Одинокий нарцисс, растущий у воды.

Утро выдалось тяжёлым: небо висело низко, серое и вязкое, и морозный ветер выл между башнями, будто напоминая, что север приучает к молчанию. На плацу уже собирался дозор, люди быстро приводили себя в порядок — привычная лазурная сосредоточенность, никаких жалоб. Изуми подтянула перчатки, подняла взгляд, и Акино вручила ей свиток, прищурившись против порывов ветра. — Приказ от Исиро, — коротко сказала лейтенант. — Проверка северо-восточного рубежа. Давление растёт, патрули молчат. Взяв свиток, Изуми не сразу ответила; затем, чуть подтянув подбородок, задала простой вопрос: — Тоширо уже в курсе? Ухмылка Акино стала шире, в ней читалась не простая радость, а явное удовольствие от сложившейся ситуации. — Конечно — ответила та и кивнула через плечо. На несколько шагов от них, неподвижно и собранно, стоял Хицугая. Его лицо не выдавало ни волнения, ни радости — ровная маска, которую он носил всегда. — Готова? — сухо спросил он. — Всегда, — кивнула Изуми. Акино хмыкнула, выдав фразу, от которой оба негромко рассмеялись: — Два самых разговорчивых человека крепости снова в паре. Только не расплавьте снег напряжением. Они одновременно бросили на неё одинаково холодные взгляды. — Идите уже, голубки. Снег под ногами оказался вязким: каждый шаг приходилось выдавливать наружу, словно сама белая масса сопротивлялась. Крепость вскоре растворилась в завесе метели, и тропа, уходящая на север, стала их единственным ориентиром. Молчанье между ними было не пустым; оно тяжело висело, наполненное вниманием и не произнесёнными словами. Время от времени один из них бросал короткий замечательный выпад — меткая шутка, холодная реплика, искра взаимопонимания. Хицугая не оборачивался, но голос его сработал точно: — Не отставай, Ямамото, — сказал он наконец, даже не обернувшись. — Даже если бы захотела, — ответила она, — не смогу. Ты оставляешь следы, как дивизия слонов. — Приятно знать, что нас хотя бы найдут, если метель решит нас похоронить. — Тебя, пожалуй, и снег бы испугался. Он бросил на неё взгляд через плечо — короткий, резкий, но уголок его губ едва дрогнул. Почти улыбка. Почти. Её пальцы невзначай смахнули снег с ветки ели — тот с глухим «пух» упал ему на плечо. Он медленно повернул голову. — Это что было? — Сосна решила оживить обстановку. Он стряхнул снег. На секунду волосы растрепались, и он стал мягче — живее. Она улыбнулась. Снег взорвался у неё под ногами — он кинул снежок обратно, точно и бесстрастно. Она рассмеялась — искренне, давно так не смеялась. — Хицугая, ты всё-таки умеешь… — Это была вынужденная тактика, — сухо перебил он. — Мне нужно было отвлечь тебя, пока ты теряешь равновесие. — Пока я что?… Нога сорвалась на льду, и она действительно поскользнулась. Он успел — резко, крепко — поймал её за локоть и притянул ближе, чем собирался. Слишком близко. Воздух между ними дрогнул. Губы почти коснулись… Он резко отстранился — будто обжёгся. — Идём, — бросил он, но голос чуть хрипел. Следы второго патруля нашли быстро. Обледеневшая ткань формы, замёрзшие следы борьбы. И символ, выгравированный во льду — круг с трещиной. Изуми провела пальцами по льду. — Кто-то направляет их… — тихо. — Не пустые, — Хицугая нахмурился. — Умелая рука. Ветер прорезал пространство криком. Дальним. Рваным. — Бегом, — сказал он. Они сорвались. Тварь вынырнула из тумана первой. Изуми ударила хлыстом воды, Тоширо — льдом. Быстро, слаженно, как всегда. Но затем земля дрогнула — из снега поднялись две крупные фигуры. — В сторону! — крикнул он и схватил её за руку, потянул. Девушка сорвалась на уклоне — снег под ней соскользнул, и она покатилась вниз. Он прыгнул следом, накрыв собой, чтобы она не ударилась. Они остановились в овражке. Лицо к лицу.