Одинокий нарцисс, растущий у воды.

Выйдя на улицу, Изуми вдохнула свежий вечерний воздух. Наступала весна, хотя деревья ещё не проснулись и всё ещё спали, покачиваясь под порывами ночной прохлады. Волосы девушки, чёрные с синим оттенком, слегка развевались от её шагов и слабых потоков ветра. Сейчас они, отросшие за время пребывания дома, напоминали шёлковые нитки, которые неестественным блеском переливались под лунным светом, что падал на неё со спины, обволакивая голубоватым сиянием и обозначая силуэт. Подходя к нужной квартире, Изуми перебирала варианты реакции Хицугаи на новость, которую несла. «Он должен обрадоваться», — подумала она. И вот, подойдя вплотную, постучала. Раз — пауза — два — пауза — три. Тишина. «— Может, он спит? Или его нет дома?..» — размышляя, она не заметила, как тихо приоткрылась дверь и на неё взглянули холодные, как сталь, бирюзовые глаза. Увидев их, Изуми на миг решила, что это и не человек вовсе, а дракон выглядывает из тёмного ледяного логова. Из помещения тянуло холодом сильнее, чем с улицы: мороз пробирал кожу до дрожи. — Ну?.. Слушаю. — Я… эм… я принесла вам новый приказ от Главнокомандующего! — девушка протянула документ. Тоширо нехотя взял его, начал читать и время от времени поглядывал на гостью, всё сильнее хмуря брови. — Меня утром сняли с должности, а к вечеру решили вернуть? Что же повлияло на мнение старика?.. — Я… я не знаю. Капитан Ямамото лишь просил передать, что даёт вам ещё один шанс и… — Это я и сам понял. Но не согласен с частью про лейтенанта. Он мне не нужен, — он перевёл на неё самый холодный из своих взглядов. — Но… — Если это всё — доброй ночи, — развернувшись на пятках, с безразличием на лице он уже собирался закрыть дверь, но девушка решительно произнесла: — Это условие капитана Ямамото! То есть назначение лейтенанта — обязательное. И… я принесла ваше хаори, — она протянула белоснежную ткань, всё это время сжатую в руках. — Как я могу считать тебя своим лейтенантом, если даже не знаю тебя? Это во-первых, — он поднял документ перед лицом девушки и повернул его лицевой стороной. — Здесь написано, что с сегодняшнего дня ты вступаешь в моё распоряжение как член отряда. Это значит, что я могу решать: оставить, понизить или исключить тебя с должности. И мне за это ничего не будет. Советую попросить пересмотреть решение о назначении. Мне уже известно, что у тебя особый статус и что ты не раз подменяла капитанов, включая меня. И что ты спасла меня. Но это не значит, что я буду потакать твоим прихотям, как другие. На этом всё, — он забрал бумаги и хаори и захлопнул дверь перед ошарашенной девушкой. — Ты… вы… грубиян! — бросила Изуми закрытой двери и ушла прочь. Всю дорогу домой она бормотала все нецензурные слова, какие знала, и руками показывала, как душит «мелкого засранца». Из головы не выходили его грубые слова — и глаза. Ледяные, как ночь на Севере, глаза, в которых почему-то хотелось тонуть. Тоширо в это время уже лежал на кровати напротив большого приоткрытого окна. Он любил широкие окна: можно смотреть на луну по ночам, на снег и заснеженные крыши зимой, на цветение вишни весной. Сейчас луна освещала его небольшую квартиру и молодое, тренированное, в шрамах тело, частично видневшееся из-под кимоно. Глаза Тоширо сверкали ярче обычного — переливались множеством голубых и бирюзовых оттенков. Такие прекрасные — и такие печальные. Скользнув взглядом по комнате, он наткнулся на хаори, лежащее на стуле. Брови нахмурились, глаза судорожно зажмурились, губы исказились от боли. Нахлынули воспоминания: обида, стыд, злость. Он, казалось, вечно ранил близких: бабушку, Хинамори, Рангику. Никому не принёс счастья — только разочарование. Боль. Повсюду боль. Хотелось крушить