ядовитая роза

Я тебя ненавижу. Ненавижу настолько, что это чувство заполняет всю мою душу, как только ты появляешься в поле моего зрения. До омерзения миловидная, с высоким голоском, который вот-вот оцарапает гладь небосвода. Слишком идеальная, чтобы быть настоящей, чтобы входить в спектр моих возможных ощущений. Я тебя ненавижу и это взаимно. — Как у тебя дела? — плоский голос идёт вразрез с пышной круглой грудью, сжатой белыми стрэпами нижнего белья. Я хочу вжать тебя в стену и сжать до хруста шею, чтобы озорной блеск в глазах больше не преследовал меня изо дня в день. Тебе же абсолютно плевать, как у меня дела. — Все было прекрасно до твоего появления, — я улыбаюсь в подобие тебе — оголяя зубки, которыми я с радостью впилась бы в твоё бедро, прокусывая бархатную кожу до сочного мяса. — Я тоже тебя очень люблю, — твой сарказм граничит с газетным юмором, что заставляет ухмыльнуться даже заядлого скептика. Смазливый профиль скрывается из поля моего зрения, оставляя в напоминание о себе приторно-соленый аромат ванили и морской пены. Ты ужасна. Гнилая внутри. Я знаю, чего ты хочешь и как. У тебя лицо то самое, про которое говорят, ангельское: ямочки на округлых щечках с естественным румянцем, глаза оленьи — большие, серо-голубые, и взгляд из-под пышных ресниц — невинный, вечно удивленный, будто ты только появилась в этом мире, и губы пухлые, розовые, как лепестки девственно чистой крохотной розочки. Голова вечно поднята выше положенного, на происходящее ты смотришь поверх очков и своих убеждений. Этакая львица среди стада овец. И фигурка, точно ты сошла с мраморного пьедестала в Лувре. Вся подтянутая, упругая; бёдра женственные и слишком сочные, (откусишь, а под кожей — сладкая манговая плоть), хрупкая талия и округлая идеальная грудь. Та самая Елена Троянская, за которую уйма народу полегла. Я тебя ненавижу. Ты все что-то щебечешь, смеёшься, подобно госпоже из великого общества, прикрывая рот, чуть касаясь изящными пальчиками пухлых губок. Глаза щуришь и походишь на лисицу, которая вмиг съест маленькую мышку. Ты выглядишь идеально до неприличия. Нельзя быть такой, иначе не избежать войны. Ты цену себе знаешь, заигрываешь, манишь, но не раздвигаешь ног: «Я ведь того самого жду!», и улыбаешься, подобно кошке. Ждёт она. Подобно морской сирене затягиваешь в свой омут неосторожных путников и съедаешь их сердца. А сама по ночам в подушку плачешь, смазывая алую помаду о светлую ткань. Ты пишешь мне ночью. Неожиданно, но предсказуемо. Ловушка моя захлопнулась в тот момент, когда ты позволила мне случайно коснуться твоей округлой ягодицы. Это было намеренно с твоей стороны, для меня же — безвыходно. Той ночью я не отвечаю ничего, делаю вид что сплю, но на самом деле не смыкаю глаз до самого утра, покрывая тебя трехэтажным матом в пятистопном ямбе. В такую, как ты, влюбляться опасно для жизни, а моя мне очень дорога. Приглашаешь к себе в гости: «У меня новые кружечки, тебе понравятся», конечно, одними кружками же приглашают на очевидные вещи. Я раз за разом продолжу твои ноги раздвигать и заставлять кричать до потери голоса, чтобы ты только знала, насколько сильно тебя ненавижу, что довожу до исступления, а после также быстро ухожу, как и пришла. Ты озабоченная, ненасытная, самоуничтожительная машина для убийств. Тебя ноги уже не держат, но в глазах по-прежнему горит хищный дьявольский огонек, который я бы с радостью потушила, всадив серебряную пулю меж глаз. Кончаешь с протяжным громким стоном, от твоего идеального макияжа осталось лишь воспоминание, а постельное бельё сбито в непонятный комок. И ты просишь ещё, больше, сильнее. «Придуши» — срывается с твоих похотливых алых губ, что красны не от помады, а от укусов. Грубее настолько, чтобы ты имя свое с трудом вспомнила бы, чтобы все соседи переполошились от криков — надсадных, острых, превышающих допустимые нормы. Я обвожу твои соски языком, оставляю влажную дорожку по животу вниз и касаюсь кончиком твоего клитора, от чего ты кошкой выгибаешься, жадно глотаешь воздух, будто он последний в этом мире, стонешь уже надрывно, сбивая дыхание повысившимся градусом происходящего. В глазах зрачки черные, как смоль, скрывают голубой цвет совсем почти. И имя только мое на твоих приторных губах, пока я трахаю тебя слишком грубо, что не подобает такой светской львице как ты. Встаёшь на колени передо мной, взгляд оленьих глаз поднимаешь, молишь о продолжении. Хочешь, чтобы тебя связали, подчинили, прогнули и упёрлись коленом меж бёдер. А у самой-то ноги дрожат, тебе голень сводит, но ты всё также остервенело продолжаешь насаживаться на мои пальцы и течь по моей руке, подобно грязной шлюхе. «Ты грязная шлюшка, » — рычу тебе на ухо проекцию своих мыслей, а ты спиной вжимаешься в моё тело и губы кусаешь, требуя ещё один палец. Я держу ладонь у тебя во рту, оттягивая челюсть, ты вгрызаешься в мою левую руку, пока правая заставляет тебя молить не останавливаться. Кончаешь, всем телом содрогаясь, — кажется, уже выдохлась — падаешь на кровать, упираясь руками в смятую простынь. «Не принесешь воды?» — большие глаза снова смотрят на меня и смеются, а по подбородку стекает пот. Ненасытная мерзкая тварь. Набрасываешься на стакан с водой с тем же остервенением, что и на мои пальцы, и по твоей груди бегут холодные капли жидкости, что ты глотаешь так быстро, будто не пила целое столетие. Тебе дышать тяжело, а встать тем более, и сил не хватает, чтобы просто дотянуться до тумбочки у кровати, чтобы там стакан оставить, и он покоится на полу у изножья. Лёгкие шторы развеваются на ветру, разгоняющим атмосферу порочных извращений в комнате без света. Я оттираю руки от всей тебя, проклиная весь мир за такую тварь, как ты. Подобная мне. Мерзкая, бессовестная, потерянная в иллюзиях. Слишком громкий хлопок входной двери отделяет меня от твоего присутствия в тёмном запахе грязи и дорогих духов. Мы никогда не прощаемся. Потому что это чёртов замкнутый десятый круг ада, и я точно в очередной раз вернусь и заставлю тебя биться в истоме, пока сердце не даст трещину. Я тебя ненавижу.