Питомец

      Погода явно балует нас, радуя ярким солнцем и ветром, который подгонял корабль — мы несёмся по волнам быстро, и, кажется, сам морской дьявол не смог бы догнать «Испаньолу», даже если бы и захотел.       Вот только для меня радости маловато — слишком уж тяжело дышится, хотя я к соленому запаху моря привычный ещё с того времени, когда под стол пешком ходил — отец, будучи капитаном собственного судна, иногда брал меня с собой в недалёкие плаванья. А дышится тяжело из-за рвущегося из груди сиплого надрывного кашля, за которым непременно прольется кровь. Чёртова болезнь, название которой я не запомнил.       Я готов осесть прямо тут, в коридоре между каютами, на грязную палубу добротного корабля, и сдохнуть, как собака, то ли от того, что вскоре выплюну собственные лёгкие, то ли от нехватки воздуха, но, пока я держусь на ногах, этого точно не случится.       — Так, и что это у нас тут? — слышится знакомый до боли голос за спиной, и я на секунду застываю на месте, все ещё скрючившись, одной рукой держусь за стену, а второй прикрываю рот, даже перестав дышать. В следующую секунду очередной приступ кашля одолевает меня, и на языке и губах чувствуется противный вкус крови, а лёгкое прикосновение большой ладони к моей спине пускает мурашки по телу. А я ведь так хотел, чтобы никто не прознал о моём состоянии…       — Всё в порядке, сэр, не тратьте свое время на жалкого моряка, — хриплю я — скорее всего надорвал горло интенсивным кашлем — и утираю губы, пытаясь выпрямиться, но всего лишь начинаю кашлять ещё сильнее. — У вас, скорее всего, есть, чем заняться.       — Ну что за глупости, я для того и нужен здесь, чтобы следить за здоровьем членов команды.       Доктор Ливси — именно тот человек, которому я без сомнений доверил бы самого себя и остаток своей жалкой жизни. Не один раз я видел, как ловко он справляется с любыми повреждениями на теле моих товарищей, и я тихо восхищался им, наблюдая за его сосредоточенным лицом во время операций, понимая надёжность этого человека.       Но именно сейчас я ни за что не хотел, чтобы он видел мою слабость, поэтому, как только прохладная ладонь касается моего лба, пытаясь определить, есть ли жар, я отталкиваюсь от стены, касаясь спиной противоположной, отхожу от него, не давая сделать это. Он недовольно щурит глаза и поправляет шляпу на голове, снова делая шаг ко мне.       — Послушайте, любезнейший, если вы больны, вам не стоит находится на палубе. Дайте мне помочь вам и…       — Доктор, я в порядке, не стоит, — перебиваю его я, утирая липкий пот со лба. — Я не хочу напрягать ни вас, ни команду. Скоро это пройдет, уверяю вас. — И не успел я этого сказать, как новый приступ одолевает меня. Мне приходится снова ухватиться за стену одной рукой, чтобы попросту не оказаться на полу из-за того, что ноги мои ослабели, а другой прикрыть рот, снова чувствуя привкус крови на языке.       — Конечно, пройдет, как только вы ляжете в сырую землю, если в скором времени не согласитесь принять мою помощь. — Слова доктора слегка взбодрили меня, я поднял на него слегка затуманенный взгляд, подмечая, что он все-таки подошёл ближе, протягивая ко мне ладонь. И как бы я ни хотел, сил сопротивляться у меня не было, так что она коснулась моего лба, убирая короткие чёрные пряди с него. Он нахмурился сильнее.       — Погибших моряков, вообще-то, сбрасывают за борт, хороня их в воде, а не в земле. Старый обычай, — подмечаю зачем-то я, и доктор тоже хмурится. Видимо, моё замечание ему не понравилась. Зато правдиво.       — Сейчас это не столь важно, но, если уж вы хотите окончить так, будь по-вашему. Только я бы предпочел, чтобы это случилось не на моих руках. — Голос доктора становится намного недовольнее, чем был в начале.       Он подхватывает меня под руку и выводит из того маленького коридора на свет. Я тут же подпираю спиной стену чей-то каюты, оставаясь на ногах, но ещё немного, и я просто скачусь по ней на пол. Доктор оглядывается вокруг в поисках чего-нибудь, на что бы я мог сесть, и, видимо, не найдя ничего, командует мне сесть на пол, что я и делаю с удовольствием. Он тут же хватает меня за руку, щупая её и высчитывая биение моего сердца, всё время поглядывая на выуженные из кармана часы на тонкой золотой цепочке.       — Есть небольшая температура, пульс немного учащён, присутствует потливость и слабость, кашель, ещё и кровавый, — констатирует он, обращаясь скорее к самому себе. — Головная боль? — Он смотрит на меня, и, прислушавшись к ощущениям, я кивая, обнаружив, что голова действительно немного болит. — Мой стетоскоп остался в саквояже в каюте, но я предполагаю, что должны присутствовать и влажные хрипы. Могу поставить только предварительный диагноз — очаговая пневмония.       Вот оно, название моей болезни. Я уже и позабыл. Говорят, смертельная зараза и выкарабкаться из нее сложно, но мне-то что терять? Много ведь моряков погибало от такого и от разных других недугов.       — Уж извините, сэр, но мне это всё равно ничего не сказало. Я слышал, вылечиться от этой болячки невозможно, потому и пытаться нет смысла. Если мне предначертано умереть на этом корабле, так тому и быть. — Кашель снова рвется из глубины моих лёгких, принося боль.       — Что значит «не стоит пытаться»?! — возмущается он, но я всего лишь смотрю на него с болью к глазах, после чего устремляю свой взгляд за борт, за горизонт, на уходящее солнце.       Доктор и не думает оставить меня. Он становится на одно колено передо мной, ловя мой подбородок и поворачивая его к себе, заглядывает мне в глаза. От этого сочувствующего взгляда мне становится слишком тошно на душе, ненавижу видеть жалость к себе, и я вырываюсь, отворачиваясь от него.       — Уж не знаю, что заставляет вас говорить такие ужасные слова, но, клянусь своим париком, на моих руках крови человека, которого можно спасти, я не потерплю, — говорит он и поднимается во весь рост, тень его заслоняет от меня свет закатного солнца. — Поднимайтесь. — Он подаёт мне руку для опоры, но, видя, что я не реагирую, тут же отдает другую команду: — Живо поднимайтесь, пока я не созвал сюда ваших товарищей себе на помощь.       Хитрец, понял, что я стараюсь скрыть свое положение от команды и от всех людей на корабле.       — Не думал я, что и честным людям присуща хитрость и само понимание слова «шантаж», но вы, сэр, активно доказывает обратное, — говорю я с лёгкой усмешкой, хватаюсь за стену, и, не обращая внимания на всё так же протянутую мне руку, с трудом поднимаюсь на ноги.       — Раз вы шутите, значит, вам легче. Но это именно вы вынуждаете меня прибегнуть к таким мерам. Как ваше имя, любезнейший? — При этом вопросе он снова хватает меня под руку, помогая приобрести устойчивость.       Я стараюсь не дышать слишком глубоко, чтобы не вызвать нового приступа, и, переведя дыхание, всё-таки отвечаю еле слышно:       — Мэтью, сэр. Мэтью Лейк.       — Ну что ж, любезнейший Мэтью Лейк, теперь вам предстоит лечение, и не думайте, что сможете как-либо препятствовать данному процессу. — На этих словах доктор как-то странно усмехается, глядя на мое хмурое лицо.