить забор? — С чего ты взяла? — А что еще делают в мастерских? — Тысячи вещей, которые ты не назвала, ограничившись забором. Две хрупкие фигуры, словно змейка, миновали обшарпанный коридор, заглядывая сквозь щели в полу в подноготную всего устройства мира. Через пару дверных косяков Носеда завернула за угол, спешно пробежавшись пальчиками по штукатурке. Та со скрипом отошла от побеленной стены и рухнула на пол, оставляя после себя черные пятнышки, небрежно глядящие на прохожих. Наконец, в окружении различного оборудования, вырос молодой человек, служивший чуть ли не единственным доказательством остатка цивилизации в этом, кричащем чем-то непонятным, месте, которое по старой памяти звалось зданием. — Добрый вечер — мелодично просвистел парень, сбрасывая пыльные перчатки на стол. Глаза его нагло пробежались по Блайт, затем он моргнул, натягивая лишенную своеобразия улыбку. — Меня зовут Хантер. На сегодня — ваш гид в мир искусства и скульптуры. Любите дерево так, как хотели бы, чтобы любили вас. Журналист сделала шаг вперед и по-свойски пожала ему руку, игнорируя все протесты и явную неприязнь. Эмити скривилась в немом вопросе, но пренебрегать приличиями не стала. Кивнув без энтузиазма, подобралась ближе к Носеде, цепляясь за ее рукав. — Итак, лютик. — торжественно начала кареглазая. — Сегодня мы с тобой оставим след. Свой собственный. Значащий для нас все и ничего для остальных. Вместе вырежем деревянные фигурки! — Резьба по дереву? — удивилась Миттенс. Не то, чтобы она когда-то проявляла интерес в этой сфере. Она была уверена, что и понятия малейшего не имеет, как это делается и зачем. Более того, все, чем ограничивалось ее «творчество» называлось простым и понятным словом — палка. Палка с различными острыми засечками, обозначающие то ли количество дней, то ли лет. Нужно сказать, носилась она с этой причудой чуть ли не все свое детство, пока не выбросила ту в порыве гнева на брата и сестру, что вечно шутили над ней, называя «Воробьем», что было как минимум странно и нелогично. А он здесь при чем? Парниша, стоявший подле них, скептично оценил провал Миттенс в собственные мысли. Ему казалось все это натянутым и излишним. То ли дело именно в том, что на те самые мысли обычно тратят слишком много его личного времени, либо всему виной обыкновенная зависть, так как о мелочах и легкостях он думать не умел. Монологи его обычно были тяжелыми и загруженными. — Пожалуй, начнем — без тени колебания Хантер подполз к столу и стянул с него пару потертых и пыльных фартуков. — Техника безопасности крайне банальна. Не отрезать пальцы, не шкурить руки, не кидаться изделиями и тем более инструментами. Всегда держать очки при себе и желательно на себе. Приводим и себя и стол в порядок, ножи на заточку и прочность руками и всеми частями тела не проверяем. Стараемся выжить. — Бубнил молодой человек, будто мантру, которую ему с рождения перед сном читала мама. Пока Луз и Эмити надевали фартуки, помогая друг другу завязать их на спине, Хантер продолжал что-то объяснять и параллельно тыкал в предметы пальцем. Когда приготовления наконец были окончены, девушки встали у своих рабочих мест и получили небольшие чурки. Мастер объяснил как грамотно начать и передал небольшие листочки для эскиза будущей фигурки. Эми быстро набросала модельку изящного кота, присмотрелась как бы издалека, подправила мелкие детали и довольно улыбнулась. Бросила короткий взгляд на пыхтящую Носеду и улыбнулась. Улыбнулась тому, как нелепо сейчас выглядела ее преподаватель, тому, насколько же неловко ей в данный момент думать о существе собственных чувств к девушке или о ситуации в целом. Между тем, совершенно нельзя было назвать ее несчастной или страдающей. Вовсе напротив. Никогда