ядовитая роза

Ты — взбитое молоко с сиропом из лепестков роз поверх чёрного кофе. Подобие красивой обертки, скрывающей темную душу. У тебя кожа мраморная, царапинами меченная по бёдрам — ты была сложным подростком. Стоном разливаешься по ночному номеру, прижимаясь ко мне липким горячим телом. За панорамным окном валит снег, оседая на тебе шипастыми тенями, ты дышишь надрывно и ресницы дрожат — будто ты замёрзла изнутри. Переворачиваешься на бок, в окно взгляд направляешь и считаешь своих подданных: «Я люблю зиму только из окна», — дикой кошкой мурлычешь, подперев голову рукой и подмяв под себя белое одеяло. Волосы поправляешь, пропуская снежные пряди сквозь пальцы. С нашей последней встречи они стали значительно короче, словно ты пытаешься срезать все воспоминания о настоящей себе. Ты уже и сама не знаешь, кем являешься на самом деле. Я оставляю тебя наедине с мыслями, что съедают тебя из раза в раз при виде меня. Снаружи ты — снежная королева, смертоносная и безжалостная, внутри — волчицей воешь и сама себя душишь подсознанием, втыкая под ногти иглы напыщенной жертвенности. Я ненавижу тебя — врущую всему миру. Сама же и попала в свою ловушку. Включаю горячую воду в душе, зеркало стремительно запотевает и я вижу лишь мутное подобие себя — себя настоящую, — подстать тебе, лгущую напропалую всем и вся ради своей же выгоды. Этим, думаю, мы и похожи. Из-за этого, очевидно, я тебя ненавижу. Судьба сыграла со мной злую шутку: ты впервые оказалась на моей территории, в отеле, куда меня занесло по работе, и мне не сбежать из этой клетки. У тебя же нет привычки уходить. Кроваво-горячие струи воды томят моё тело, снова смывая тебя полностью: твой запах, влагу, прикосновения. Всё без остатка, словно чуму выжигаю с обнажённой души, вытаскиваю ком, что перекрыл путь в лёгкие, из мелких роз твоих стонов. Ты всё пытаешься меня задушить, впиваясь когтистыми пальчиками в шею, шипя нечеловечески, чтобы я не останавливалась. Потерянная ненасытная девчонка. Стеклянные стенки душевой покрылись влажными дорожками, в каждой капле которых я вижу своё отражение. На мгновение сквозняк облизывает мои ноги и я провожу по стеклу ладонью, стирая испарину. Ты входишь в моё личное пространство раньше, чем я успеваю понять, что произошло. Глаза всё те же — сколько бы времени не прошло, — оленьи, большие и невинные, будто ты искренне просишь прощения за всю свою сущность. Руки запускаешь в волосы, подставляя пепельно-светлые пряди под воду, давая им пропитаться; кажется, ты растаешь под такой температурой, медленно стечёшь, подобно восковой фигуре, полностью. И из моей жизни. Чудо не происходит, по твоим губам бегут шустрые ручьи, оседают каплями на мраморной груди и окутывают ноги. Ты — русалка, чудовище морских глубин, что манит корабли под груды песков. У тебя щёки розовые от температуры и так ты ещё больше походишь на невинную девочку, которую так сильно хочется прижать лицом к холодному настенному кафелю, пройтись ладонями по плотным бёдрам и поймать тот момент, когда твоё сердце начнет биться быстрее. Было бы у тебя сердце. Смотришь долго мне в глаза с вызовом, с неподдельной страстью, что полыхает в расширенных зрачках, «я замёрзла там… одна», — вожделенно произносишь ты, подойдя вплотную настолько, что я могу считать каждый твой вздох вздымающейся груди. Ты просто наглая мерзкая девчонка, которая так любит слизывать со своих пальчиков мороженое из человеческих страданий и запивать это вишнёвой колой без сахара. Губы мокрые