What makes a hero

Он знал, что рано или поздно этот момент настанет. Он просыпался и засыпал, пребывая в прекрасной пустоте: мыслей словно не существовало, его словно не существовало. Вокруг было светло, но приятно светло — не слишком ярко, чтобы слепить, но зато достаточно, чтобы как следует можно было всё рассмотреть. Рассмотреть… что? Он вздрогнул, открыв глаза. В ушах стоял скрип и шорох — он далеко не сразу понял, что это его собственное дыхание. На нём вновь была маска, но на этот раз он лежал не под завалом, а в белой больничной палате. В руках торчали иголки, был присоединён катетер, и, хм, при дальнейшем движении тот обнаружился не только в руке. Где-то сбоку размеренно пищал кардиограф. Да, хорошенько же его потрепало. Наверняка несколько дней провалялся. Он в ужасе замер, вспомнив, как здесь оказался. Пожар. Здание. Семпай. Тамаки. Он зажмурился, ощутив, как спёрло дыхание; пищание над головой резко участилось. Он попытался поднять голову, и тут же пришлось оставить затею: она была тяжелее, чем три обрушенных этажа, разом давящих на плечи. Дверь в палату открылась, и он увидел над собой лицо медсестры. — Очнулись! — радостно сказала она, и он забился ещё сильнее. — Нет, не надо! Он ощутил ее прикосновение, а затем застыл, как парализованный. — Не пугайтесь, это моя причуда, — успокаивающе сказала она, — с вами всё хорошо. Врач уже начал беспокоиться, но вы вовремя очнулись! Когда все трубки и прочие малоприятные вещи были успешно из него извлечены, он с небьющимся сердцем спросил: — Скажите… Та-Тамаки Амаджики- он- Она ободряюще ему улыбнулась. — В полном порядке и готовится к выписке. Вы можете собой гордиться. Его жертвенность могла стоить ему куда дороже, чем часть ноги. Часть но- что? — Я позову врача, — сказала она напоследок и исчезла. Когда пришёл врач, Эйджиро узнал следующее: Он пролежал в искусственной коме почти две недели. Его доставили в больницу с обширными ожогами, вплоть до третьей степени на спине. Его тело буквально сшивали по частям. Причуда настолько раздробила и разделила отдельные участки, что в операционной он очутился с трещинами и разрывами. Респиратор защитил его от основного урона, и всё же незначительное отравление вынудило их провести некоторые махинации над его лёгкими. Самым интересным ему казался факт, что он совершенно не чувствовал последствий перечисленного на себе. Спина почти не болела — разве ожоги могли зажить так быстро? На этот вопрос врач ему по-доброму улыбнулся. — Выяснилось, что девочка, которую ты спас, обладает причудой, которая значительно ускоряет деление клеток. Только благодаря ей твою спину удалось сохранить в почти первозданном виде. Она очень хотела тебя навестить. И не только она… В груди стало тепло от услышанного. — Можешь гордиться, Киришима-кун, — напоследок сказал врач, — а теперь отдыхай. Скоро времени на это не будет. Всё это произошло ранним утром. Сейчас же был день: к нему уже пускали гостей, и первым делом, конечно же, пришла его мама. Она долго плакала у него на груди, пока он гладил её по спине, убеждая, что у него совсем ничего не болит, и что она может быть горда, и нет, мам, правда. Она выглядела уставшей и постаревшей на несколько лет, и от осознания, что он тому причина, он ощутил укол вины. — Я в полном порядке, — мягко заверил он, когда она застыла у двери, — ты ведь давно уже не была дома, да? Должно быть, она приезжала из Чибы каждые несколько дней. Она открыла было рот, чтобы ему ответить, но затем почему-то замолчала. Вздохнув, мама подошла, поцеловала его в макушку и, закашлявшись, покачала головой. — Это надо исправить. Он усмехнулся, представив, как сейчас, должно быть, выглядит: с отросшими корнями и опалёнными прядями разной длины. — Я что-нибудь придумаю. Она в очередной раз бережно обняла его, не касаясь руками, и он с усмешкой сделал это