еще, с ее же слов, Эмити не выглядела более наполненной, нежели с того дня, когда ей наконец удалось принять свое положение и начать действовать. Еще более желанно и неописуемо чувствовалась взаимность. Вероятно, скажи ранее, что у нее будет возможность целовать девушку, так еще и журналистку, которая вместе с тем — ее педагог, ничего кроме сломанного носа не получишь. Подозвав к себе Хантера, она показала тому свой лист, и они оба приступили к работе. Парень в основном направлял ее руки, старался указать на верный нажим или просто проконсультировать работу младшей Блайт. Как бы неловко в его присутствии не было, девушка наслаждалась процессом, свободно владея ножом. Фактически полностью игнорировала пристальный взгляд, блуждающий по ней время от времени и с интересом наблюдала за доминиканкой. К половине одиннадцатого фигурка была закончена. Луз справилась чуть позднее, но это дало Блайт преимущество. Пользуясь свободным временем, мятноволосая раскрасила свое творение в нежный, слегка грязноватый белый цвет. Выделила ушки, глаза, нос и усы. Когда Луз закончила, она подула на деревянное нечто, сдувая с этого «что-то» оставшиеся пылинки. Стоило ей повернуться к Миттенс, очертания причудливой игрушки стали слегка внятнее. Собой она представляла то ли змейку, то ли дракончика, которого частенько можно встретить на гобеленах китайской мифологии, и выглядела достаточно мило. — Эми, глянь! — Кто это? — Без понятия! — Удивительно. Домой шли поздно. Почти на ощупь. Морозность не сходила на «нет», но в компании друг друга та ощущалась мягче. Шагали то рядом, то порознь, перепрыгивая заледенелые лужи, иногда касались плечами и отдалялись, пряча смущение. Скоблили тыльной стороной ладони по пальцам, отдергивали руки, почти синхронно, но всегда возращали в исходное положение, позволяя друг другу невесомо заигрывать с колкими ощущениями, подступающим жаром. — Мне хотелось врезать ему. — Совершенно, казалось бы, лишне и бессмысленно бросила Носеда. — Кому? — Хантеру. Железобетонно мне не понравился. Как можно было выглядеть настолько недовольным? — Абсурд. — Брось. Ты со мной согласна. — Абсурд. — Как нечестно. — Может не совсем и абсурд. — То-то же. Доля секунды и серьезно надутые губки превратились в широко раскрытую улыбку, выражающую искреннее умиление и податливость идеям миниатюрного заговора сплетен. Эмити не могла бы долго держать серьезность в голове, пока рядом с ней такой человек. Может, было бы разумнее и правильнее отметить, что в понимании самой Блайт это был именно ее человек. Замышляя что-то, о чем стыдно говорить, она всегда отзывалась о Луз исключительно местоимением моя, претендуя не только на собственничество, но и на их схожесть в каких-то моментах. — Постой. — Внезапно выпалила шатенка, останавливаясь в глубине каменных стен, не оснащенных уличным фонарем. — Посмотри — тыкнула пальцем в небо, улыбнулась и запрокинула голову, что казалось, та вот-вот непременно перевесит всю доминиканку назад. — Что там? — в присущей Блайт спокойной манере отозвалась мятноволосая. — Луна. — Луна? — Да, она красная. — И правда. Никакое в действительности светило так не волновало Эмити, как редкие и прекрасные естественные очертания лица Носеды, обрамляемые светом той самой луны. Здесь и сейчас она выглядела поистине волшебно, будто сошла с картинок или афиш, словно ее не существовало. — Ты очень красивая — Невзначай отпустила Миттенс. Звучало, как любая другая обыденность, будь то попросить передать чай, или подать руку. В любом случае мимо кареглазой это не прошло, а значит цель достигнута. По правде говоря, наблюдать за ее пунцовыми щеками, постепенно розовеющими все более ярким наливом, одно удовольствие. В этом была и