Как в наше первое лето

Еще летом Шура рассказал свою идею перфоманса, и я действительно был наивно уверен, что ему не придет в голову запомнить ее и пронести дальше. Но тогда я еще не до конца понял, какой он человек. А человек он отчаянный. Убедился я в этом, когда во время репетиции в театре услышал, как Шура самозабвенно рассказывает свои планы нашему художественному руководителю. Что меня удивило еще сильнее: руководитель слушал с искренней улыбкой, вовлечено и внимательно. Заметив меня, Шура ненадолго прервал рассказ и, приобняв меня за плечи, спросил: — Левка, помнишь мою идею с маскарадом? — Такое трудно забыть, — я улыбнулся, выпрямившись, потому что Шура, сам того не замечая, начинал виснуть на моих плечах, как только прижимался. — Левка будет Мадонна! — продолжил Шура, удовлетворившись ответом. — Ты ж слышал его, как поет? Так вот: тоненький, писклявый, самое то. А Марго будет Майклом Джексоном, а Ленка — Элтоном Джоном, а… И он все говорил и говорил, как будто ему уже дали «зеленый свет», распределяя среди актеров роли. Обещал, что мы с ним напишем сценарий и нарисуем костюмы, обещал полный аншлаг и фурор. И ему поверили. Тут легко поверить, когда видишь, как человек горит своей идеей, даже если идея эта откровенно сумасшедшая. — Ну, у нас же теперь нет цензуры, — рассудил руководитель, — вот и проверим. Будет тебе твой бал Сатаны, если ребята согласны. О… ребята были согласны. Ребята были согласны на все, лишь бы повеселиться. И мы действительно повеселились. Начиная с нового года ни дня не прошло без мысли о Шурином спектакле: мы с ним, заручившись помощью еще парочки актеров и одной его подружки, что училась в институте на филолога, всего за две недели набросали сценарий, который понравился всем остальным, включая руководителя. Это был успех. Шуру назначили продюсером, и ему эта должность ой как нравилась. После того, как нехитрый сценарий был готов, пришел черед разрабатывать костюмы, которые должны были стать фишкой представления. И в разговоре о костюмах самое время упомянуть, что когда Шура говорил «Мы с Левкой нарисуем», то имел в виду, что нарисую я, а он будет восхищенно пялиться. Потому что рисовал Шура примерно так же, как я решал задачи по химии: мягко говоря, не слишком успешно. Он даже карандаш держал как-то неуверенно, и почерк у него был хуже не придумаешь. — Ты же понимаешь, что даже если мы обнесем птицефабрику, нам не хватит перьев и на кепку нашему Элтону Джону? Ты вообще его костюмы видел? — пытался вразумить Шуру я, но он раз за разом отделывался простым: «Все будет». И ведь было же! Элтону Джону, котрого играла приземистая и крепкая Лена, мы собрали эдакую солянку из тех костюмов, что уже видели: Шура даже специально обеспечил меня фотографиями. Был у него в середине семидесятых один образ — огромные очки, расшитые перьями, шляпа с длиннющими перьями, накладки на плечи — угадайте сами с чем… Шура посмотрел на этот образ и решил: «Очень хочется довести портниху до самоубийства, шьем!». Вышло великолепно: розовый костюм с пайетками, стразами и конечно с, мать их, перьями. Сейчас я попытаюсь рассказать, как в конце концов выглядела наша труппа, это… довольно уникально. Как Шура и обещал, мне выпала роль Мадонны. Он сам, на свои деньги, купил мне черные лосины и широкий пояс в комиссионке, а в обувном позаимствовал ботинки на платформе, которые подошли бы скорее кому-нибудь из Битлз; но бриллиантом образа, вне всяких сомнений, стал белый корсет, под который мне хватило ума натянуть черную майку. Одеждой дело не кончилось, и девчонки сделали мне потрясающий макияж: хозяйственным мылом уложили и дочерна закрасили тушью брови, а губы подвели морковно-красным. Думаю, увидь меня в образе сама Мадонна, умерла бы от зависти. Я совершенно не стеснялся и еще перед выступлением клеился ко всем то с танцем, то с песней. Кто-то из парней даже сунул мне в корсет рубль — настолько хорошо я вжился в