облизываешь и чуть подаёшься ко мне, целуя, кажется, одним лишь желанием — настолько невесомо, будто ты призрак из страшных сказок. Тебя ведёт, когда я губами прожигаю тонкую кожу твоей шеи, отчётливо ощущаю пульсацию артерии, что звери прокусывают для умертвления добычи. Ты шумно выдыхаешь, прикрыв глаза и губы растягивая в блаженной ухмылке, — тебя точно учили этому старые фильмы. Голову склоняешь, от чего стеклянные волосы медленно перетекают на другую сторону, открывая самое уязвимое место, (всего лишь один сильный укус, и я бы выдрала сосуд, что стремительно гонит горячую кровь от тёмного сердца). От тебя пахнет приторным липовым мёдом и табачным дымом, как и тогда — три года назад, — ты по-прежнему принадлежишь мне, тонешь в моих руках, льнёшь всем телом, пытаясь согреть свое ледяное сердце. Ты лопатками упираешься в стену и горячими руками обвиваешь мою шею, сбивчиво выдыхая в губы. Я вхожу в твоё горячее тело слишком грубо, резко, сразу двумя пальцами, от чего стон, вырвавшийся из твоей груди походит на жалобный скулёж голодной дворняжки. Бёдрами в такт качаешь, с нескрываемым остервенением, хочешь, чтобы дурь всю из тебя выбили. Шум воды играет симфонию смерти с твоими стонами расстроенной скрипки, я зубами впиваюсь в твоё плечо, что заставляет тебя кричать почти и так сладко просить выпустить из хватки. Я хочу разорвать в клочья твою кожу, оголить миллиметры черной плоти, что скрыта под ягнячьей белой шкуркой. Впиваешься когтями в мою спину, от чего по моему телу проносится обжигающая волна, и я отыгрываюсь на тебе, трахая грубее, чем ты можешь помыслить. Вода оседает паром на твоих ресницах, глаза большие блестят и молят не останавливаться. Я не могу смотреть тебе в лицо — дьявольский взгляд и раскрытые алые лепестки истерзанных губ. Тебе нравится, когда над тобой практически издеваются, делают больно, как делаешь ты, душат, прижимая голой грудью к холодной стене. Руками упираешься в плитку, почти пальцы ломая, хватаясь за неё. Выгибаешься, подобно гремучей змее, приманивающей добычу и шипишь, сжимая челюсть до скрежета. Всем телом дрожишь, на последнем издыхании вытаскивая моё имя из своего холодного сердца, и лбом упираешься в стену. Я выхожу из ванной в холодный номер — ты курила в окно и не думала о последствиях, — по телу проносятся мурашки и я будто трезвею. Вопрос, что я вообще делаю не так в своей жизни, уже давно ушел на второй план и я снова встаю на протоптанную тропу десятого круга ада, пока дьяволица смывает истому горячей водой. Привыкать к адскому жару стоит уже на этом свете. Я достаю из твоей пачки тонкую сигарету с ментолом и плотнее запахиваю халат, зажигалка выпускает теплое пламя, что освещает мои подрагивающие пальцы, делаю затяжку и прикрываю глаза. Ты — проклятое произведение искусства; картина, что высасывает чужую жизнь. Самое ужасное создание, посланное по мою душу. Когда ты возвращаешься в номер, смотришь всё тем же оленьим взглядом: потерянным, ослеплённым фарами машины, что неизбежно столкнется с твоим телом, и я понимаю. Наконец-то понимаю, сквозь столь долгое время, одну простую истину о тебе. «Я… я выхожу замуж на следующей неделе», — говоришь ты, стоя в одном полотенце в центре номера: между ложью и желанием. И все, что замерло навсегда между мной и этим миром — оглушающий выстрел сказанного, шум в ушах и кровь, стекающая из сквозного отверстия в самом центре твоего лба. Олень пал жертвой жалкой дичи. И по твоей щеке скатывается одинокая ледяная слеза.