нотка злорадства вперемешку с нежностью, и обожание, подкрепляемое осадком блаженства. — Спасибо — шмыгнув носом, протянула Носеда, не опуская глаз с неба. Нет, звезды совершенно не интересовали, дело лишь в том, что руки вспотели, в горле пересохло, а сердце колотиться как в день марафона. — Ты тоже — еще тише и неспешнее, переходя на почти шепот, просвистело позже, сливаясь со скулежом ветра. Все в этот момент казалось на своих местах, и ветер, сводящий пальцы, и небо, раскинувшее полотно маленьких точек, и они, стоящие рядом. Неподвижно мерзнувшие, делающие вид, что с интересом наблюдают за тем, как где-то пару сотен лет назад умерла еще одна звезда, продолжающая доносить до них свое посмертное очарование. Просто стоят. Притворяясь, что друг другу сейчас вовсе не интересны. Глядят в небо, даже когда тяжелые мрачные тучи сливаются в один плотный палас, перекрывая все виды. Не отрываются от него, будто синхронно увязли, ведь иначе пришлось бы смотреть в глаза, заливаясь краской и тягучими мыслями, которые так сложно удержать. — Эмити. — Да? — Я надеюсь ты умеешь оказывать первую помощь, потому что у меня перехватило дыхание. — Улицу моментально окутал едкий звук хорошего, увесистого шлепка. Разумно полагать, что талант мастера флирта прошел мимо. Или только что был жестоко выбит тяжелой ладошкой. Важно одно. Носеда осталась без козырей. Обстановка неловкости быстро рассосалась под давлением шуток, мелких уловок, стеба друг над другом и нежных улыбок, адресованных искрам в глазах. Пока шли, успели остановиться возле круглосуточных несколько раз, всякий из них докупая какие-то несуразные и, вероятно, ненужные вещи. Снеки, коробки чая, какао, овощи, до внезапного, даже тетрис, пачки чипсов и попкорна, молоко и едва ли одну пятую небольшой головки сыра. По словам младшей Блайт — для салата. Ночевать сегодня было предложено у последней, так как сиблинги гостят у отца с матерью, если это вообще можно таковым назвать. Поэтому пакеты с едой геройски вызвалась нести доминиканка, оправдывая любым удобным способом свою тягу к спорту и подтянутой фигуре. До дома добраться без происшествий не получилось. Одна из бутылок оливкового масла, под весом всего остального, оставила в пакете существенную дыру, ретируясь через нее же. Приземлиться мягко не удалось. Встретившись со скупым асфальтом, бутылка разбилась вдребезги, оставляя после себя отвратительное пятно. Луз тут же спохватилась, оставила пакеты и принялась убирать осколки, скорее небрежно и скоро, чем взвешенно и аккуратно, что и принесло свои плоды в виде небольшой, но глубокой царапины, что кровоточила весь путь обратно. Иногда они останавливались, чтобы сменить салфетку на сухую, и каждый раз Эмити пшикала невыносимо пахнущим спиртом ладошку шатенки, а затем целовала ее, как акт своеобразной анестезии. Наконец, добравшись до теплой квартиры, первым делом был разогрет чайник, наложена небольшая повязка, представляющая собой ватку с лейкопластырем и разобраны пакеты. В планах формальный романтический ужин и добротный сон, который явно нужен им обеим. Первым делом салат, который мятноволосая стругала сама, не доверяя Носеде не то, чтобы ножи, а скорее все. Луз же местами подъедала полосочки помидорок, целые листья салата или волокна вареной курицы. Роль ее на этой кухне была однозначно определена по высшему разряду важности. Она — дегустатор не только готовых блюд, но и качества используемых продуктов, поэтому все это время сидела с важным видом, игнорируя насмешки Блайт. Картофель запекали уже вместе. Здесь же шатенка на совесть приправляла специями четвертинки будущей закуски, наслаждаясь ароматом смеси, которую представляли собой различные травы и перцы. Мясо в фольге из духовки