ядовитая роза

Я сажусь в свою дорогую машину, слишком громоздкую для миниатюрной меня, и выезжаю на пустую ночную дорогу к тебе. Потому что ты позволяешь себе в час ночи присылать фотографии в новом нижнем белье. Думаешь только о себе, дьяволица. Скалишь острые клыки, закусываешь губу и смотришь исподлобья, выжигая душу смертоносными пронзительными огнями. Ты не сожжешь меня, как бы не пыталась, играть я продолжу по своим правилам, и каждый раз буду смазывать алую помаду с твоих пышных губ, разводя пятнами по щекам. Ты достойна хаоса на своем миловидном личике больше, чем меня. Ты омерзительна. Секс на грани с привязью на короткий поводок. На грани с пошлой утопленностью. Впервые встречаешь вином и свечами на белом кухонном столе. На нем чаще бываешь ты, чем что-то другое, я готова в этом споре на кон поставить свою голову. В мою ли честь такое убранство во втором часу ночи? Чего на этот раз хочешь, чертовка, строя оленьи глазки, будто провинившаяся маленькая девочка? Дверь открываешь, выпуская аромат приторного парфюма и иссушенных роз; в халатике поверх дорогого белья, будто готовишься мне поведать печальную историю о трагической смерти своего до дури богатого мужа. «Приехала…» — блаженно вздыхаешь ты, склоняя голову на бок, улыбаясь излюбленным образом: хитро и вкрадчиво, словно подбирая отмычку к сложному замку. Бессердечная тварь. Обманчива настолько, что нельзя не поверить в образ ангела, сошедшего точно с небес. А ты… Чудовище десятого круга ада, уготованного лишь мне одной. «Было по пути», — пожимаю я плечами, все в порядке вещей. По-собственнически расправляюсь со своей верхней одеждой в прихожей: вешаю косуху на вешалку, убираю в шкаф и оставляю на лишь моём месте стойки для обуви свои кожаные ботинки. До автоматизма отточено каждое действие, будто весь мир против меня, и никогда я не найду свою пару, а лишь продолжу из раза в раз возвращаться к твари с оленьими глазами. Я ненавижу тебя настолько, что готова впечатать в стену, развести ноги, и в очередной раз доказать, кто здесь главный. По чьим правилам все происходит. Захочу — я тебя и пальцем не трону, заставлю обхаживать до последнего, пока ты, мерзкая девчонка, не станешь ползать на коленях до стёртой кожи. Я могу делать, что угодно, ты — подчиняться. «У меня есть предложение», — твой взор пьянит вино, алое, как твои искусанные губы. Терпкое, подобно горячей коже после твоих развлечений. Бесстыдница. Усмехаюсь в бокал, устанавливаю долгий, прожигающий, ломающий твои кости, зрительный контакт, пока ты сама голову не отвернешь. Ты слаба. Идёшь на поводу своих желаний, своих мгновенных помутнений, щеками алеешь, будто школьница во время первых месячных. Я уже знаю, чего ты хочешь. «Откажусь», — бесстрастно, безразлично и холодно я усмиряю твой пыл, пригвоздив пером к своей бумаге с правилами. И тебе всё равно. В окно куришь, смешиваясь шелковой тканью лёгкой дымки халатика на плечах с полупрозрачными шторками. Такие же легкомысленные, как ты. Сигарету нежно губами душишь, точно обещая, что она останется с тобой надолго, что она первая и единственная у тебя. И дым с ментолом лицо окутывает, ты глаза прикрываешь, тушуешься перед последней затяжкой. Я перехватываю тонкую сигарету аккурат у твоих губ, она делает последний вздох и падает с двадцать пятого этажа — точно насмерть. Лицо твоё в полоборота наблюдает за моими губами, и тебе всё-таки удаётся забрать последние слова никотиновой самоубийцы из моих губ. У тебя соски под ветром твердеют, а за окном — май, губы мечутся между моими губами и шеей, до дикости нежно. Не как всегда. Лёгкий шёлк покидает твои плечи, и дьявольские огни завоёвывают власть твоих глаз. Чтоб после смерти ты только и видела все круги ада изо дня в день. Ты хочешь, жаждешь, бессловно молишь меня раздеться, расстёгиваешь пуговицы рубашки одна за одной. Медленно, терпеливо, считая секунды. Позволяю снять только эту вещь и переворачиваю тебя на спину. Кошкой расстягиваешься, хвастаешься, по плоскому животу вверх ведёшь самыми кончиками пальцев — к бордового цвета прозрачному кружеву, кажешься слишком контрастно белой. Аристократичная бледность цвета бедра испуганной нимфы. Может быть, ты уже давно мертва, лишь пытаешься доказать самой себе обратное через поддержание физической связи. Выглядишь так, как я хочу. Прикусываешь острый коготок и грудью смеёшься, будто под водой тонешь. Тебе нравится, когда за волосы тянут, на кулак наматывают, (они вокруг ладони оборачиваются ядовитой белёсой змеёй), и лицом вжимают в кровать, от чего ты только и можешь что задыхаться. Громко, рвано, пытаясь урвать клочок воздуха, что прожжет твои лёгкие дотла. Бельё ты всегда искусное подбираешь — слишком нежное, дающее раздолье фантазии, — но твоей сути не скроет даже юбка в пол. Колени отобьешь потом в попытках грехи замолить. Ягодицы у тебя в кровоподтеках от укусов, ты просишь — нет, требуешь, — ещё. Тебе всегда мало. Жёстче, до спертого дыхания, до боли в ногах. У тебя на запястьях следы от ремня, глаза уже бешенные, лишенные рассудка, ты выдыхаешь с хрипом. И сердце колотится по всему телу, звоном в ушах отдаваясь и возвращаясь клокотом в глотку. Ты кончаешь, стонешь в мои губы, отдаешь последние силы и плавишься в руках. Дьявол покинул твое тело под лучами утреннего солнца. Кожа твоя блестит, в глазах сверкают последние блики страсти в моем лице. Вино по-прежнему пьешь аристократично, подбородок слишком высоко задран, и я ненавижу такую тебя — уставшую. Ты — взбитые сливки, прекрасная, но абсолютно пустая, тебе совершенно нечего сказать этому миру. Похоть в первозданном виде, вышедший из пены самый страшный ночной кошмар. Ты поёшь в душе хриплым голосом, обмякшим, тусклым, еле различимым сквозь воду. Я ухожу, дверь больше не хлопает, (ты решила шумоизолировать этот участок квартиры), проклинаю чёртов день, который начался с тебя. Наглой, самовлюбленной суки, ненавистной всему миру. Ранняя прохлада возвращает меня в здравый ум, я завожу машину, скидываю косуху, под которой остался один лишь топ. Рубашка канула в Лету.