за неё. — Цел и невредим, — пробормотал он отчего-то дрогнувшим голосом, — не переживай. Она ушла, пообещав привезти ему позже вещей, а он же первым делом сделал то, о чём грезил с тех пор, как очнулся — хорошенько и обстоятельно помылся. Волосы были грязными от сажи — видимо, пока его лечили, было не до этого, — тело липким, и в целом ощущения были не ахти. Покинув душевые и выпросив у санитарки ножницы, он завис перед зеркалом, оценивая масштабы бедствия. Затем, махнув рукой, обкорнал сгоревшие концы: стричь самого себя оказалось жутко неудобно. Он успел только промокнуть влажные волосы полотенцем и сесть на кровать, как следующий посетитель не заставил себя ждать. Эйджиро, забавлённый, проследил за тем, как Бакуго спиной проскользнул в палату, напоследок затравленно выглянув в коридор, и бесшумно закрыл за собой дверь. — Я смотрю, ты изменил подход к визитам, — вместо приветствия сказал он, не сдержав улыбки. Бакуго подпрыгнул и повернулся так резко, что Эйджиро испугался, не свернул ли он ненароком себе шею. — Ты, — сквозь зубы процедил он, и Эйджиро приготовился было защищаться, но затем Бакуго оказался около его кровати и, растеряв весь пыл, осел на стул, где до этого сидела его мама. Бакуго, наклонившись, прижался лбом к его кровати и протяжно выдохнул. Рука Эйджиро несмело двинулась ему навстречу. Во рту внезапно пересохло. Он осторожно накрыл сжатый до дрожи кулак своей ладонью. — Эй, — мягко позвал он, — Бакуго? — Ты… идиот, — услышал он хриплый ответ, а затем Бакуго поднял голову. — Ты мог умереть. Ты, мать его, чуть не умер- — Но я жи- — Заткнись! — рявкнул он, вскинув голову. Не подрассчитав, они оказались на опасно близком расстоянии друг от друга — только каким-то чудом Бакуго не впечатался макушкой ему в подбородок. Бакуго дышал, сжав зубы, и только сейчас Эйджиро подметил то, чего не увидел раньше — Бакуго выглядел до жути… измотанным. Эйджиро опустил глаза и медленно проводил взглядом синяк на его шее, нырявший под капюшон толстовки — пятно выглядело свежим. Уже куда более озабоченный, он открыл рот, чтобы спросить, но Бакуго прервал его. — Только попробуй, — всё так же остервенело прорычал он, и Эйджиро беспомощно закинул руку за голову, не зная, куда себя деть под этим осуждающим, яростным взглядом. — Я… не мог поступить иначе, — сказал он тихо, но твёрдо, — они бы не выбрались сами. Я бы никогда себе не простил. Бакуго всплеснул руками, и мельчайшие искры заплясали на самых кончиках его пальцев. — Не простил бы, — ядовито отозвался он, отодвинув стул и вскочив на ноги, — ну конечно! Если б не Круглолицая, тебя бы там расплющило, как муравья, да так, что не собрали б уже, но зато, мать его, себе угодил, — он отвернулся к окну, будто даже подрагивая от негодования. — Ублюдок, — затем добавил он, но прозвучало это приглушённо и словно через силу. Эйджиро ощутил неудержимый порыв подорваться следом, приблизиться, показать, что вот он, цел и невредим, пожалуйста, Кацуки- Лицо очень резко и очень странно запылало, и он закрыл его рукой, прерывисто выдохнув. Выглянув сквозь пальцы, он с удивлением обнаружил, что Бакуго снова стоит к нему лицом с каким-то затравленным выражением. — Чёртов ты- тебе плохо? — Эйджиро почти услышал борьбу в его голосе и с чем-то, граничащим с головокружительным восторгом, понял, что Бакуго за него волнуется. Он поманил Бакуго к себе, для убедительности закашлявшись, и жутко подивился его покладистости: тот оказался рядом почти мгновенно. — Воды? Сестру? Врача? — он взъерошил волосы на затылке, метнувшись было к закрытой двери, но Эйджиро цепко ухватил его за руку и потянул на себя. Бакуго опустился обратно на стул, напряжённо замерев, и Эйджиро медленно наклонился к его уху. — Мне нужно… — хрипло прошептал он, и его голос едва не сорвался: волосы Бакуго были немного длиннее, чем он помнил, и