образ. Шура сначала не мог насмеяться, а потом — налюбоваться. Безусловно, я был жемчужиной. Кроме Мадонны, была у нас Шер — ее роль исполнил Карен, наш армянский коллега. Он был похож на Шер и без парика и джинсов-клеш: высокий, худощавый, с вытянутым лицом и высокими бровями. Брови ему перед выступлением, сначала, как и мне, расчесали мылом, а потом в несколько слоев замазали гримом и уже поверх них нарисовали другие — как у Шер. Майклом Джексоном — это предполагалось с самого начала — стала юркая Марго, окончившая музыкальную школу. Низенькая, с острым носом и высоким звонким голосом — чем не Майкл Джексон? Здесь насчет костюма можно было даже не думать: мы все хотели воссоздать образ из «Триллера». Красный пиджак с черным узором, черные ботинки, красные штаны — все гениальное просто. К сложному же относился сам номер: сцене она должна была не только спеть, но и станцевать. Элвиса Пресли тоже играла девчонка: круглолицая, розовощекая, немного полная и высокая Лиля. Лиле высоко закололи волосы, зачесав их так старательно, что со стороны казалось, будто она коротко подстрижена, и в Элвиса она перевоплотилась мгновенно. Костюм даже был и не нужен, хотя его тоже ей предоставили. Шуре пришлось меньше всех стараться: он и так был как две капли воды похож на Джона Леннона, а когда уложил волосы, надел темные очки с круглыми маленькими линзами, джинсы и джинсовую куртку, так и вообще всех испугал: их стало трудно отличить, честное слово! Так еще и голоса похожи как на зло, да настолько похожи, что Шура, натренировавшись, почти один в один начал копировать даже произношение. В прекрасный пол перевоплотилось еще двое парней: Иван (которого все звали по полной форме имени черт знает почему) и Витя. Иван, смуглый, с детским лицом, стал вокалисткой Шокинг Блю — Маришкой Вереш. Мы подобрали ему тесные-тесные черные брюки, длинные женские сапоги без каблука и цветную блузку, которую я самолично похитил из маминого шифоньера, а парик ему был не нужен — своих волос, густых и немного волнистых, хватало. Витя же стал Дженис Джоплин: мы нанизали ему на обе руки по несколько крупных и тонких браслетов, почти на каждый палец надели по колечку, обвесили бусами. Одели в майку и штаны с низкой-низкой посадкой, а на плечи накинули легкую вязаную жилетку. Фредди Меркьюри тоже получился на славу: Аиша, самая старшая из нас, обладала всем необходимым, чтоб взять на себя этот образ: широкой нижней челюстью, сильным голосом, крепким телом и даже, ха-ха, усиками над верхней губой. Здесь фантазировать было не нужно: нарисовать усики погуще, собрать волосы, одеть в белую майку и голубые джинсы, на руку нацепить браслет — и вуаля: Фредди уже смотрит на тебя со сцены как взаправдашний. Некоторые трудности возникли только с Чарли Чаплином. Нет, актриса справлялась со своими обязанностями шикарно на всех репетициях и была похожа на исходную версию чуть ли не больше всех, вот только когда ей уже сделали макияж и укладку, но не успели нарядить в костюм со шляпой и дать трость, ее увидел наш художественный руководитель. — Шур, иди-ка сюда, — позвал он. До выхода на сцену первого актера оставалось всего каких-то минут двадцать, и Шура проводил контроль качества костюмов и грима, но нашел свободную секунду, чтоб откликнуться. — Да? — подойдя, спросил Шура. Я слышал этот диалог, потому что хвостиком таскался за своим Ленноном белорусского разлива, во всем ему помогая, и к руководителю побрел, соответственно, следом. — Вот все, конечно, хорошо, но напомни мне, пожалуйста: когда звездой западной сцены был Гитлер? Я в истории не слишком силен, просвети, будь другом. — Где-то тридцатые — середина сороковых, — нисколько не смутившись, объяснил Шура. — Умник. Что это за шутки у тебя такие? Я Гитлера на сцену не выпущу, даже если он и правда будет выступать чертовски обаятельно. Одного раза уже, прости господи, хватило. — Это без шляпы Гитлер, — Шура примерил на актрису