Питомец

      Мне стало худо. Действительно худо. Температура поднялась, голова болит и идёт кругом, но бреда нет, и, хоть и с болью в голове, но мыслю я ясно.       Доктор действительно честный и добросовестный человек, а ещё неимоверно добр ко мне. Так как на корабле в принципе нет никакого лазарета или каюты, более-менее подходящей для него, а в трюме мне показываться было решительно запрещено в виду жуткой сырости, явно не способствующей моему выздоровлению, доктор в буквальном смысле приволок с трудом сопротивлявшегося меня, ослабевшего до такой степени, что я мог еле волочить ноги по палубе и ненадолго хвататься за разные углы по дороге, услышав, куда меня собирается поместить доктор — в свою каюту, где он без труда может присматривать за мной. Такой расклад удобен ему, но никак не мне — насколько я знаю, кровать в каюте только одна, и если её займу я, доктор останется без места для ночлега. И как бы я ни пытался объяснить ему наше положение при таком раскладе, он решительно заявлял, что его это не волнует и уж он точно найдет, где переночевать.       Нашел — жёсткий пол, по его же собственным словам, намного более способствует здоровой осанке, чем мягкая кровать. Так что он снёс пару-тройку запасных добротных одеял, сложенных вдвое, в один из углов, кинул туда одну из подушек, стащенных с койки, которая на время стала моей, и, завершив все теплым пледом, заявил, что такое ложе ему по вкусу намного больше.       — Когда я служил в войсках герцога Кемберлендского, — начинает он, поправляя складки на пледе, — условия у нас были намного хуже, уж поверьте. Порой мы спали на сырой земле, приходилось спать и в грязи, и на примятой траве. Так что я такому привычный.       Я ничего не отвечаю, лишь сонно зеваю, пригревшись на мягкой кровати и завернувшись в одеяло, насквозь пропахшее табаком, какими-то лекарствами и собственным запахом доктора. Взгляд мой устало блуждает по комнате, глаза слипаются. Но доктор, поняв это, вскакивает с места, быстро подходит к своему саквояжу, стоящему на столе, и вылавливает оттуда какие-то склянки. Пока я не заснул, но уже вялый, он наполняет ложку содержимым одной из склянок и вливает это мне в рот.       Микстура эта, мягко говоря, просто ужасна. Горькая, как самый крепкий табак, и такая же вонючая, но выплюнуть её я не рискую, да и некуда — доктор стоит прямо надо мной, ожидая, пока я все проглочу, так что приходится подчиниться. Только после этого он удовлетворённо кивает и отходит от меня, возвращаясь к столу.       — Мне бы хотелось немного разобраться с некоторыми документами, к сожалению, я не могу оставить их так, а вам я бы посоветовал поспать. — Он даже не поднимает на меня взгляд и берёт в руки толстенную книгу, вытаскивая оттуда ворох белых бумаг.       — Хорошо, — киваю я и снова зеваю. — Прошу простить меня за все эти неудобства.       — Не стоит извинений. Я сам решил всё. Доброй ночи, — говорит он, и, клянусь морем, в свете свечи его губы складываются в подобие улыбки, что немало удивляет меня.       — Доброй ночи, сэр. — Впрочем, расспрашивать его о причине этой улыбки мне не хочется.       Я кутаюсь в одеяло по самые уши и отворачиваюсь к стене, подогнув ноги к животу и обняв себя руками. Тепло, приятный запах и шуршание бумаг действуют мгновенно и я быстро засыпаю, слыша собственное сопение.       Просыпаюсь далеко за полночь — это я понимаю по лунному свету, пробивающемуся из иллюминатора. А вот причина моего пробуждения неясна абсолютно. Тишина и спокойствие — чего ещё нужно? Я плотно зажмуриваю глаза, пытаясь вновь поймать ускользающий сон за хвост — не получается, он уплыл от меня, словно самая вертлявая рыба. Попытаюсь сосчитать до ста, надеясь, что усну — тоже не помогает.       Последнее, что, возможно, может подействовать — перевернуться на другой бок, но как только я делаю это, то понимаю, что уснуть мне уже не суждено. Взгляд тут же падает на импровизированное ложе доктора, а точнее на его затылок и часть раскрытого плеча. Сейчас он кажется куда беззащитнее, чем днём, имея при себе кортик — уж его-то на поясе разглядеть мог каждый моряк.       Доктор спит крепко, иногда тихо похрапывая, как все здоровые мужчины. Повернут он на правый бок, лицом к стене и спиной ко мне. К сожалению моему, лица его мне не видно, и, на свою дурость, я решаю, что, если не увижу его спящим, точно не засну сам.       Аккуратно спустив голые ноги на пол, я поднимаюсь с кровати, подмечая, что та даже не скрипнула, и, словно вор, тихо пробираюсь через всю комнату, которую отлично видно в свете месяца. Вытянув шею, я заглядываю в лицо доктора — такое умиротворённое и спокойное, что точно внушает спокойствие. Он спит, и грудь его мерно вздымается с каждым вдохом.       Мне становится неимоверно стыдно, что я оккупировал комнату и кровать этого замечательного человека, но ничего я поделать с этим не могу. Лишь поправляю плед, немного натянув его на плечо доктора, и ухожу к себе, снова завернувшись в одеяло и постепенно проваливаясь в дрёму, а потом и в глубокой сон.       Ночь проходит, и за ней последует множество таких же.

