Осколки

Руки дрожат. Сотрясаются волнами, рискуя отпустить любимую кружку на встречу с кафелем — к уже упавшему телефону и паре сигарет. Курить на кухне с распахнутым настежь балконом — не самая гениальная идея, но уже плевать. Мороз проносится по комнатке, утягивает сизый дым в щель под дверью, заставляет трястись уже не только ладони, но всё тело — ходить ходуном. Сигарета в пальцах будто дирижёрская палочка: вверх, вниз, вправо, влево, вниз. Отказывается касаться губ, так что приходится затягиваться самым кончиком фильтра. Дым не чувствуется, не расслабляет. Затяжка, ещё одна, глубже вдох — огонёк стремительно приближается к пальцам, рискуя оставить на них пару ожогов. Всё ещё ничего. Новая судорога — и кружка всё же летит на пол. Вдребезги. Грустно, её ведь подарили друзья на новоселье. Злость и обида сжимают челюсть, рука тянется за новой сигаретой. Пачка — последний друг — и та предаёт: падает прямо в груду осколков. Макс шипит сквозь зубы, садится на корточки, тянется за спасительным никотином. В пачке виднеется перевёрнутая сигарета — след загаданного при покупке желания. Рука непроизвольно дёргается, цепляет огрызки кружки. Кровь стекает на грязный кафель, мешаясь с остывшим чаем. Где-то в задымлённой квартире хлопает дверь.

***

Макс привык жить не оглядываясь на завтра. Всегда делал только то, что хотел, — не больше и не меньше. Всегда достигал поставленных целей, исполнял свои желания и просто наслаждался существованием. «Жизнь только одна», — со шкодливой ухмылкой говорил он друзьям и вновь творил всё, что заблагорассудится. Так, одним вечером он признался Серёже в любви. Не мог больше терпеть собственные нежные взгляды, желание касаться ещё больше — каждую встречу, минуту, мгновение. Держаться за руки, обнимать, целовать, закидывать ноги на чужие колени, смеяться, цепляясь за плечи, заботиться без зазрения совести и оглядки на мнение окружающих. Его вообще по этому поводу волновало только мнение самого Шевелева. — Серёж, а я люблю тебя, — смотрит в глаза, делает глоток чая из любимой кружки. Внутри всё дрожит, будто натянутая тетива, дыхание стоит где-то в горле, готовое сорваться болезненным выдохом. Макс бы соврал, скажи, что ему не страшно. Он просто в ужасе — не столько из-за возможного отказа, сколько из-за того, как эти слова скажутся на Шевелеве. Тот слишком заботится обо всех вокруг, слишком много переживает по поводу своих действий и чужой реакции на них, слишком осторожный, по-милому неловкий, зачастую закрытый. Но Макс его и за это тоже любит. Серёжа тёплый — как чай в холодную погоду. Добрый как детские мечты. Потрясающий как новогодние фейерверки. И Заяц всем сердцем хочет его сберечь, защитить от всего вокруг, поддержать, не дать закрасться и крупице сомнения в собственной важности. Карие глаза напротив распахиваются удивлением, губы застывают на вдохе. Два мгновения — взмахи чужих ресниц. Макс старается сохранить серьёзность, в тысячный раз разглядывает шоколадные радужки, силится сдержать нервно-восторженную улыбку, честно ждёт. Шевелева он ждать готов хоть целую вечность. Серёжа переплетает пальцы на столе, солнечно поджимает губы, смущённо опускает взгляд. Потом смотрит так же как на всех съёмках и репетициях — будто окутывает теплом. У Макса тетиву внутри отпускает, простреливает нежностью всё тело. Он тянется к чужим рукам, кладёт ладонь сверху, вынуждая распутать пальцы. Потом не выдерживает — срывается с места, подлетает и наконец обнимает как давно хотел: крепко, отдавая все накопившиеся чувства. Серёже кажется, Макс сияет — солнечными ямочками на щеках, въерошенными кудряшками, стиснутыми пальцами. Он смеётся тихо и облегчённо, наконец отпуская все сомнения. Шепчет на ухо: — Как я могу не любить тебя в ответ, заяц?