и уничтожать — как он и сделал днём ранее в своём кабинете. Днём раньше Он вошёл в прежний, почти не изменившийся кабинет. Пахло свежей влажной уборкой. Молодому капитану доложили, что его заменяла девушка; того, что она окажется столь же чистоплотной, он не ожидал. Впрочем, девушки, что обычно его окружали, были… другими. Ни пылинки на полках, на полу — ни разводов. Окна приоткрыты на проветривание. Всё так, как он любил. Подойдя к столу, он одобрительно кивнул: документы и отчёты заполнены, разложены по папкам; на сдвинутом под стол стуле висело чистое выглаженное хаори с бирюзовой подкладкой. Он уже собирался сесть, но взгляд зацепился за старый диван под окном — на нём лежал знакомый плед. Тоширо медленно подошёл, взял ткань и сразу уловил стойкий запах женского парфюма, смешанный с сакэ, — не выветрить даже стиркой. Сердце кольнуло. Плед упал на пол. Рука инстинктивно сжала грудь. Дыхание сбилось, зрачки расширились, к горлу подступил комок. Здесь она спала. Здесь укрывалась этим пледом. Здесь. Мацумото. Рангику. Паническая атака нарастала. — Банкай… Дайгурен Хьёринмару! — он, дрожащими руками схватившись за рукоять дзанпакто, высвободил банкай и ударил по дивану и пледу. Лёд срезал и стену, и соседнее здание. День спустя Сейчас, лежа на кровати и чувствуя, как новая волна гнева накрывает сознание, он вспомнил недавний инцидент и понял: контроль уходит. Прикрыв глаза рукой, стиснул зубы до скрипа, пытаясь удержаться за хорошие мысли. Память пустовала — пока вдруг не всплыло давнее, почти забытое. В детстве Зимой, в холодный день, у дерева на снегу сидел мальчишка. Он отличался от других: волосы — седые, как у старика, глаза — неестественно бирюзовые. Возможно, поэтому с ним никто не играл. Он не знал причины и тихо, горько плакал — чтобы никто не услышал. — Эй! Чего плачешь? Обидел кто? — за спиной прозвучал тонкий девичий голос. Обернувшись, Тоширо увидел низенькую девочку примерно своего возраста. Чёрная одежда, на поясе — маленький дзанпакто в красных ножнах. На бледной шее — тонкий, но красивый бирюзовый шарф; он прикрывал не только шею, но и короткие, чёрные как смола волосы. Глаза незнакомки были алого цвета — красивые, но пугающие. Больше всего пугал меч на её поясе. — Ты кто ещё такая?! — он быстро вытер слёзы и поднялся. — Синигами? — А это плохо?.. — заметив его взгляд на клинке, она развернулась в три четверти, чтобы не пугать. — Очень! Не люблю синигами! Они плохие! — А кто хорошие? — вопрос поставил его в тупик, и он замолчал. — Ладно. Так почему плакал? — она подошла ближе и вгляделась в него. Паренёк упрямо молчал, глядя в снег. На щеках проступил румянец — то ли от холода, то ли от стыда. — Ну что с тобой поделаешь… — девочка сняла шарф и набросила его на ошарашенного «снежка», обвязав вокруг шеи. — Ты холодный. Мёрзнешь. Есть родные? Дом? Седоволосый кивнул, краснея и поправляя шарф. — Он тебе идёт. Оставь. И глаза у тебя красивые — не то, что у меня, — вздохнула она. — Как тебя зовут? — Тоширо… Хицугая Тоширо. — Хорошее имя! Так почему ты плакал, Тоширо? — Они боятся меня и не хотят играть. Почему так? Я же ничего не сделал! — И это причина? Ну не хотят — и пусть идут лесом! Чего из-за этого плакать? Хочешь, я стану твоим другом? — вдруг она услышала шелест кустов и хруст снега неподалёку и обернулась. — Упс! Мне пора! Надеюсь, мы ещё встретимся, Тоширо! Теперь я твой друг! До встречи! Смеясь, она побежала. Он, спохватившись, что не знает её имени, крикнул ей вслед: — А как… как тебя зовут?! Не останавливаясь, брюнетка прокричала новому другу: — Изуми! Сейчас Широко раскрыв глаза, молодой капитан вскочил с кровати, схватил документ, принесённый вечером, и перечитал его. — Быть этого не может…