CCJ

      Юнги считает себя другом маленькой семьи вот уже много лет. Кажется, около десяти или вроде того. Чонвон растет у омеги на глазах, льет первые слезы о любви на его диване зимней ночью, отпрашивается у Чимина на ночевки и изредка, но всегда безумно трогательно, называет Юнги папой. Мальчишка души не чает в друге отца и пока растет, все спрашивает, чего это они не поженятся.       Юнги и сам не знает, а Чимин, кажется, видит в нем лишь друга, пока сам омега влюблен до щемящей боли в сердце и тихих вечерних вздохов с бокалом белого игристого в компании верной.       Чонвон все детство проводит в офисе, после школы бежит туда, домой не заходя, а Юнги потом уже, отрываясь от всех дел, везет ребенка в художественную школу. Там все преподаватели знают омегу, считают его вторым родителем талантливого мальчика, и Юнги не может не гордиться.       Омега просит секретаря, который, увы, уже давно сменил Чимина, налить мальчику горячего чая, а сам кондиционер включает так, чтоб по воздуху поплыло легкое тепло. Чонвон чуть дрожит с мороза, куртку не снимает, и омега спрашивает, почему тот не попросил забрать его из школы.       — Не хотел отвлекать, ты такой занятой всегда, — отвечает Чонвон, опускаясь в большое директорское кресло. Ему можно.       Чимина в офисе нет, Юнги сам поручений дает ему как можно больше перед праздниками, потому что из всех сотрудников уверен на всю сотню процентов только в альфе — друге и давней скрытой любви. Чонвон сразу идет к Юнги именно поэтому, а работники здороваются с ним, как со старым знакомым. Ребенок вырос на глазах у всего офиса.       — Как дела в школе, мелочь? — спрашивает Юнги, вручая полную кружку в красные от мороза руки. Чонвон из каких-то странных принципов не носит перчатки.       — Получил неуд по математике, — шипит Чонвон недовольно. — Только отцу не говори, ладно?       — Не скажу, он же сам узнает, — улыбается омега и крадет маленький кусочек шоколада под звуки смеха, похожие на тонкие перезвоны колокола. — Как будто мы хоть раз ругали тебя за оценки.       — Не ругали, но вы, вступившие в коалицию, меня пугаете, — и замолкает на минуты, чай попивая неспешно и конфеты одну за одной в рот отправляя. Юнги смотрит, как румянцем заливаются детские щеки, и улыбается в стакан с крепким, отвратительно горьким кофе. — Придешь же к нам на Рождество? Ну, пожалуйста?       Юнги не может отказать. Не тогда, когда ребенок почти родной смотрит на него с обожанием неприкрытым, глазами сияя и улыбкой светя. И омега кивает, допивая последние капли кофе из высокого нагретого горячей водой стакана. В кабинете странная теплота стоит, праздником воздух пахнет. Чонвон достает из рюкзака мандарины на радость Юнги.       Через две недели он уже стоит на пороге квартиры альфы с полными пакетами подарков. Свитер шерстяной больно колется под курткой, а сумки неприятно оттягивают пальцы, которые вот-вот начнут синеть. Но омега рад, что смог купить все, что хотел, а, самое главное, хотели Чимин и Чонвон. Дверь распахивается вовремя, когда Юнги уже собирается поставить пакеты на чистый кафельный пол.       — Привет, — улыбается ему Чимин, вынимая из горящих пальцев тяжелую ношу. — Чонвон ждал тебя, чтобы сделать печенье.       — Правильно делал, — Юнги тонет в объятиях, Чимин прижимает омегу к себе надежно и крепко, пакеты не выпуская из рук. — Я помню все твои ужасные эксперименты с тестом.       Квартира пахнет едой, сладостями и печеными яблоками: корицей и медом приторным. Юнги втягивает воздух носом довольно, и грудь переполняет до краев тепло, приятно затапливая все тело, до этого укутанное морозом, что омега прочувствовать в полной мере успевает, пока носится по магазинам в поисках той самой книжки и парфюма, так желаемых его любимыми и дорогими людьми.       Чонвон в фартуке милый. Юнги подарил его Чимину в шутку, а теперь ребенок просто обожает кусок розовой ткани, и у омеги почти лопается сердце. Очаровательный уют, родной и близкий. Юнги тонет в нем всякий раз, когда попадает в квартиру альфы и его горячо любимого сына. Теперь в маленьком жилище еще и Рождество цветет.       — Поможешь мне с шоколадом? — приветствует его Чонвон, размахивая прихватками. — Я не знаю, как его правильно расплавить.       