***

Тот день на маленькой кухне их квартиры изменил всё, внешне не изменив ничего. Парни пока не хотели рассказывать никому о своей взаимности, стремились прожить каждый миг тепла только вдвоём. Грелись чужими объятиями под тонким одеялом в полумраке спальни. Кутались в пуховики на узком балконе — Серёжа честно терпел каждый перекур возлюбленного и не отпускал его мёрзнуть в одиночку — и делили кружку какао на двоих. Украдкой оставляли смазанные поцелуи на чужих щеках и плечах — пока никто не видел и не мог заметить. Касались всё так же много, но теперь не разрядами тока — мурашками обещаний: «вечером мы останемся вдвоём», «завтра проведём за просмотром фильма». Серёжа часто мёрз — и Макс пожертвовал ему любимый шерстяной свитер. Обнимал со спины, кладя подбородок на плечо, грел ладони своим дыханием. Если один из них задерживался на баттле, дома его всегда ждали разогретая еда — пусть даже вчерашняя или из доставки, плед на диване и любимая кружка Макса с горячим чаем — одна на двоих. Иногда Заяц уставал, подходил к работающему Шевелеву, утыкался носом в спину и просил: «Спой мне». Серёжа никогда не отказывал. Расчехлял расстроенную гитару, проводил несколько минут с тюнером — Макс в это время устраивался рядом, подтянув колени к груди, смотрел из-под ресниц и думал: как он такое счастье заслужил? А потом мыслей не оставалось — только любимый голос, дрожащие аккорды и серо-голубой свет из окна. Если бы одно мгновение можно было сохранить навечно, Макс не задумываясь выбрал бы именно это.

***

Макс был переполнен любовью. Она вырывалась тихим напевом под нос во время работы (иногда парни подхватывали — и у них случался незапланированный перерыв с песнями то Короля и Шута, то Пугачёвой), множеством сил, выливаемых в написание стэндапов и общение с друзьями, желанием делиться этим счастьем: касаниями, разговорами, поддержкой. Заяц стал ходячей батарейкой, заряжал всех вокруг в сотню раз сильнее обычного. Танцевал с Горохом, смеялся с Оксаной, даже обсуждал кино с Артёмом — казалось бы, раньше он этого не выдерживал даже из дружеских чувств. Никто не догадывался, почему Максим вдруг стал так жизнерадостен и почему вдруг перестал говорить «живём один раз», прислушиваясь к голосу разума (в лице Шевелева с Гаусом), — но все оставались довольны и не лезли Зайцу в душу. Только Серёжа глазами блестел, довольный как кот, да Горох с прищуром на чужие переглядки посматривал — но, кажется, ещё не складывал все кусочки пазла в одну картинку. Наступал ноябрь. Мелкий снег крупой падал с неба, заставляя Зайца недовольно отфыркиваться, прятать ладони в глубину карманов и спешить домой. Погода навевала мысли о скором Рождестве, обмене подарками и совместном праздновании нового года: их креативная группа уже планировала массовые посиделки где-то в центре Москвы. Хотя Заяц бы предпочёл ближе к утру остаться только с Минскими, по-старинке, по-домашнему, в их с Серёжей маленькой, но уютной квартире. И совсем не потому, что две четверти команды не любили шумные вечеринки, а Макс слишком сильно о них заботился, нет. Хотя что уж врать, в последнее время он действительно стал ловить себя на особо трепетном отношении к друзьям. Неужели, любовь так меняет? Заяц сморгнул осевшие на ресницах снежинки и заскочил в подъезд. Серёжи уехали в Питер на четвертьфинал, так что они с Артёмом договорились сегодня встретиться, выпить по пиву и обсудить прошедшие игры и школу импровизаторов. Родная кухня встретила сквозняком, и Макс поспешил закрыть окно и поставить чайник. Потёртую любимую кружку спрятал в глубину шкафа — нечего Гаусу знать, что их с Горохом сувенир стал неотъемлемой частью повседневности этой квартиры: обязательно же пошутит с хитрым прищуром и гордо задранным носом. Вечер они проводят действительно весело: обсуждают новые команды, успевают придумать несколько идей для рекламы (Стас на ночные сообщения сначала матерится, но потом признаёт, что это креативно, и обещает на неделе обсудить с командой) и даже утаскивают гитару Шевелева: Макса слегка ведёт, ему хочется петь, обязательно сейчас и обязательно под живую музыку. Артём, конечно, закатывает глаза и говорит, что не играл с весны, но сдаётся под чужим умоляющим взглядом, тает и соглашается. Максу вообще невозможно отказать, когда он такой. Заяц знает, что сам поёт не особо мелодично: ему бы кричать песни в караоке или дурачиться на съёмках «Овощевоза». Но он очень любит петь с Серёжей или Артёмом. Они почему-то синхронно считают, что слуха у них нет, но Макс каждый раз восхищается, сам подхватывает мелодию и радуется как ребёнок. А ещё не может перестать сравнивать чужие голоса и свои чувства от их звучания. Выходит странно, так что он останавливается на одном выводе: замечательные у него друзья и парень, очень талантливые. Артём уходит посреди ночи. Макс бы хотел, чтобы Гаус остался: пустая квартира ощущается как-то совсем неправильно, даже не хочется выходить курить на балкон. Но друг непреклонен: не может оставить кошку в одиночестве до утра. Нехорошо это, да и она может обои подрать в качестве мести. Они прощаются на самом пороге. Макс взъерошенный и слегка сонный от алкоголя, Артём напротив — ничем не лучше, устало потирает глаза и мягко улыбается. Кажется, хочет что-то сказать, начинает: «Слушай, Макс...» — но обрывает себя на полуслове, качает головой и уходит, пожелав спокойной ночи. У Зайца от такого смешанные чувства. Он ещё минут пять стоит в коридоре, задумчиво сверлит взглядом входную дверь. Любопытство всегда было его неотъемлемой чертой — и теперь оно отгоняет сон и заставляет гадать: что такое друг хотел ему поведать?

