Раз в четыре года

Тонкие руки заключены в каменные оковы. Холодный гранит удерживает запястья, сминая бледную кожу. Пястные кости сломаны, чтобы замуровать кисть, и красный отёк пульсирует болью, заставляя крупные слёзы катиться из-под расшитой золотом повязки. Вся блестит. На шее ожерелье из драгоценных камней, в ушах тяжёлые серьги, а в шелковистых волосах хрустальные заколки. Красива. Девушка так красива, что глаз оторвать невозможно. Её точёное тело покрыто лишь полупрозрачной тканью, а на миленьком личике нет даже румян. Бледная. Смертельно бледная. Она слушает приглушённые шаги жреца, зажигающего ритуальные факелы, и почему-то шепчет молитву своему богу. Богу, что возьмёт её через пару минут. — Юймин, я закрыл глаза, сейчас я оголю тебя, — никто не смеет смотреть на обнажённую невесту Моракса. С тех пор, как четыре года назад на её тонкой шейке возникло ожерелье из кор ляписа, даже родителям не позволялось видеть тело любимой дочери. Ткань сползает по бархатной коже, и девушка крупно дрожит, непроизвольно дёргая болящими запястьями. — Дитя, не страшись своей участи. Ты невеста Камня, и наш бог любит тебя. — Каждые четыре года мы находим окровавленное тело на жертвенном столе, — всхлипывает, до боли сводя ноги, и кусает пухленькую губу, чтобы не проронить тяжёлый вздох. — Я… я тоже умру? Что делает Моракс со своими невестами? Нет ответа. Только тишина, гулкая, звенящая. Юймин в очередной раз дёргает запястьями и вертит головой в тщетной попытке разглядеть хотя бы очертания комнаты через чёрный шёлк. Разве что желтоватые пятна факелов. — Жрец? — зовёт в пустоту, а подбородок предательски дрожит, срывая голос в напуганный писк. — Вы… Вы ушли? Вновь тишина. Ёрзает, прислушивается, но вокруг словно пустота. Ударом молнии по телу проходится касание. Чьи-то холодные, будто каменные пальцы движутся по мягкому животу, очерчивая полоску от солнечного сплетения до тонких волосков на лобке. — Что делает Моракс со своими невестами? — этот голос. Раскаты грома и лавина в горах. Он разрывает тишину, рушит спокойствие и вселяет первобытный страх в бешено колотящееся сердце. Девичье тело пробивает дрожь, от которой даже спина выгибается, словно боясь вновь касаться холодного камня стола. Рука, нечеловечески огромная, полностью накрывает её живот, двигаясь по грудине прямо к увешанной ожерельями шее. Юймин чувствует, что кто-то наклоняется ближе, дышит ей прямо в висок, пока холодная ладонь смыкается на шее. — Тебе так интересно узнать? — Ч-что меня ждёт? — голос хрипит от сдавившей шею хватки, и девушка может только чуть повернуть голову на голос, быстро хлопая ресницами под тканью повязки. — Вы ведь Моракс, да? — Какая болтливая маленькая смертная, — он смеётся раскатисто, пока длинные пальцы перебирают камни на колье. Горячее дыхание опаляет ухо. — Тебе бы стоило звать меня Властелином, смертная. — Моё имя Юймин, — её голос дрожит, но в нём слышна уверенность. Слышна надежда. — Юймин, — он тянет это сладко, словно пробуя на вкус, пока что-то острое надрезает нежную кожу бедра. На нож не похоже. Будто… будто коготь, — сколько же тебе лет? — Шестнадцать, — он удовлетворён. Это слышно в утробном рычании, отдающимся вибрацией во всём теле. — Совсем ещё юная, — трётся носом о висок, глубже вдыхая запах масел и настоек. И вдруг рычит, резко отстраняясь. — От тебя несёт мужчиной. Смертным мужчиной. Почему ты пахнешь кем-то? Пальцы на горле смыкаются с новой силой, и бедро вновь надрезают, на этот раз куда глубже. Девушка вскрикивает, в попытке сжать ноги, но ей не дают даже возможности слегка пошевелить ими. — Я не знаю! — ей больно. По ноге капля за каплей скатывается кровь, а острый коготь лишь впивается глубже, разрывая мягкие волокна мышц. — Клянусь, я невинна! Меня касался только жрец, когда приковывал. — Омерзительный запах, — он рычит, по-животному и очень низко, когда принюхивается к её рукам, ведя носом по коже. — Да, воняют руки. Я убью его за осквернение тебя. — Прошу Вас, не надо, — мотает головой, мучаясь своей слепотой и беспомощностью. — Моракс, пожалуйста, снимите мне повязку. — Ты выдвигаешь мне просьбы, хотя испорчена чужим запахом? — он зол. Юймин сжимается, сдавливая ногами холодную руку. Жертвенный стол уже не отталкивает так, как нависшее над ней существо. И вдруг шёлк спадает с глаз, слепя яркостью света. — Но если ты этого так желаешь… Он нечеловечески красив. Это первое, что думает Юймин. Тёмные волосы со светлыми концами, правильные черты лица и золото витых рогов. Вот только