несколько прядей вскользь задели его щёку, — мне нужно… чтобы ты меня постриг. Нельзя было сказать, что он не знал результата своей шалости. Очень даже наоборот: казалось, он научился улавливать движение руки Бакуго ещё до того, как она сдвинется с места, так что лицо привычно превратилось в камень, когда раскрытая ладонь прижалась к его щеке, выпустив взрыв. Эйджиро откинулся назад и не сдержал глупого хихиканья. На душе у него было легко (должно быть, лекарства делали своё дело), и ему хотелось хоть немного развеять тяжесть в глазах напротив. Однако, увидев, как смотрит на него Бакуго, он резко замолчал. Тот шарил глазами по его лицу — по той стороне, на которую пришёлся взрыв. Бакуго бесцеремонно схватил его за подбородок и наклонил голову в сторону. — Тебе что, мозги отшибло? — он звучал почти испуганно, и Эйджиро уже сам ощутил беспокойство. Он скосил взгляд вниз и увидел на руке Бакуго кровь. Он схватил обе руки Бакуго и недоумённо отвёл их от лица. Было не совсем понятно, чья это кровь. — Я не уверен, но… — он осторожно провёл большим пальцем по ладони Бакуго, силясь разобраться. Наконец, он разглядел что-то — это были мельчайшие проколы, неравномерно распределённые по всей поверхности. Ему стало не по себе. Но затем Бакуго выдернул руки и снова взял его за подбородок, сурово нахмурившись. — У тебя как будто разрывы на лице. Какие ещё ра- а-а-а… Эйджиро мягко отвёл чужие руки от своего лица и поднял свою собственную вверх ладонью. Он активировал причуду и, когда рука затвердела, сосредоточился на самых глубоких своих ощущениях. Медленно, весьма нехотя, из его кожи проступили небольшие заострённые выступы — они были словно выростами его кожи. Бакуго безмолвно наблюдал, пока Эйджиро столь же медленно втягивал их обратно, затем дезактивируя причуду. Он неловко почесал висок. — Это получилось само собой, когда я попал под обвал, — сказал он, — врач объяснил, что всплеск адреналина спровоцировал причуду на что-то новое. Из-за того, что я слишком резко её отключил, кожа не выдержала и, ну, порвалась, — он не стал вдаваться в подробности того, что на самом деле ему рассказали, — наверное, я и на лице сейчас это сделал. Прости. Бакуго некоторое время молчал, задумчиво глядя на свои руки. А затем он усмехнулся — широко, с оскалом, совершенно невыносимо и так знакомо, что, не сиди Эйджиро на кровати, у него наверняка подкосились бы ноги. — Гора ты недоделанная. Эйджиро просиял. — Пострижёшь меня? Рассматривая в зеркале труды Бакуго, Эйджиро никак не мог избавиться от глупой улыбки, грозившей порвать ему рот. Он всё ещё будто чувствовал на себе его руки — Бакуго крутил его из стороны в сторону, наклонял, задумчиво хмыкал и совершенно не стеснялся применить силу, если Эйджиро вдруг слишком активно начинал крутиться. Он с превеликим трудом избежал весьма неловкой ситуации, когда Бакуго, в очередной раз выругавшись, оттянул его голову назад, очевидно, пытаясь заставить замереть. Лишь в самый последний момент ему удалось сглотнуть предательский полустон, так внезапно устремившийся наружу — он и сам не ожидал от себя подобного, но, что ж, Бакуго действительно был удивительным. Короткий красный ёжик смотрелся на нём весьма непривычно — Бакуго беспощадно состриг всё, включая его привычные рожки, так что теперь те совершенно не выбивались по длине. Сам Бакуго, отложив ножницы, довольно долго разглядывал результаты своих стараний, и, когда Эйждиро улыбнулся, бросив несмелое «ну как?», отвернулся, будто бы вздрогнув. Эйджиро с недоверием прищурился, успев разглядеть его лицо: оно казалось краснее обычного. Бакуго оказался не последним его гостем. После обхода врача Эйджиро начал было выспрашивать у него о том, что произошло за то время, которое он пролежал без сознания, но, как по волшебству, именно в этот момент раздался стук, и в дверь несмело