*      *      *

      Пробуждение становится чуть ли не одно из самых тяжёлых — будто я накануне выпил не меньше бочки горячего грога и теперь меня мучает похмелье, так сильно у меня болит голова. Доктора поблизости нет, и я с тихим стоном сажусь в кровати, оглядывая каюту теперь не в свете свечи или луны и звёзд, а в свете солнца. При том, если я правильно могу определить, уже довольно поздно — в такое время обычно все уже проснулись, позавтракали и приниялись за работу.       Так вот, доктора рядом нет, да и его «кровать» аккуратно заправлена, видимо, он ушел довольно давно. Меня это заставляет покраснеть, ведь я даже не проснулся от скрипа двери, когда он выходил.       Зато, когда она скрипит и хлопает сейчас, я дергаюсь, тут же переводя взгляд на вошедшего. Вошедших, если быть точнее — доктор не один, за его спиной виднеются лица юнги Хокинса — прелестный мальчик, всегда поможет, если его попросить — и нашего нанимателя — сквайра Трелони. Я едва не подскакиваю, чтобы отдать честь и поздороваться, но доктор быстро подходит и хватает меня за плечи, не давая встать, придавливает к кровати, приговаривая «Сидите!» и «Вам нужен покой!» Но я, естественно, немного пытаюсь сопротивляться, хоть и не особо успешно.       — Сидите, сидите, не стоит подскакивать, — наконец произносит сквайр, отойдя от удивления. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает он, наблюдая за тем, как доктор, все ещё придерживая меня за плечи, оборачивает одеяло вокруг меня до самого носа — так меня легче держать и в покое, и в тепле.       — Все в порядке, сэр, я прямо сейчас готов исполнять свои обязанности! — громко говорю я, высовывая лицо из-под одеяла. Доктор недовольно смотрит на меня, но кутать перестаёт.       — Ну, это зависит от доктора, когда он разрешит вам их исполнять, — произносит сквайр, переводя взгляд на доктора. — В конце концов, сейчас на палубе довольно моряков, которые со всем справятся.       Доктор кивает, и мне приходится кивнуть тоже — действительно, сейчас меня никто не отпустит. Можно сказать, доктор вцепился в меня мертвой хваткой и сбежать не представляется никакой возможности.       — Я предупрежу капитана о состоянии одного из его матросов, — как контрольный в голову добавляет сквайр и, видимо, узрев мое протестующее выражение лица, прежде чем я успел сказать хоть слово, бросает короткий смешок и шустро скрывается за дверью. Теперь в каюте остаёмся только улыбающийся доктор, которого это всё позабавило, я с крайне недовольным лицом и скверным настроением, и Джим, все так же спокойно стоящий у двери.       — Ну довольно вам обижаться, Мэтью, позабавили вы нас, — еле сдерживая хохот говорит доктор. Я все также недовольно смотрю на него, отворачиваясь. — Во всяком случае, так вас не хватятся на борту, да и капитан не будет буйствовать насчёт пропажи одного из своих матросов. Джим, не мог бы ты принести сюда порцию завтрака? Больному нужны силы, — обращается он к мальчонке, и тот, быстро кивнув, тоже выходит из каюты.       — Вообще-то, я вполне мог бы и сам сходить, я не ранен, и сил у меня для этого предостаточно! — заявляю я, уже слезая с кровати, но доктор одним толчком в грудь валит меня обратно, делая любые последующие попытки тщетными. Однако я пробую снова, но он просто преграждает мне путь, упёршись одной рукой в кровать около моей головы, а второй не сильно надавив мне на грудь, нависает надо мной.       — Вы не в состоянии сейчас даже скинуть мою руку, не думаю, что было бы целесообразно покидать каюту без присмотра.       И он прав. Нет гарантий, что вскоре я снова не начну кашлять и передвигаться, держась за каждую стену. Но как же это унизительно для меня! Сейчас меня действительно будто поймали в ловушку.       — Надеюсь, вы наконец поняли меня. — Давление на грудь постепенно начинает ослабевать, пока не пропадает совсем. Только доктор все ещё остаётся в том же положении. Я недовольно соплю, но его это тоже лишь забавляет, и он не говорит абсолютно ничего больше.       — Вы пользуетесь моим невыгодным положением и невозможностью противостоять вам, — подмечаю я, продолжая лежать неподвижно.       — Не стоит забывать, что загнали себя в это положение именно вы сами — своей болезнью.       На этом наша словесная дуэль оканчивается, и он наконец отстраняется от меня, поправляя парик. Кажется, этот предмет гардероба начинает раздражать меня.       Джим входит сразу, как все возвращается в исходное положение — доктор стоит напротив меня, скрестив руки на груди, я сижу на кровати, недовольно сопя. Он передаёт миску какой-то каши и, скорее всего, жареной свинины в руки доктора и уходит после того, как тот треплет его по голове в знак благодарности.       Мой завтрак, но по сути уже обед, проходит в полном молчании, сопровождаемом шелестом книжных страниц. Никто из нас не отвлекается от своего дела.