***

Серёжа возвращается через день — замёрзший и уставший, ныряет сразу к Максу под одеяло, прижимается ледяными ладонями. Заяц громко матерится от такого предательства, но всё равно поворачивается и обнимает в ответ, растирает чужие закоченевшие конечности и нежно целует в кончик ледяного носа. — Ты что, опять пешком от метро шёл, горе? — спрашивает сонно, натягивая одеяло повыше. Серёжа напротив неловко подёргивает плечами и улыбается кончиком губ. — Автобус ждать надо было, а я очень хотел к тебе. Они спят до двух часов дня, пока на телефоны сыпятся сообщения из рабочего чата, а за окном неожиданно начинается мелкий дождь — ноябрь решил напомнить, что он вообще-то осенний месяц. Ленивое приготовление завтрака растягивается ещё на час: Макс всё время лезет обниматься, расцеловывает чужие плечи в растянутой кофте, тычется носом в щёку. «Кот, а не заяц», — смеётся Серёжа, шуточно отгоняя парня от плиты полотенцем. Макс притворяется, что обиделся, залезает на стул с ногами, дует щёки. Театр продолжается, пока Серёжа не ставит рядом тарелку с драниками и не целует примирительно в макушку. Макс тает, ластится, улыбается нежно-нежно. А потом переводит взгляд на блюдо и давится смехом: — Серёж, это ведь не сердечки, да... Шевелев шкодливо прищуривает глаза и не сдерживает усмешки. — Ну, согласись, это больше нам подходит. День проходит расслабленно. Только иногда Макс чувствует странную тревогу — и сам не понимает, из-за чего. Но Серёжа быстро выводит его из состояния транса, целует, убирает из чужих рук телефон: «Сегодня только мы, заяц» — и парень признаёт поражение, растекается по дивану довольным желе, позволяя возлюбленному делать с собой всё что угодно — лишь бы был рядом.