заглянула огненно-рыжая детская голова. Глаза Эйджиро расширились, а затем его лицо расплылось в довольной улыбке. Девочка, которую он с таким трудом вытащил из огня, зашла в палату, держа в руках большой букет — это были какие-то цветы, названия которых он не знал. Следом за девочкой в палату вошла девушка. Она приблизилась к ним, а затем склонилась почти до самого пола. Эйджиро опешил. — Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить вас, Киришима-сан, — сказала она дрожащим голосом. Когда она подняла голову, он увидел в её глазах слёзы. — Спасибо вам, что спасли Аканэ. Кроме неё у меня ведь никого уже не- — она сердито утёрла лицо, не позволив слезам её одолеть, и вновь взглянула на застывшего Эйджиро, — именно благодаря таким как вы вера в героев живёт и будет жить даже в такие времена, как сейчас. От услышанного у него запылало лицо. Он глупо открывал и закрывал рот, но нужные слова никак не хотели складываться в предложения. Увидев его смущённое лицо, девушка прикрыла рот рукой, очевидно, пряча улыбку, а затем около кровати очутилась девочка — Аканэ. Её лицо было почти полностью скрыто за букетом; она протиснулась мимо Бакуго и с важным видом положила цветы Эйджиро на колени. Затем подняла, наконец, голову, и уже куда робее произнесла: — Спасибо, что спасли меня, герой-сан. Сбросив, наконец, оцепенение, он посмотрел сперва на Аканэ, затем на девушку; потом неловко улыбнулся, почесав щёку, и ответил: — Ради этого я и стал героем. Он понял, что что-то пошло не так, когда девушка озабоченно посмотрела на его лицо. Бакуго встал, потянувшись к коробке со спиртовыми салфетками, и Эйджиро понял, что расчесал только недавно закончившие кровоточить трещины. Однако прежде чем кто-то успел ещё что-то предпринять, Аканэ вскарабкалась на кровать и прижала пальцы к его виску и щеке. Он ощутил довольно противное покалывание и странное стяжение — будто из кожи разом выпарили всю жидкость. Но продлилось это недолго: когда он снова коснулся рукой лица, оно было гладким и ровным, будто совсем детским. — Так вот что у тебя за причуда? — улыбнулся он девочке. Та закивала, тоже несмело улыбнувшись. — Я слышал, что она спасла мне жизнь. Спасибо тебе, Аканэ. Ты тоже мой герой. Аканэ так и просияла. Она восторженно посмотрела на девушку (кто же она такая? Её сестра?), затем вновь на Эйджиро, захихикала и расправила плечи. Затем будто бы призадумалась, тут же растеряв былую беззаботность. — В школе мне всегда говорили, что это глупая причуда, — призналась она, опустив глаза, — мама говорила, что это неправда, что они просто завидуют, и что однажды я смогу помогать даже важным людям, и папа… папа тоже- — она всхлипнула и закрыла лицо руками, и сердце Эйджиро сжалось. Девушка подхватила Аканэ на руки, и та вцепилась в её кофту, громко заплакав. — Простите, — сказала она, поглаживания Аканэ по спине, — у нас ведь не было никого, кроме родителей, — в её глазах снова заблестели слёзы: было видно, как отчаянно она боролась с собой, — а я чуть не осталась совсем одна. Ещё раз спасибо вам, Киришима-сан. Надеюсь, вы не будете против, если мы ещё к вам заглянем? Эйджиро через силу кивнул. — Конечно-конечно, — заверил он, и девушка с благодарностью склонила голову. Они ушли, и после их ухода в палате стало совсем тихо. Эйджиро бездумно водил пальцами по кончикам бутонов, и на душе у него было тягостно. Сколько же ещё за этими дверями людей, оставшихся совершенно одинокими? И ради чего? Воплощения извращённых идеалов, призванных уничтожить всё человеческое? — Почему же, — пробормотал он, — почему из-за прихоти кучки спятивших должны страдать обычные люди? Кровать рядом с ним прогнулась; он ощутил боком тепло чужого тела, и дышать сразу стало как-то легче. — Не ищи смысла в бессмысленных вещах, — сказал Бакуго тяжёлым тоном, — злодеям не нужен повод, чтобы