*      *      *

      — Сколько вам лет? — вдруг спрашивает доктор вечером, когда я уже выпил очередную порцию ужасной микстуры и какого-то порошка, растворенного в воде, и отдыхал, лёжа на кровати и глядя в потолок. Сам доктор сидит за столом, перебирая всевозможные склянки и пузырьки с лекарствами, выуженные из его же саквояжа и из небольшого сундука, стоящего под кроватью. Он даже не отвлекался от своего занятия, спрашивая меня.       — Сам не знаю, на самом деле, — отвечаю я задумчиво, краем сознания подмечая, что звон пузырьков прекратился. — Отец и мать мои были мне совершенно чужими людьми, нашли меня на пороге своем без сознания и памяти. Решили забрать меня на воспитание, вырастили. Тогда на вид мне было около пяти лет, так что сейчас должно быть около двадцати пяти.       — Вы потеряли память о своей прошлой жизни? — тихо и с явным изумлением переспрашивает доктор. Я лишь киваю и переворачиваюсь на бок, лицом к нему, подложив руку под подушку. — И что, никаких воспоминаний о прошлом? — Он откладывает всё, чем заняты его руки, и тоже поворачивается ко мне.       — Есть какие-то отрывки, я иногда вижу во снах чьи-то смутно знакомые лица, но никак не могу запомнить ни одно из них. Да и пытаться уже перестал, вряд ли я был нужен этим людям, если они лишили меня воспоминаний о себе и выкинули на произвол судьбы.       — И то верно, — с горечью в голосе отвечает мне доктор и возвращается к своим прежним делам.       В этот вечер, переходящий в ночь, мы не начинаем больше разговор. Доктор вроде и хочет что-то спросить, несколько раз открывает рот, но тут же закрывает в нелепом молчании. Единственное, что мы говорим друг другу перед сном, это пожелание добрых снов, и ночь тонет в безмолвии.