***

Когда их с Артёмом просят вести трансляцию со сцены «Хард», парни, не задумываясь, соглашаются: баттл обещает быть интересным. Они не могут не стебать друг друга — «ты вообще голосовыми в прошлый раз вёл, кто так делает», «ага, сказал человек, записывающий видео» — но правда наслаждаются вечером. Хохочут в унисон, складываются пополам от смеха, Макс влезает в текстовую трансляцию со своими комментариями и фото, получает за это локтём под рёбра. Когда все расходятся, парни остаются во дворе клуба совсем одни. Заяц поджигает последнюю сигарету в пачке, курит, иногда прерываясь на хихиканье — вспоминает особенно хорошие шутки с баттла. Артём что-то печатает в телефоне, отфыркивается от дыма и натягивает рукава куртки на самые кончики пальцев — ещё один мерзляк в их команде. В какой-то момент Зайцу надоедает молчать. — Тём, а вот когда ты у меня был, ты чего тогда завис на пороге? Обсудить что-то хотел? — друг резко поднимает взгляд. Может быть, Максу мерещится, но он видит в нём долю испуга. — Ты расскажи, если хочешь. Я, конечно, не такой спец, как Горох, но тоже кое-что умею, — он игриво дёргает бровями, шутит, стараясь успокоить встревожившегося Гауса. Кладёт ему руку на плечо, слегка сжимает, улыбается искренне. Артём ведётся на спокойный голос и прямой взгляд, выдыхает, мягко изгибая губы. Стоит ещё пару секунд, будто на что-то решаясь, — и у Макса постепенно у самого тревога в груди поднимается. Артём убирает телефон и медленно берёт чужую ладонь с собственного плеча, аккуратно сжимая пальцы Макса. Смотрит в глаза нежно-настороженно, следит за реакцией. У Зайца внутри всё обрывается. Действительно, в этом весь Гаус: как читать лекции, так он первый, а как что-то серьёзное — так только жестами может свои чувства передать. Самыми ненавязчивыми — чтобы у адресата обязательно был шанс понять всё неправильно. Только вот Макс слишком честный, чтобы закрыть глаза на ситуацию. Перед внутренним взором проносятся все их вечера, проведённые вместе, все объятия, касания, приносимый на работу кофе, неумение Артёма ему отказать, какую бы глупость Макс ни предлагал... Зайцу хочется хорошенько ударить себя по лбу. Как он мог раньше не заметить. Молчание длится слишком долго. Артём неловко отпускает чужую ладонь, прячет руки в карманы а взгляд — в землю. Максим замечает, как тот закусывает губу — чуть ли не до крови. Хочет найти слова, рассказать о том, как ценит и как ему жаль, что не хотел боль причинять, что случайно ввёл в заблуждение... Но осколки мыслей не складываются в слова, а с языка срывается слишком резкое: — Мы с Серёжей встречаемся. Артём дёргается как от пощёчины, заглядывает в глаза. Понимает: не ослышался. Ломает губы в кривом подобии улыбки — Макса она обжигает, будто ведром кипятка окатили — и хрипло произносит: «Ясно...» Они стоят ещё минуту — или вечность — и не смотрят друг на друга. Наконец Заяц сам не выдерживает, бросает «Прости» — и широким шагом уносится в сторону метро. На выходе из двора слышит сзади глухой удар — соприкосновение кожи с кирпичной стеной. Кажется, он задыхается. Дорога домой — комок лиц, звуков и случайных соприкосновений. Снова снег — бьёт в лицо ледяными порывами, царапает горло и щёки, забивает глаза. Макс бежит от метро, оскальзываясь на зеледеневших лужах, почти попадает под машину — успевает отшатнуться в последний момент. Пробегает все этажи в доме, пугая встречных соседей, вваливается в квартиру, едва справившись с замком. Та встречает удушающим теплом. Заяц, скинув обувь и куртку, подлетает к Серёже, сидящему на диване, падает рядом, вцепившись оледеневшими пальцами в чужое плечо. — Чего, совсем замёрз? — Шевелев с улыбкой поворачивает голову, но тут же осекается. Видит: что-то совсем не так. Парень рядом дышит через раз, бормочет что-то на грани шёпота и трясётся — не то от холода, не то от эмоций. Серёже становится страшно. Он отбрасывает книгу куда-то на пол, прижимает Макса к себе со всем возможным теплом, нежно гладит по спине, плечам, голове. — Что бы ни случилось, всё будет хорошо, — шепчет во влажные кудри, целует в лоб. — Я всегда на твоей стороне. Через пятнадцать минут Максим успокаивается, начинает дышать. И рассказывает обо всём — в несвойственной себе манере, слишком серьёзно и тихо. Серёжа вздрагивает. Он, конечно, замечал, что Артём Максу отказать никогда не может и заботится о нём всегда, но был уверен: это следствие долгой дружбы и мягкого характера Гауса. Теперь же, под новым углом, картина оказалась совсем не такой радужной. Точнее, слишком радужной на одну их команду из четырёх человек. — А сам ты что обо всём этом думаешь? — тихо спрашивает Серёжа, пытаясь замедлить испуганно бьющееся сердце. Максим слишком остро на всё отреагировал — это путало, заставляло в душе зародиться сомнение. — Я не знаю, — потерянно шепчет Заяц, сильнее прижимаясь к чужой тёплой груди. — Но мне почему-то ужасно больно от собственных слов.