убивать, на то они и злодеи. Лучше сосредоточиться на том, что ты можешь сделать, чтобы это остановить, — он косо посмотрел на него, — и это не значит при первой возможности понестись куда-то одному сломя голову, — предупреждающие прорычал он, на что Эйджиро не сдержал неловкого смешка. — Принято, командир. День, неимоверно долгий по его ощущениям, наконец, подходил к концу. Часы приёма заканчивались через тридцать минут, и лишь услышав это от заглянувшей мельком медсестры, Эйджиро осознал, что Бакуго пробыл с ним целый день. Эта мысль странно взволновала его, подняв на поверхность мысли, к которым он оказался не готов. Последние несколько часов Бакуго вводил его в курс дел, рассказывая, что произошло по сей день. Эйджиро был рад слышать, что никто из дорогих ему людей не пострадал. — Аизаву выпустили из больницы, — вскользь добавил он, и от этого Эйджиро полегчало. Сенсей вечно брал на себя удар за них всех; тяжело было смириться с тем, что сделали с ним злодеи. Конечно, он бы не потерпел никаких угнетающих мыслей на этот счёт и мог бы даже пригрозить за них отчислением — для пущей наглядности — но это не отменяло общего настроения. Гибель Полночи тяжело ударила по ним всем; потерять их главного наставника было бы фатальным. Пока Бакуго рассказывал, прислонившись спиной к стенке рядом с ним, Эйджиро приходилось бороться со своими глупыми желаниями: сознание то потихоньку ускользало, то возвращалось вновь; то и дело он ловил себя на том, что смотрит на Бакуго, но при этом совершенно не слышит того, что тот говорит. Он обводил глазами его шевелящиеся губы, поднимался вверх, задерживался на красных глазах и нахмуренных бровях — складка между ними так и манила к себе, и он давил в себе желание наклониться и разгладить её пальцами. Отдельное внимание захватывали его волосы — отросшие, будто потерявшие под тяжестью часть своей колючести. Он так хотел их потрогать. Он хотел знать, принесёт ли это Бакуго столько же блаженства, сколько ощутил Эйджиро, пока чужие пальцы уверенно прочёсывали скальп, разделяли пряди и были так- так близко и- Лишь когда их глаза встретились, Эйджиро понял, что Бакуго замолчал. Понял он и другое: его руки, эдакие маленькие гнусные предатели, всё-таки пошли у него на поводу. Что ж, терять ему уже было нечего. Он осторожно заправил прядь светлых волос, увлёкших его внимание, за бледное ухо. Бакуго не шевельнулся. Он лишь взглянул на него чуть расширившимися глазами, растеряв из-за этого всякую суровость, и Эйджиро бездумно улыбнулся. Всё-таки они были мягкие. Он хотел сказать об этом вслух — хотел наклониться вперёд, коснуться ещё и ещё, зарыться пальцами и потянуть на себя, — ками-сама, как он этого хотел, — но его горячному бреду не суждено было сбыться. В очередной раз больничная дверь распахнулась, но Эйджиро не позволил себе ощутить досаду: он ждал этого визита. — Тамаки-сем- — он не сумел договорить начатое до конца: довольно резво Тамаки оказался около кровати, а затем — ох, может он и вправду бредил? — вокруг него сжались руки, и в нос ударил незнакомый запах: он достаточно времени провёл с семпаем на стажировках, чтобы это утверждать. Он неуверенно вернул объятие, помня, как семпай не любит подобный контакт; и всё же, инициатором здесь выступал не он, так что никакие претензии в его сторону тут бы не были обоснованы. — Рад, что ты в порядке, — улыбнулся Эйджиро; волосы Тамаки защекотали ему нос. — Семпай. Тамаки отодвинулся, посмотрел ему в глаза, поджал губы… Одинокое щупальце, из ниоткуда поднявшееся вверх, весьма ощутимо щёлкнуло его по лбу; он охнул от неожиданности и подался назад, услышав рядом с собой смешок Бакуго. — К-кто просил? Куда ты сунулся? А если бы мы там вдвоём? Дурак! — Не тебе об этом говорить, — раздался новый голос; все резко посмотрели в сторону двери. Буднично махнув рукой, в палату вплыл — буквально, через стену — Тогата-семпай. — Рад видеть, что ты в порядке, Киришима-кун! — улыбнулся он; Эйджиро обескураженно кивнул. — И всё-таки! — настоял Тамаки, отойдя на шаг назад; на таком расстоянии Эйджиро смог рассмотреть его целиком. Он почти не отличался от себя прежнего, не считая одной маленькой детали. — И всё-таки, — протянул Тогата, обращаясь к Тамаки, — он тебя спас. Большую часть, по крайней мере. Тамаки, наконец, растерял всю свою напускную серьёзность и осел на свободный стул; Эйджиро почти и не заметил, как плавно Тогата очутился около него — словно заранее знал, что сейчас произойдёт. — Кружится ещё? — спросил Тогата, и Тамаки слабо качнул головой. Тогата-семпай присел около Тамаки, на что тот глубоко вздохнул, прижавшись лбом к спинке стула; Тогата мимолётно провёл рукой по его спине. — Выписываться собрался, — будто по секрету выдал Мирио, наклонившись к ним и ткнув большим пальцем в сторону Тамаки; злополучное щупальце едва не настигло и его, но он, даже не глядя, ловко увернулся, будто делал это каждый день. С небольшим удивлением Эйджиро понял, что запах, исходивший от Тогаты, был тем же запахом, который он учуял, обняв Тамаки-семпая. Такое поведение Тамаки-семпая настолько обескуражило Эйджиро, что он никак не мог собрать мысли во что-то толковое. Семпай всегда вёл себя очень зажато, по возможности сторонился общения и всячески давал понять, как сильно оно его тяготит, не говоря уже о физическом контакте. Неуж-то в Тогате дело? Тогата-семпай поднялся, так и не убрав руки со спины Тамаки. Он огляделся, задумчиво посмотрел на стоящий на тумбочке букет (Ирисы, — как сказал ему часом ранее Бакуго с какой-то странной усмешкой) и зевнул. — Всем сейчас непросто, а? — спросил он с улыбкой, отчего-то задержав взгляд на Бакуго. Эйджиро с лёгким недоумением проследил за его взглядом и застал глухое цыканье друга. Затем Тогата перевёл взгляд на него; Эйджиро растерянно улыбнулся. — Ничего, кому-то гораздо труднее, — он постучал себя по груди, — денёк полежу ещё и могу обратно в строй! — Эйджиро пропустил неодобрительное фырканье Бакуго мимо ушей, — сейчас некогда прохлаждаться, — уже серьёзнее добавил он, и Тогата-семпай кивнул. Затем нахмурился, бросив косой взгляд на сгорбленную спину Тамаки-семпая, и выдал: — Понимаю, но не могу судить объективно, — Тогата фыркнул, когда очередное щупальце вслепую ткнуло его куда-то в бок, — ладно, ладно. Эйджиро встретился взглядом с Тамаки: тот был довольно бледным, но в остальном выглядел в порядке. Эйджиро с сожалением опустил взгляд туда, где, как он знал, должна была быть нога. Семпай поднялся, шагнув к нему: Тогата оставался на полшага позади, наблюдая. Когда что-то двинулось в сторону его лба, Эйджиро инстинктивно прищурился, но на этот раз неизвестной карой оказались пальцы Тамаки. — Перестань так смотреть, — семпай задрал другой рукой штатину, и взгляду всех присутствующих явилось небольшое аккуратное копытце — казалось, семпай просто активировал свою причуду, — это для меня совсем не проблема. Другое дело ты, — Тамаки предпочёл уставиться куда-то между его глаз, вновь начав напоминать прежнего себя; он слегка усилил давление на лоб, и Эйджиро поморщился. — Не лезь на рожон, если профиль не твой. В другой раз может не пронести. Подумай о тех, кто тебе дорог — что бы было с ними? — очевидно, такая эмоциональная нагрузка была слишком уж непривычной для семпая: с каждым словом его голос затихал всё сильнее; казалось, речь ему давалась непросто. Он внезапно закашлялся, и Эйджиро подметил, как рука Тогаты почти незаметно вновь легла ему на спину. — Тамаки, врач будет ругаться, тебе нужно идти, — сказал он, слегка потянув семпая за рукав рубашки. Но тот только отмахнулся, на что Тогата отреагировал мгновенно. — Амаджики. Это было сказано тихо, но, тем не менее, оказало довольно