его глаза… словно холодный кор ляпис, они светятся опасностью и кровью, когда Моракс вдыхает глубже, пытаясь вновь понять омерзительный ему запах. — Я не перенесу этой вони— и он рушит каменные оковы, рассыпая их крошкой по сломанным кистям одним взглядом. Уничтожил непоколебимый гранит. Что… что он может сделать с человеческим телом? Рука, светящаяся жилами чистого золота, соскальзывает с горла, позволяя вдохнуть полной грудью, и перехватывает запястья, поднося их к лицу Моракса. — Знаешь, кровь перебивает любой запах. Она не успевает даже пискнуть. Звериный коготь пронзает кожу запястья и ведёт вниз, разрывая плоть. Больно. Юймин вскрикивает, заходясь слезами, а капли крови падают на её тело, разливаясь тёплыми лужицами. Он вдыхает с блаженством. Давит, игнорируя движение переломанных ради оков осколков костей, и резко опускает над головой девушки, вжимая в камень. До хруста запястий, крошащихся о жертвенный стол. — Б-больно, — всхлипывает, когда руки ломаются, а голова идёт кругом от кровопотери. — Умоляю, не давите так сильно. — Умоляй, — руки только крепче сжимают, а на лице расплывается широкая улыбка. Клыки. Юймин видит острые драконьи клыки и хищный взгляд, пожирающий её тело. — Умоляй громче. — Прошу! — этого мало, и он сжимает запястья до крика, вырвавшегося из груди вместе с всхлипом. — Прошу, Моракс! Умоляю! — Маленькая смертная всё ещё дерзит и называет меня по имени, — когтистая ладонь перестаёт терзать бедро и мучительно медленно ползёт к рёбрам, оставляя за собой красноватые царапины. — Может, мне стоит вырвать тебе сердце за наглость? — Властелин! — она спешит исправиться, но когти уже пронзают кожу, царапая рёбра. Вновь кричит, давясь слезами, когда кровь бежит по животу, скатываясь на стол от судорожной тряски. — Властелин, умоляю вас! Умоляю, прекратите! Возьмите меня, только не мучайте! — Где же твоя гордость? — он смеётся, но достаёт когти, лишь чудом не сломавшие рёбра, и резко дёргает девушку на себя, от чего кожа на спине тут же покрывается сотней мелкий царапинок, содравшись о шершавый камень. — Вот теперь ты пахнешь кровью. Больнее ведь быть не может? Запястья онемели и перестали кровоточить только потому что их пережали до синевы изящных пальцев, ребро саднит жгучей болью, а бёдра и спина горят сотней мелких царапин. Вот он каков, Властелин камня. Бог, которому маленькая девочка Юймин молилась перед сном о здоровье мамы, которого просила об игрушках и вкусной еде. Бог, которого почитала и любила всем сердцем. Бог, который берёт её окровавленное тело, закидывая дрожащие ноги себе на плечи. Крик. Она вопит, дёргает бёдрами, пытаясь отодвинуться, и заливается слезами, в бреду шепча просьбы остановиться. Он рвёт. Рвёт изнутри нечеловечески огромными размерами, распирает суховатые стенки влагалища и входит первым толчком во всю длину, задевая шейку матки. Это мучительно. Больно настолько, что не подобрать слов для мольбы, и остаётся лишь срывать голос, тщетно пытаясь вырваться. — Ты вдруг перестала болтать, — он смеётся. Раскатисто и громко, вторя болезненным крикам. Удовольствие. Эти слёзы, эта кровь, этот страх. Он упивается им, наслаждается и смакует, с каждым толчком проникая в задний свод влагалища, мучительно задевая шейку матки. — Скажи мне что-то членораздельное, смертная, тогда я отпущу твои руки. Она с трудом может даже осознавать, что он произнёс. Всё внизу пылает колющей болью, по бёдрам бежит девственная кровь, а когтистые лапы раздирают кожу на тонких икрах, дрожащих от страха и напряжения. — П-про, — он наклоняется ближе, меняя угол проникновения на невыносимо глубокий и болезненный. Раздвоенный язык проходится по солёным от слёз щекам. — Не понимаю тебя, — шепчет ей в губы, прежде чем впиться в них, раздирая сухую кожицу острыми клыками. — Давай, что ты хочешь сказать? — Прошу! — выкрикивает, когда коготь касается кости, раздирая колено. — Остановись! Умоляю! — Опять дерзишь, — но он отпускает руки, что в миг упираются в широкую мужскую грудь, пытаясь оттолкнуть. Запястья синие, и из рваных ран всё сочится кровь. Сколько осталось целых костей? Кажется, что ни одной. Юймин жмурит слезящиеся глаза, закидывая голову и всё пытаясь отодвинуться, пальчиками щипая угольно-чёрную кожу. — Ты пытаешься идти против воли своего бога? Какая сейчас за это кара? — Кровь, — она бы молчала, но когти цепляют коленную чашечку, будто пытаясь оторвать её вместе с суставом. — Нужно… отдать кровь. — Кровь, — повелительным жестом поднимает острый подбородок и откидывает