***

На следующий день Макс решает поговорить с Артёмом. Нормально, полноценно, сказав всё то, что осталось комком в горле и снежинками во дворе клуба. Серёжа ещё спал — трогательно кутался в одеяло и мило морщил нос. Нежность отдалась тянущей болью в сердце. Теперь всё казалось неправильным: что Заяц здесь, что у него есть поддержка и тепло, любимая кружка на двоих и потёртый плед на диване. А у Артёма нет ничего. Макс трясёт головой, откидывая одеяло и опуская босые ступни на ледяной пол. Нет, у Артёма есть Горох: он поддержит, не даст натворить глупостей, успокоит. А потом Заяц с Гаусом поговорят — и всё будет хорошо. Кухня встречает сквозняком и грязной посудой на столе. На улице сереют предрассветные сумерки. Макс ёжится, чувствуя, как по плечам пробегают мурашки, поплотнее закрывает дверь и окно. После вчерашнего срыва тошно. Тело будто не слушается, а руки нестерпимо подрагивают. Парень тянется к пачке, оставленной на подоконнике, но там пусто. Что ж, придётся звонить без дозы никотина в крови. Может, к лучшему: Заяц не уверен, что его сейчас не стошнит от горького дыма. Набирает знакомый номер. Тишина, только кровь стучит в ушах. Секунда, две, три... «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Сердце обваливается куда-то к дверям подъезда, снова взлетает, толкается в горло и срывается в панический бег. Пальцы не слушаются, еле попадают по кнопкам. Снова вызов. Снова безэмоциональный голос в ответ. Заяц несколько раз набирает номер, пока руки уже и вовсе не перестают слушаться. Надежда на плохую связь или разрядившуюся батарейку с каждой секундой всё стремительнее тает. Тогда Макс набирает Гороху — и через пару мгновений слышит недовольный сонный голос: «Алло?» — Серёж, дай Артёму трубку, — начинает с места в карьер Заяц и сам удивляется, как хрипло и надрывно звучит его голос. — Так нет его. Пару часов назад на вокзал уехал. У него в Казани баттл завтра. Макс задыхается этой новостью, зависает на пару секунд. За окном сыпет мелкий снег и истошно кричат вороны. — Так у него билеты на завтра... — Он ночью поменял. Сказал, попросили какие-то дела там решить. А чё случилось-то, Заяц? Семь утра, блин, спал бы лучше. Когда Максим рассказывает про недоступный телефон, Горох, кажется, тоже начинает нервничать. Но предлагает подождать до вечера — мало ли, батарея в поезде села или ещё что. А ещё серьёзно спрашивает: «Не хочешь ничего рассказать?» — но у Макса в голове слишком много осколков мыслей, чтобы собрать их в кучу. Он вешает трубку и, вцепившись пальцами в край столешницы, оседает на пол. Страх липкими щупальцами обхватывает все внутренности, болезненно сжимает сердце и лёгкие. В таком положении его и находит Серёжа. Шевелев входит в комнатку, взъерошенный и испуганный спросонья, подсаживается к Максу, укутывая пледом, тычется носом в плечо. — А вдруг он не вернётся? — хриплым шёпотом прямо на ухо. Серёжа болезненно сжимает челюсть. Слышать такой потерянный голос возлюбленного просто невыносимо. Прямо сейчас он злится на Артёма за несвойственную ему эмоциональность и безрассудность. А ещё до отвращения к самому себе боится: вдруг чужое сердце совсем не ему принадлежит? Серёжа берёт дрожащую ладонь парня в свою и аккуратно сжимает. — Вернётся, это же Гаус. Просто дай ему время. «Дай себе время разобраться в чувствах» — горчит, непроизнесённое, на кончике языка.