интересный эффект: семпай вздрогнул, затем замер на месте, а следом медленно развернулся. Казалось, они разговаривали одними глазами. Результатом этого был шумный вздох, сопроводившийся ещё одним коротким приступом кашля, а закончилось всё Тамаки-семпаем, покидающим палату. — Я наблюдаю, кохай, — напоследок сказал ему Тамаки, на что Киришима показал большие пальцы вверх; он бы никогда не подумал, что Тамаки так сильно волновало его благополучие, и эта мысль приятно грела его изнутри. — Часы приёма кончаются, — бодро сообщил Тогата-семпай; Эйджиро повернулся в его сторону. — Да, — мрачно ответил ему Бакуго, — так что лучше бы тебе свалить следом за ним. Тогата вдруг засмеялся, по-доброму хлопнув Бакуго по плечу; тот оскалился, по-кошачьи извернувшись и невольно придвинувшись ближе к Эйджиро. Тогата-семпай некоторое время задумчиво молчал. Затем неспешно двинулся в сторону двери и, взявшись за ручку, помедлил. — Знаешь, Киришима-кун, — сказал он, не оборачиваясь, — ты ведь спас даже не двоих, а троих человек, — он глянул на него из-за плеча, и от его улыбки, полной неприкрытой теплоты и нежности, у Эйджиро перехватило дыхание, — я не вижу мира без него. Спасибо тебе, — дверь открылась, — и поправляйся! — а затем он исчез. Эйджиро осознал, что застал сейчас нечто сокровенное; нечто, возможно, даже не предназначенное для его глаз. Но ведь всё было очевидно как день, разве нет? Он взъерошил волосы на затылке, ощутив, как неприятно запульсировало в черепушке: это был невероятно долгий день. Ему хотелось закрыть глаза и просто прильнуть к- Сбоку от него послышалось шуршание; тепло исчезло. — Он прав, — сморщился Бакуго, посмотрев на часы; он ссутулился и шагнул в сторону двери, — часы посещения уже- Его руки заработали раньше головы. Не до конца осознав, что вообще собрался сделать, Эйджиро схватил Бакуго за руку. Крепко. Они молча глядели друг на друга в тишине, и Эйджиро совсем не хотелось, чтобы это кончалось. — Постой, — наконец выдохнул он, — Бакуго, я- Бакуго медленно покачал головой, и вся былая смелость резко покинула его. Эйджиро отвёл взгляд, разжав хватку. А затем знакомая рука невесомо пригладила ему волосы на виске. Он прикрыл глаза, с трудом удержавшись от желания потянуться за ней следом. — Я приду завтра, — услышал он хриплый голос, — если ты этого хочешь. Эйджиро открыл глаза. Бакуго не смотрел на него. Он смотрел куда-то в сторону окна с демонстративной незаинтересованностью; его брови были сведены в привычной гримасе, глаза — прищурены. Но Эйджиро знал его. Видел напряжение в его позе, видел замершее ожидание — ожидание его, Эйджиро, ответа. — Да, — глухо сказал он, — да, пожалуйста. С не поддающимся объяснению восторгом он наблюдал, как плечи Бакуго распрямляются; как исчезает с переносицы складка, разглаживаются брови. Бакуго выглядел… умиротворённым. Застать такое выражение можно было лишь в те редчайшие моменты, когда Бакуго засыпал вне своей комнаты — Эйджиро мог пересчитать такие случаи по пальцам. Чаще всего это происходило именно в его комнате. Бакуго кивнул. Дверь палаты открылась, и в коридоре послышалось эхо чужих шагов: наверняка вечерний обход. — Тогда до завтра? — глупо спросил он, не сдержавшись. — До завтра, — ответил Бакуго, слегка повернув голову, и проблеск его улыбки — такой редкой и такой желанной, — заставил сердце Эйджиро забиться чаще. Ему захотелось сказать что-нибудь ещё — продлить эти мгновения, тихие, но отчего-то волнующие его сознание, дарящие покой даже в такие непростые времена. Ещё не время, — услышал он голос в голове. Что ж… — Спи, Киришима. Бакуго ушёл. Ушёл, больше не сказав ни слова. Палата вновь погрузилась в тишину. Вне себя от переполнявшей его лёгкости, Эйджиро откинулся спиной назад, прислонившись к стене, с глупой, беспомощной улыбкой. Стена была холодной, но внутри ему было тепло.