спутанные пряди волос. — Пожалуй, я возьму твою кровь. И он вонзает клыки прямо в трясущееся плечо, жадно втягивая металлический вкус. Слишком много. Алые капли бегут по его подбородку, скатываясь на каменный стол. Это всё его. Эти крики, эти мольбы, этот страх. Перед ним хрупкое, жалкое существо, которое всецело отдано ему на растерзание. Невеста? Кто придумал это глупое слово? Моракс просто хочет до смерти замучить смертную девушку. Брать её, пока она не позабудет собственного имени, пока не сорвёт свой очаровательный голосок, пока не упадёт замертво, запятнанная кровавыми слезами и его семенем. Секс — удивительный акт слияния двух душ. В случае ритуального секса — это пожирание. Сжимает зубы, ощущая, как отрывается кусок плоти вместе с кожей. И девушка может лишь вопить от мучительной боли, вцепляясь сломанными пальцами в его волосы, пытаясь оттащить от себя. Самой ведь лишь больнее. Моракс смеётся, оголяя окровавленные клыки с ошмётками кожи. И шумно проглатывает сырую плоть, наблюдая, как кривится лицо измученной девушки. Её тошнит, верно? Тошнит от увиденной картины и разрывающей всё тело боли. Но она может лишь плакать, стуча переломанными кулаками по каменным плечам. Мораксу мало. Мало чувства удара о матку, мало запаха крови в воздухе, мало оглушительных криков и плача. Почему? Почему смертные такие слабенькие? Он ведь только начал, только вошёл во вкус, а она уже бледнеет до прозрачности кожи и всё норовит отрубиться, едва контролируя собственное тело. Моракс хочет больше. Хочет её тело себе, хочет войти в него глубже, разорвав внутренности, хочет выпить всю кровь, хочет оглохнуть от воплей. Он хочет себе. Только его. И мерзкая вонь другого мужчины провоцирует. Разодрать. Разодрать её бледную кожу, выцарапать, выскрести чужеродный запах и наполнить своим: запахом крови и страха. — Прошу! — она вопит, в бреду тряся головой и стуча пятками по его спине. — Убей меня, умоляю! Только хватит! Он бы мучал её часами. Нет, сутками. Доводил до полусмерти и исцелял божественной силой. Ох, он бы даровал ей бессмертие, лишь чтобы век держать рядом с собой. Чтобы она так же вопила, вырываясь, чтобы стучала своими крохотными ручками и заливалась кристальными слезами, выглядящими дороже самых чистых бриллиантов. Его новый маленький драгоценный камень. — Умоляй ещё, — с кончиков пальца на разодранный живот капает чистое раскалённое золото. Секунда безболезненного тепла, пока металл испаряет всю влагу. И жуткий крик в очередной раз разрывает воздух. Кожа горит, она пылает расцветающими ожогами, а жгучие капли всё падают и падают, вспыхивая новыми очагами. — Ну, что же ты не просишь? Я жду. Она забывает, как её зовут. Проваливается в бессознательный бред, слыша лишь собственные крики, ощущая лишь собственную боль. Кто перед ней? Что он делает? Почему надрывные всплески агонии внизу живота ей уже родные? Было ли что-то до них? Что было до этого вечера? А что будет дальше? Одна мысль о продолжении страданий вселяет в сердце небывалый страх. Страх, несравнимый с болью. — Убей! — кричит что есть силы, колотя ногами мощные плечи, пока кожа на животе покрывается волдырями от прожигающих её насквозь капель. — Убейубейубей меня! Разве может Моракс отказать молитве? Он ведь милостивый бог, верно? Так пусть вечность обвенчает их. Как хозяина и его собственность. Клыки пронзают сонную артерию, разрывая трахею. Хрипит. Кашляет густой кровью, выплёвывая её на раскрасневшиеся щёки. А Моракс не может напиться. Глотает. Его сводит с ума вкус её крови, холодно-металлический, приторно-сладкий. Толкается в ней глубже. Да, до упора, до разрывов слизистой и дрожи матки. Жаль, она уже не чувствует этого. Такая хрупкая, такая маленькая. Моракс по-звериному воет, вгрызаясь в девичью глотку, вновь вырывая зубами окровавленные куски, и изливается внутрь. Семя смешивается с девственной кровью, и Архонт как заворожённый смотрит, как это всё капает на пол, прокатываясь по изодранным в мясо бёдрам. Проводит носом по обмякшему телу, ощущая лишь собственный запах. Так намного лучше. Что же, ему пора уходить. Девушку найдут утром, спрячут ужасные раны под белыми одеяниями, замажут сотни ссадин разведённой пудрой, похоронят в прекрасном гробу с кучей почестей, как невесту бога, отмоют залитый кровью жертвенный стол и будут ждать благословения. Моракс ни разу не даровал его. Архонты не способны на такое. Но какая разница, ведь через четыре года глупые смертные вновь отдадут ему одну из своих юных девушек. Интересно, когда они поймут?