***

Макс покупает несколько пачек сигарет разом — сейчас они ему необходимы. Серёжа не хочет оставлять его одного, но вынужден сдавать сценарии, так что вечер Заяц проводит лишь в компании маленького балкона и сигарет. Артём не включает телефон уже второй день — и не возвращается из Казани столько же. Со сцены «Алга» написали, что он решил задержаться и пообщаться с местными командами. «Пиздёж», — бормочет Максим, беря в руки очередную пачку. Он почти не спит эти дни. В коротких кошмарах ему снова является та сцена во дворе — но каждый раз она завершается по-разному. Артём или пропадает во тьме теней, или крепко обнимает его, не давая сбежать, или вовсе приобретает облик Гороха и хмуро спрашивает: «Ну и что ты наделал?». Макс устал. Даже накричал на Серёжу, когда тот попытался его успокоить после очередного плохого сна. Шевелев тогда губы в тонкую линию сжал, глянул с такой болью — Заяц задохнулся на месте — и тихо ушёл в другую комнату. Не выдержал. Заяц и сам себя не выдерживал. Потому что он понял. Сутками анализируя свои мысли и чувства, пересматривая их баттлы и выпуски «На репите», листая архив историй и галерею. Осознал, что дорожит обоими. Что Артём всегда отвечал ему взаимностью — и этого было, казалось, достаточно. Этого хватало, пока он оставался рядом, давал закидывать на себя конечности и крепко обнимать, пока заботился и играл на гитаре, а дома в это время всегда ждал Серёжа. Но система дала сбой, когда пришлось выбирать: или Гаус, или Шевелев. Макс так не мог. Жадность душила, хотелось, чтобы оба были рядом. Но понимал: невозможно. И ничего не мог с этим сделать. — Ёбаная беспомощность, — зло разрывает плёнку на пачке. Смотрит на ровные ряды сигарет, достаёт одну. Вспоминает ритуал, о котором когда-то рассказал Гаус. Сердце оступается. «Я хочу, чтобы Артём меня понял», — шепчет в вечность, переворачивает сигарету и суёт обратно. Дурацкие обряды никогда ему не нравились. Но сейчас лишь на них надежда.

***

Вечер заканчивается ещё одной ссорой. Серёжа просит Макса не курить так много, снова говорит подождать: «Тёме нужно время, ты же понимаешь, не губи себя, заяц, пожалуйста», — наливает горячий чай в общую кружку, закрывает окно. А Заяц срывается. — Ты понимаешь, я люблю! И его, блять, — трясущейся рукой указывает на телефон с открытым списком контактов, — и тебя! — тыкает прямо в грудь, оставляя между телами считанные сантиметры. Смотрит в спокойные и грустные глаза Серёжи и чувствует, как внутри всё леденеет. — Так ты уже понял, — удивлённо шепчет, делая два шага назад. Шевелев глубоко вздыхает, опираясь на столешницу и скрещивая руки на груди. Горбит спину, будто на плечах неподъёмный груз. — Ага, понял... И я приму любой твой выбор. Только перестань уже здоровье гробить. Слова звучат ударом ножа по сердцу. Нет... Нет-нет-нет-нет-нет. Серёжа должен был удивиться. Должен был притянуть поближе, сказать, что никому не отдаст. Что Макс ему принадлежит, а это всё — пустое, от удивления, недосыпа, трёх пачек и слабых нервов. Чтобы Максиму выбор не делать. Чтобы с себя ответственность за чужое и своё сердце снять. Но Шевелев стоит напротив, смотрит на старый кафель и упорно молчит. — Любой? — Серёжа на вопрос снова вздыхает, смотрит прямо в глаза. Карие радужки будто истёрлись, блестят двумя пустыми стекляшками. Под глазами синяки — следы ночей, когда он за Максом присматривал. Шевелев измотан не меньше самого Зайца. Тоже анализировал ситуацию эти дни, пытался любимого вытащить. Но теперь уже понял: не может. Макс сам должен всё для себя решить. — Любой. — Тогда уйди, — хватается трясущейся ладонью за ручку балкона, отворачивается на тьму за окном. — Чт... — Свали тогда, Шевелев, дай мне подумать над выбором! Максу от самого себя тошно. Он слышит, как Серёжа оставляет ключи на полке и аккуратно закрывает за собой входную дверь. Хочется тотчас броситься за ним, прижаться к тёплой спине, попросить прощения за всё и дать себя успокоить — но Заяц не может больше использовать чужое сердце. Сначала ему нужно всё для себя решить.