достали последним. Ужин официально можно было назвать готовым лишь спустя 3 с лишним часа, что составляло добрую половину от всей пройденной ночи, так как вернулись они поздно. Тем не менее ничего кроме прилива сил, воодушевления и наслаждение друг другом они не чувствовали, что было заметно по частым улыбкам и обилию тактильности. Журналистка не могла перестать трогать студентку. Тыкала ее в бока, гладила по волосам, сжимала и разжимала ладонь Эмити, пока та подпирала щеку свободной рукой. Умиротворение в глазах младшей Блайт читалось вперемешку со счастьем и увлеченностью. Разница заключалась лишь в том, что будь у них иная обстановка, Эмити предпочла бы немного другое времяпрепровождение, нежели Луз, невинно играющаяся с чужими пальцами. Ели за бокалами вина. Шутили и сочиняли байки о других преподавателях Универа, рассказывали истории детства и делились самым сокровенным. Поднимали проблемы, обсуждали эмоции, чувства, погоду, затрагивали не только существенные темы, но и переходили на более нейтральные, пока веки не становились все тяжелее. Носеда не переставала играть словами, выводя Эмити на смущение, наблюдала за ее движениями и, откровенно говоря, наслаждалась всеми возможными реакциями на нее саму. Вскоре с едой закончили, а уборка отняла и последние силы. Стелить еще одну кровать не стали, потому что педагог настояла на том, что люди они друг другу не чужие, поэтому и спать им вместе, на что Миттенс спорить не стала, лишь напротив, оценила напористость девушки, о которой давно мечтала, но так и не решилась. Когда улеглись, на часах было около четырех, поэтому обе беззвучно выдохнули, ощущая, теперь уже собранную воедино дневную усталость. Они лежали друг к другу лицом и нетерпеливо заглядывали друг другу в глаза. Каждый хранил в них свои истинные намерения, мысли и чувства, поэтому разгадывать их было невероятно любопытно. Глубоко с тем хотелось не только гадать, но и чувствовать. Как нельзя ярче, едва властно и значимее. Доминиканка вынула руку из-под головы и неспеша опустила ее на скулу мятноволосой. Погладила щеку большим, слегка грубым пальцем, передавая колкие импульсы. Младшая Блайт от неожиданного волнения прикрыла глаза, грудь томно вздымалась, выражая исключительно внешнее спокойствие. Поднявшись на локтях, Носеда перекатилась на обладательницу золотых глаз и уселась на бедра, наблюдая за тем, как неспеша уголки ее губ ползут вверх. Чуть поддалась вперед и оставила почти невесомый поцелуй у виска. Затем лоб, скула, подбородок. Она осыпала ее нежными и по-детски заботливыми поцелуями. Задерживалась лишь на губах, словно играючи дразнила. Целовала ее так, будто она самое драгоценное. Словно она хрусталь или фарфор. Проводила рукой по очертаниям лица, шеи. Заправляла непослушные волосы за ухо, продолжая покрывать румяные щеки осколками своих губ. Эти маленькие веснушки на ее залитом краской лице танцевали и прыгали, жгли и морозили, вызывали батальон мурашек и сводили с ума. Эмити, задыхаясь от раскаленного сердца, прервала блуждание доминиканки, утягивая ее к себе за более основательным и требовательным поцелуем. Уничтожила границу дна и утащила в омут с головой, заставляя рыскать в поисках разума. Все нетерпение, желание и безумный напор слились в одно целое, направленное в сладостный и вожделенный момент. Она позволила себе не думать и отдала предпочтение эмоциям. Прогуливалась руками по спине журналистки, задерживалась на лопатках, сминая чужую футболку, и тяжело дышала, отрываясь от Луз. — Я люблю тебя — прохрипела раскрасневшаяся мулатка, глотая ртом воздух. — Заткнись и продолжай делать то, что делала — шутливо осадила Миттенс, цепляясь руками за ворот. Она любит ее больше морали. И обе это знают.