Так близко, что дыхание смешалось. — Ты… — выдохнула она. — Тихо. Он закрыл ей рот ладонью и напрягся — весь, до последней мышцы. Тени прошли прямо над ними. Ветер дрожал от чужой рэйацу. Он не убирал руку. Изуми чувствовала его дыхание, как его сердце ударяется в груди. Как он… держит себя. Он отпустил её только тогда, когда опасность ушла, но отодвинулся не сразу. Всего секунду — но этого было достаточно, чтобы она едва не вдохнула его губами. Беловолосый резко поднялся. — За мной. Есть укрытие. Пещера нашлась за скальным выступом — небольшая, но глубокая. Они вошли, и ветер мгновенно стих. Снег у входа начал заносить почти сразу. — Нас тут заметёт, — сказала она негромко. — Значит, переждём. Он снял промокший верх, бросил его на камень. Косоде на его плечах было раскрыто — и под тканью она увидела ту самую рану, что он получил прошлым утром. Маленькая полоска разошлась, проступила свежая кровь. — Она снова открылась, — сказала Изуми, уже подходя ближе. Он отвёл взгляд. — Ничего страшного. — Покажи, — спокойно. — Я сказал … Она коснулась его плеча и он замер. — Покажи, — повторила мягче, но так, что спорить он уже не мог. Она осторожно раздвинула ткань. — Ты должен был сказать. — Это пустяк. — Это кровь. Он хотел отодвинуться, но она села рядом и потянула его ближе. — Сидеть. Он сидел. Молча. Но плечи были напряжены так, будто он держал себя в руках только силой воли. Девушка промыла рану, а седоволосый почти не шевелился, но дыхание выдавало всё — неровное, сдержанное. Когда её пальцы скользнули чуть ниже, он тихо вдохнул сквозь зубы. Её взгляд поднялся на него. Он смотрел на неё так, будто каждое её прикосновение — это граница, которую он давно боится перейти. — Ты стоишь слишком близко, — сказал он низко. — Мешает тебе? Пауза. Длинная. — …да. — Думать? Он кивнул едва заметно. — Иногда думать необязательно, — тихо сказала она. Он смотрел в её глаза слишком долго. — Изуми… — его голос стал тише, глубже. — Ты понятия не имеешь, что делаешь. Она придвинулась ближе, дыхание дрогнуло. Его хватка на её талии была мгновенной — и такой уверенной, будто он сдерживал это годами. Она оказалась на его коленях, их лбы соприкоснулись. — Если я тебя поцелую… — он говорил почти шёпотом, — я не остановлюсь. Она провела пальцем по его губам. — Тогда не останавливайся. — Брюнетка приблизилась ещё. Тоширо наклонился к ней навстречу — едва, на полвздоха. И от этого движения воздух между ними стал горячим. — Изуми… — в его голосе дрогнула что-то новое. Не страх. Желание. — Остановись. — Нет, — она пересела к нему на колени, спокойно, уверенно, словно это самое естественное место в мире. — Не хочу. Его руки ухватили её за талию сильнее — он не думал. Просто держал. Крепко, будто боялся, что если отпустит — исчезнет она или само тепло. Она провела пальцами по его щеке. Он замер на долю секунды. Потом его ладонь поднялась, обхватила её лицо, и он притянул её ближе — не резко, но так, что подкашивались колени даже у того, кто сидел. И поцелуй не был медленным, таким, будто он сдерживал себя месяцы. Годы. Столетия. И теперь всё это вышло наружу — глубоко, жадно, невозможно мягко и одновременно так отчаянно, что сердце у неё дрогнуло. Она обвила его шею руками, пальцы скользнули под белые волосы. Он выдохнул в её губы, звук сдержанный, низкий, почти звериный — и поцеловал сильнее. Девушка наклонилась вперёд, и его дыхание сорвалось. Он уткнулся лбом ей в шею, пытаясь выровнять его, не смог. — Ты… понятия не имеешь… как это трудно… — выдавил он. Она улыбнулась, тёплая, тянущаяся к нему. — А я и не прошу тебя сдерживаться. Он поднял голову — и в его глазах треснуло ВСЁ. Вся его выдержка. Вся его дисциплина. Весь лёд. Поцелуй в шею — медленный, горячий, скользя по линии ключицы так, что у неё закружилась голова. Его руки на её талии крепче сжимали её, словно притягивая ближе, ближе, ближе. Она выгнулась ему навстречу. Он отозвался — ладонями, губами, дыханием в её кожу. Снег за пределами пещеры хлестал по стенам, но внутри было жарко, как в середине лета. Его пальцы нашли её спину, провели вдоль позвоночника — она тихо выдохнула, громко. Он услышал. И будто потерял