CCJ

      Юнги ненавидит рутину. Уборка, часы, проведённые у плиты, битвы со стиральной машиной, у которой то и дело дверца заедает, не давая возможности достать белье — совершено не для него. Благо, большое количество хрустящих купюр в кошельке и на счёте в банке вполне себе избавляют омегу от нелюбимых занятий, давая в полной мере насладиться благами капитализма.       Но Юнги любит утра, в которые теперь не бывает одиноким. Они разные, от скучных и ленивых, до наполненных азартом исследования тел друг друга под покровом одеяла. Чимин по утрам особенный во многом: нежный до смущения, незнакомого прежде, игривый, как большой сытый кот, которого поманили блестящим фантиком, и жадный, подобно уставшему путнику, нашедшему воду в центре бескрайней пустыни. Юнги находит все проявления очаровательными, не раз и не два опаздывая из-за них на работу, важные встречи.       Сейчас Чимин обнимает крепко, морща брови во сне забавно, будто думы какие великие одолевают его в стране снов умиротворенной. Юнги, шурша простынями, отодвигается немного, лишаясь приятного тепла, чтоб пальцами холодными провести по чужому лбу, разглаживая морщинки мелкие, коим на светлом лице не место совсем, а альфа вдруг чихает, пугая и веселя одновременно.       Улыбка наполняет губы, трогает розовые щеки, и тихий смешок срывается с уст против воли их хозяина. Юнги целует Чимина украдкой, чтоб не тревожить, едва ощутимо, полностью забирая себя из объятий дорогих, выбираясь из кольца надежных рук, что по ночам кошмары отгоняют, а вечерами дарят покой.       Вставать желания нет, в постели уютно и нежно, тело приятным расслаблением наполняется, а по потолку бегают игривые солнечные зайчики — это утреннее солнце играется с вышитыми на тонких занавесках узорами, заглядывая в окно бесстыдно. Юнги от него щурится, пряча глаза за длинными черными ресницами, медлит секунды, решаясь вставать.       Теплый пол прогрет так, что пятки жжет. Омега выбирает режим слабее, мечтая потом полежать на теплом ковре за фильмом несколько часов. Желательно, вместе с Чонвоном и Чимином, которые почти со стопроцентной вероятностью снова начнут кидаться попкорном, словно дети в саду за завтраком, занимающим мысли Юнги по пути на кухню. — Видимо, яичница, — тихо тянет Юнги перед открытым холодильником, не находя там ничего из того, что могло бы обещать что-то по-настоящему вкусное. За спиной небдительного омеги кто-то тихо и хрипло зовет, заставляя мурашки пробежать по коже. — Ты меня напугал! Ну кто так крадется?       — Прости, пап, — Чонвон сонным воробьем забирается на крутящийся стул, глаза, ото сна с трудом открывающиеся, потирая. Жест в совершенстве копирует чиминов, даже выражения лица повторяет, а Юнги не устает удивляться про себя, насколько сын на отца похож даже в мелочах. — Отец спит?       Яйца на сковороде брызжут маслом, перец рассыпается по яркому, как светило небесное, желтку, а травы итальянские дарят блюду приятный в своей простоте аромат базилика. Юнги обожает специи и приправы, иногда перебарщивает с ними, но все равно заполняет ящики стола баночками и пакетиками, чтобы в нужный момент необходимое было под рукой. Увлеченность смело можно назвать сомнительной для человека, который предпочитает доставки, но омега чувствует себя истинным коллекционером, когда смотрит на все виды паприки, выставленные в ряд, и радуется. А радоваться прекрасно.       Юнги нарезает крупными ломтями помидоры, тоже щедро сдабривает их базиликом. Чонвон тихо гремит тарелками и ложками, устраивая их на стол, в центре которого стоит милая фарфоровая ваза, украшенная тремя беленькими цветами на тонких стебельках, что до воды с трудом достают. Они уже тихонько увядают, теряя аромат и прежнюю красоту, но Юнги жалко выбрасывать красивый жест Чимина, повод не имеющий, а оттого только более прекрасный.       — Ага, я решил его не будить.       — Тогда можно я спрошу кое-что? — Чонвон интересуется неловко, глаза пряча где-то на полу, и Юнги, который знает его с самого детства, совсем малых лет и времен, когда тот разговаривал едва, впервые наблюдает нечто подобное, похожее на смущение в одном коктейле с неловкостью.       — Конечно.       Хорошо видно, даже не приглядываясь, не зная Чонвона так хорошо, что тот медлит, заламывая пальцы и сдирая кожицу на пальцах от явного, почти живого волнения. Юнги кажется, что стоит присесть. Напряжение, неожиданно охватившее воздух, давит на плечи весом в несколько тонн, а влажное кухонное полотенце, смятое в руках, совсем не помогает отвлечься.       — Почему вы с отцом не заводите других детей? Общих.       Юнги не нужно думать над ответом.       — Милый? — кладет Юнги руку на щеку мальчишки, чтоб тот в глаза смотрел, и омега видел, что каждое его слово точно понято. — Нам не нужны общие, как ты выразился, дети, ведь у нас уже есть ты, ставший мне ребенком не меньше того, которого я сам мог родить. Возможно, когда-то, но не сейчас: пока мы желаем любить только тебя, как бы эгоистично это ни звучало. И я не хочу, чтоб ты хоть на секунду мог подумать, что я краду у тебя отца таким образом. Считаю это правильным, а Чимин со мной согласен.       Глаза сияют, и Юнги искренне, всем большим бурно бьющимся сердцем надеется, что не от слез.       — Я бы никогда не считал это кражей! Но да, я боялся, потому что привык быть один, — произносит Чонвон тихо, прерываемый звуком шагов, звучащим в глубине коридора. Юнги гладит его по макушке, пока мальчик точно мурчит, успокоенный ладонью, что с детства дарила только ласку.       — Тайное собрание и на общей кухне, только взгляните, — Чимин входит, знакомо потирая правый глаз, едва открывая второй. Он улыбается, а Юнги только и смотрит на следы от подушки на щеке, розовые.       — Никакое оно не тайное, — уворачивается Юнги от общих объятий, хоть рука альфы на талии приятно греет чувствительную кожу: еда подозрительно сильно пахнет, готовую издали напоминает. — Сейчас яйца сгорят, отстаньте.       И смеются все вместе, пока кухню заполняют ароматы еды, вкусно скользящие по прохладному воздуху. Чонвон улыбается, когда отец его волосы, и без того лохматые после сна, треплет, пока Юнги тихо шуршит о том, что обоим стоило бы подстричься поскорее, а то от нахохлившихся совят сложно отличать. Вот так прекрасно, нет смысла что-то менять.