***

На следующий день уже Заяц никому не отвечает. Сбрасывает десятки звонков от Гороха (где-то на другом конце Москвы друг отпаивает Шевелева чаем и матерится: «Что у вас троих вообще происходит?!»), пять от Серёжи и даже несколько от Шастуна и Оксаны. Роняет телефон в попытке выключить звук — экран отзывается тихим треском. Днём кто-то приходит к квартире, настойчиво звонит в дверь несколько минут подряд — пока соседи не выходят разбираться. Макс сквозь тонкие стены слышит чужие перебранки, но не может найти силы подняться с пола на кухне. Мороз сковал всё тело мелкой дрожью. Наверное, курить в помещении с распахнутым настежь балконом — не самая гениальная идея, но уже плевать. В конце концов он, шатаясь, поднимается на ноги. За окном темнеет и сыпет крупными ошмётками снега. Заяц берёт кружку с остывшим чаем, по пути роняя лежавшую на столе сигарету. Он чувствует себя выжатым, пустым. Ему невыносимо: от пропажи Артёма, от того, как он измотал Серёжу. От себя самого, от вопроса: что будет дальше? Заяц раньше игнорировал размышления о завтрашнем дне — но не сейчас. Что будет с Шевелевым? А с Гаусом? Что будет с Минскими после этой недели? Стараясь сбежать от навязчивых мыслей и непрекращающейся дрожи, Макс пытается достать новую сигарету из пачки, — но она выскальзывает из рук. С третьей попытки закурить всё же удаётся. Дым не чувствуется, не расслабляет. Затяжка, ещё одна, глубже вдох — огонёк стремительно приближается к пальцам, рискуя оставить на них пару ожогов. Всё ещё ничего. По телу проходит судорога — и любимая кружка летит на пол. Вдребезги. С губ срывается рваный выдох. Её ведь подарил Артём. И она была спутником их с Серёжей отношений всё это время. Заяц не любил символизм, но сейчас не мог не подумать: это знак. Очередная насмешка судьбы. Откинув бычок в раковину, он тянется за очередной сигаретой. Пачка — последний друг — и та предаёт: падает прямо в груду осколков. Макс шипит сквозь зубы, садится на корточки. Видит перевёрнутую сигарету. «Я хочу, чтобы Артём меня понял», — проносится на краю сознания. Рука непроизвольно дёргается, цепляет огрызки кружки. Кровь стекает на грязный кафель, мешаясь с остывшим чаем. Где-то в задымлённой квартире хлопает дверь. Макс даже не обращает на это внимание, безэмоционально смотрит на рану. Кудряшки шевелит порыв колючего ветра. Сзади кто-то подходит, тянет под руки вверх, усаживает на стул. Потом закрывает балкон, перешагнув через груду осколков, и возвращается. Садится на корточки, берёт ладони Макса в свои. Заяц поднимает голову и думает: сошёл с ума. Потому что напротив Артём — с запорошенными снегом волосами и раскрасневшимися щеками. Дышит сбито, будто бежал всю дорогу, смотрит серьёзно. Не говоря ни слова, Артём приносит влажное полотенце, йод и бинты, обрабатывает порез, аккуратно перевязывая чужую руку. Макс всё ещё не верит происходящему. Казалось, Гаус пропал навсегда — и вот он, обнимает тепло и крепко, дышит сбито в шею. И всё ещё упорно молчит. — Тём, ты как здесь оказался... — Через дверь, как ещё. — А ключи... — Вы с Серёжей сами дали мне запасной комплект. Максим неопределённо «угукает», понимая, что ответов не стало больше. Его всё ещё потряхивает — но уже не так сильно. Очередной срыв оставил после себя пустоту и отчуждённость, но и они постепенно отступают под гнётом чужого тепла. Артём живой. Не злится. Пришёл сам. Спас. Гаус тяжело вздыхает, прерывая цепочку чужих мыслей, и отстраняется — Макс нервно цепляется за рукав толстовки, боясь, что друг снова исчезнет. Но Артём разжимает чужие пальцы, шепнув «Подожди секунду», и приносит себе второй стул. — Серёжа так волновался, что ты не отвечаешь и дверь не открываешь, что вызвал меня через знакомых с «Алги». Так что я сел на самолёт — и из аэропорта сразу к тебе, — он неловко дёргает плечами и отводит взгляд. — Прости. Я не думал, что мой побег так на тебе скажется... — Хорошо, что ты вернулся, — тускло улыбается Заяц и тянется к чужим рукам. — Тём, я хотел тебе сказать... Гаус поднимает ладони, жестом прося: не трогай. У Макса сердце разрывается от этого. Закусывает щёку и сжимает кулаки. Не видит, как Артём рваным вдохом набирает воздух в лёгкие и цепляется пальцами в рукава толстовки — лишь бы не поддаться, не коснуться, не ринуться защищать от собственных чувств. — Макс, я тогда ошибся, — звучит в тишине. Заяц вздрагивает и почти подпрыгивает на стуле, глядя непонимающе. Хочет поспорить, но Артём не даёт. — Я не люблю тебя. Это была дружеская привязанность. Просто осень и одиночество спутали мне мысли. Знаешь, сезонная хандра. Гаус старается говорить равнодушно, не смотрит в глаза. И Макс, задыхаясь прожитыми днями, срывами, сотней скуренных сигарет, бессонными ночами и собственными чувствами, — верит. И мгновенно закипает. Он несколько дней страдал, чтобы выяснить, что всё зря?! Он износил своё сердце чувствами и сомнениями — чтобы узнать, что его отрефлексированная любовь Артёму нахуй не нужна?! Он ссорился с Серёжей, заполонял квартиру дымом, разбил любимую кружку — только чтобы услышать «Я тогда ошибся»?! Заяц молчит, тяжело дыша и глядя Артёму прямо в лицо. Гаус, не дождавшись ответа, встаёт со стула и присаживается к осколкам кружки — начинает их собирать. — Не знал, что ты из неё пьёшь. Рад, что тебе понравился подарок. — Пшёл вон, — хрипло доносится сзади. Артём вздрагивает, сжимая кулак. Встаёт. Боится повернуть голову. Тогда его изо всех сил толкают в спину — еле переступает через останки кружки. — Пшёл вон, Гаус, пока я тебя не ударил! Я столько дней... Я пытался выбрать из вас, а ты... Нахуй всё это. Макс истерично кривит губы, на ресницах застыли слёзы. Артём смотрит в бездонные карие глаза и видит там только боль и ненависть. — Макс, прости... — Уйди. Мне нужно переварить всё это. Не волнуйся, к концерту мы уже опять будем общаться. Артёму остаётся только согласиться, он выходит из квартиры и едва успевает сказать «Позвони Серёже» — когда дверь за ним с грохотом захлопывается. Услышав удаляющиеся шаги, он сползает по стене на грязную плитку. Сердце не слушается, скулит в груди как побитый щенок. Дыхание застревает где-то на дне лёгких. Артём клянётся себе — сделал всё правильно. Только ложь, разливающаяся сейчас кислотой по всем внутренностям, могла спасти Макса от мучительного выбора. Зайцу станет лучше. Они с Серёжей снова будут счастливы. Что-то режет ладонь. Артём разжимает кулак и видит осколок кружки, вспоровший кожу. Напоминание о том, что ему не следовало вмешиваться. Что его чувства принесли всем только боль. Особенно Максу. А Серёжа на другом конце Москвы носится по чужой квартире под сочувственным взглядом Гороха, нервно тянет прядки волос и заламывает пальцы. Пьёт уже пятую кружку травяного чая. Вздрагивает от каждого уведомления на телефоне. Так и не дожидается звонка до глубокой ночи. Потому что как не склеить кружку без оставшегося у Артёма осколка, так и сердце Зайца уже не собрать. Разорвано на две половинки и отдано в чужие руки. А сам он — неестественно пуст. Сигарета с желанием выкуривается в шесть утра под аккомпанемент неуместно волшебного снегопада. Дурацкий ритуал. Нихуя Гаус Макса не понял.