равновесие. Он накрыл её собой, мягко, но полностью. Тело к телу. Тепло к теплу. Сдержанность уступала инстинкту, а инстинкт — желанию. Поцелуи стали глубже. Прикосновения — смелее. Дыхание — тяжелее. Он шепнул ей в губы, когда их тела переплелись так, что уже было трудно сказать, где заканчивается одно и начинается другое: — Скажи, если… слишком… Она провела пальцами по его шее, притянула его ближе и прошептала: — Тоширо. — Да…? — Тише. И… не останавливайся. Его губы снова нашли её — жадно, глубоко, будто он долгое время жил на одном дыхании и только сейчас смог вздохнуть. Её пальцы скользнули в его волосы, притягивая ближе, и Хицугая на мгновение утратил привычную стальную собранность — выдохнул в её шею низко, сорвано. Она ответила — прижалась к нему всем телом. Его ладони медленно скользнули вниз по её спине, будто запоминая её форму, линию, тепло. Изуми почувствовала, как он дрожит — едва-едва, но ощутимо. Не от холода. От того, что наконец позволил себе то, чего хотел. — Изуми… — голос его был почти хрипом. — Если мы продолжим… я… Она коснулась его шеи губами — лёгко, едва уловимо. — Я хочу, — прошептала она. — Это не случайность. Не ошибка. Не слабость. Его пальцы скользнули к её талии, сильные, уверенные — но осторожные, словно он боялся причинить ей боль. Тоширо накрыл её губы снова — глубже, чем прежде, медленнее, но так, что внутри у неё всё сжалось. Изуми притянула его за ворот рубахи, и ткань тихо зашуршала под её пальцами. Его ладони остановились на её бёдрах, тёплые и твёрдые, и от этого касания у неё перехватило дыхание. Он замер — на секунду. Ещё одну смотрел на неё сверху вниз так, будто видел её впервые. Взгляд у него был голодный, нежный, опасный. — Скажи… если нужно остановиться, — пробормотал он, не отрываясь от её губ. — Если бы нужно было… я бы не была под тобой, Тоширо, — ответила она, и её голос дрогнул. Он накрыл её собой полностью — тёплый, сильный, тяжёлый, родной. Поцелуй стал глубже, жёстче, сдержаннее только в том, чтобы не причинить ей боли. Её пальцы скользнули под его рубаху. Его дыхание сорвалось — он выдохнул так звучно, что у неё внутри всё перевернулось. Его руки двинулись под ткани её одежды — медленно, изучая, чувствуя. Её кожа была тёплая от его прикосновений, а его ладони блуждали, скользили, притягивали. Губы находили каждый сантиметр — шею, ключицу, плечо — и она ловила каждое прикосновение, словно тонущий воздух. Изуми стянула с его плеч рубаху — та упала на мехи, и он на секунду прикрыл глаза, когда её руки провели по его груди. От её прикосновения он подался вперёд, как будто не смог удержаться. — Изуми… — снова, глуше, ниже, как молитва и признание одновременно. Она притянула его к себе. И дальше было только тепло — их дыханий, тел, прикосновений. Только поцелуи — всё глубже, всё требовательнее. Только его руки, скользящие по её талии, по её груди, по её спине — медленно, но уверенно. Только её пальцы, впивающиеся в его плечи, проводящие по коже, от которых он терял остатки контроля. Он накрыл её — полностью. Она обвила его ногами и притянула ближе сама. Хицугая тихо выдохнул — низко, почти сдавленно, будто в тот момент потерял опору. И дальше… Дальше границы растворились. Ночь стала бесконечной. А снег за пределами пещеры ничем не мог остудить то, что горело между ними. Он держал её, целовал, прижимал к себе так, словно боялся, что она исчезнет, если он отпустит хоть на миг. Она отвечала так же — губами, дыханием, телом, каждым движением, которое говорило громче слов. И когда жара достигла пика, когда поцелуи стали слишком горячими, чтобы разрывать их словами… Мир сузился до двоих. До их тел, переплетённых в темноте. До её пальцев, сжимающих его плечи. До его рук, удерживающих её так близко, что между ними не осталось воздуха. До шёпотов, которые они не смогли сдержать. До дыхания, которое сбилось в единый ритм. И ночь была действительно долгой. И теплой. И не оставила льду ни единого шанса.