Юнги на чужой кухне ориентируется лучше, чем на своей собственной: он часто тут бывает, готовит и сидит вечерами, выслушивая от захмелевшего Чимина, какой у него ужасный директор, мысленно представляя, как отыграется на альфе в будние дни, прямо на работе завалит документами в отместку за недовольный тон и настойчивые жалобы.       Помещение заполняется запахом плавящегося масла, карамели и ванили. Юнги жует мандариновую дольку, и пальцы пропитываются ароматом ели, фрукт на языке раскрывается кислотой. Печенья в духовке подходят, румянятся боками, и омега достает их, обжигаясь и шипя тихо.       Чонвон тут же приступает к их украшению, размазывает вязкую цветную глазурь по запеченному тесту и собственным щекам, а Юнги руки в холодную воду опускает, радуясь, что пусть и обжегся, творение ребенка все равно не уронил. Тарелка заполняется цветными елочками, снеговиками и снежинками, неаккуратными, но самыми красивыми.       — Пап, смотри! — вскрикивает ребенок. В его руках покрашенная неровно елка с шарами уж слишком разных размеров. Юнги хвалит его громко, и слышит за спиной странный звук, звучащий не то радостно, не то мученически.       Чимин тяжело вздыхает. На нем большой пушистый свитер: Юнги видит, когда оборачивается, чтобы заметить испуг в карамели давно выученных глаз. Примерно такое омега всегда замечает, когда к альфе подходят знакомиться другие, безумно молодые и красивые парни, привлеченные ребенком и дорогими часами на запястье — старым подарком Юнги на один далекий день рождения.       Ребенок при альфе никогда его папой не называет, лишь когда они вдвоем остаются, Чонвон смело обращается к нему так, как хочет. Юнги бережно хранит в памяти такие моменты и особенно сильно любит, иногда не плачет едва, обнимая ребенка мягко. Чимин об этом не знает, хоть омега и думает, что тот догадывается. Не может не.       Балконная дверь шумно хлопает, Чимин скрывается за ней, и Юнги шумно вздыхает, уверенный, что на самом деле альфа не против, просто эмоций в нем бывает очень много. Они взрослые люди, которым просто необходимо поговорить.       — Прости, я не хотел, — сипит Чонвон, тупя взгляд. Юнги вздыхает тяжело, вытирает влажные руки полотенцем, касается щеки ребенка коротко. Он улыбается, хоть и не знает, что ждет его за закрытой дверью балкона.       — Ты не виноват, это все мы сами. Я с ним поговорю.       В окружении холода Чимин курит. Дым клубится у потолка, путается в свисающей с веревок, сохнущей одежде. Юнги к нему присоединяется, затягиваясь медленно, фильтр в зубах сжимает с силой и едва не кашляет. Альфа тянет сигарету не спеша, на ее конце огонек загорается при всяком прикосновении губ. Красивых полных губ, в которые омега влюблен несчетное количество лет.       Тело альфы напряжено, а пальцы, которых омега касается несмело — ледяные. Юнги сжимает их в свободной теплой ладони, и Чимин ему позволяет, но остается недвижимым, похожим так на статую каменную. Все в альфе говорит о том, что думает он тяжело, а омега ему позволяет, молчит и дышит тихо, наслаждаясь горьким вкусом сигареты на языке и ментоловым запахом раскушенной кнопки.       — Я всегда хотел только этого, — неожиданно говорит Чимин, выдыхает струю сизого дыма в распахнутое окно. Снег стелется на землю, кружится в воздухе влажными большими хлопьями. В волосах альфы парочка снежинок уже теряется, а омега тянется к спутанным прядям, чтобы стряхнуть их на пол, а они тают тут же.       — Чего хотел?       — Семьи с тобой. Чтобы Чонвони тебя папой называл, я готовил ужины, пока вы бы вместе жарили блины. Или чтоб ты поздно приходил с работы, а я ждал тебя с наполненной ванной и открытым вином, — Чимин говорит горячо, а омега видит, как блестят его глаза. — Никаких других омег рядом с собой не видел и…       — И я тоже никого другого рядом с собой не видел, — улыбается Юнги. Пульс в ушах стучит почти больно, заглушая низкий альфий голос. Они обнимаются, привычно и знакомо, как сотни раз до этого, и омега ощущает, что все идет правильно.       Чонвон на кухне кричит что-то, но альфа не выпускает его из кольца рук. И слова сейчас не нужны, на удивление, лишь ветер, вечер, да мигающие фонари на ели, отражающиеся в оконном стекле пляшущими огнями разных цветов. Рождество же праздник семейный, вот Юнги и проводит его в кругу любимой уже давно семьи.