котелок. — А вот с ней… — М-м… Гитлер в шляпе, — кивнул художественный руководитель. — Согласен, многое меняет. — Да Чарли Чаплин это, — не выдержал Шура. — Что, неужто не узнал? — Да я-то, может, и узнал, но все равно по тонкому льду ходим. Давай-ка так, чтоб и в зале все подумали о Чарли Чаплине, ладно? Ох, и зачем я только согласился, Господи Иисусе, Уман, ты сводишь нас с ума. В отличие от тебя, я не могу прикинуться мертвым музыкантом — с меня если что три шкуры спустят. — Я тебя в обиду не дам, — пообещал Шура. — Не парься. Руководитель у нас был хороший — выпускник режиссерского факультета ВГИКа, все проекты которого в Москве забраковали, отчего он был вынужден вернуться на родину и пойти в наш театр наставником. Ему было уже тридцать, но маленькое лицо с крупными чертами делало его совсем юным на вид. Он, наверное, даже и не брился — за ненадобностью. С Шурой они были по-особенному дружны. Ближе к выходу на сцену я распереживался так, что аж дрожь пробила. Я всегда переживал перед премьерами, а их за эти три года случилось аж шесть, но тогда — особенно. Ведь выступал я в первую очередь перед Шурой, который полностью придумал все это шапито и мой образ в частности. Кроме того, слухи о нашем перфомансе разошлись по всему городу, и в зале был такой аншлаг, что даже не всем досталось сидячее место — а их было около пятисот. Наши постановки и раньше вызывали интерес, но вот тот раз не мог сравниться ни с чем. Это был настоящий претендент. Пришли даже мои родители, которым я о содержании выступления не рассказывал ничего, кроме того, что «Это будет грандиозно! Настоящий концерт!». Думаю, их такой энтузиазм немного пугал. В образе они в первый раз должны были увидеть меня непосредственно во время выступления — я решил в своем решении сделать сюрприз идти до конца. Шура на сцену вышел первый. Только увидев его, зрители зааплодировали и засмеялись — узнали, значит! Представляю, какое облегчение испытал он, нарвавшись на столь теплый прием, потому что у меня самого камень с души упал. — Дорогие зрители, дамы, господа и дети любого возраста, — начал Шура, — мы рады приветствовать вас на нашем концерте. Почти все наши артисты помечены как нежелательные и до недавнего времени были запрещены, но сейчас, в эпоху гласности, мы собрались под крышей этого чудесного театра, чтобы дать вам шанс насладиться нашей музыкой вживую. Некоторые из нас уже умерли, но пускай вас это не сильно смущает. Итак… мы начинаем! Каждый из нас должен был исполнить по две песни, и Шура после своего выступления возвращался за кулисы весь взъерошенный, мокрый как мышь, хоть выжимай, и со сбившимся начисто дыханием — на первый взгляд так и не скажешь, марафон он там бегал или песни исполнял. Первым на него с объятиями и поздравлениями налетел — будто были другие варианты — я, а после меня — остальные актеры. На сцене Шура выглядел блестяще и держался уверенно, несмотря на волнение, и более бодрого начала для нашего творческого вечера было не придумать. — Надо покурить, — сказал Шура мне на ухо, когда всеобщая радость немного схлынула, и на сцену вышел Элтон Джон. Я должен был выступать ровно посередине, время на перекур еще оставалось, потому мы уже через минуту стояли у черного хода. На дворе был ранний апрель, и в восемь вечера становилось темно и холодно, но нас это не смущало: даже хорошо было бы тогда немного замерзнуть, чтоб отвлечься от волнения. — Ты просто блестящий, честное слово, — я улыбнулся, глядя на Шуру. — Никого талантливее тебя не знаю. Не надо было мне сомневаться… все в восторге. — Так, хватит тут, — пресек Шура. Реагировал так он не на мою похвалу, а на дрожь в голосе. — Левка, ты наша главная звезда, и если ты на сцене начнешь вот так вот блеять, будет не очень хорошо. Брось уже переживать. Ты свои песни знаешь лучше, чем Мадонна, а исполняешь их так, что у всех глаза на лоб лезут. — Я стараюсь, — ответил я уже ровнее. — Это ты блестящий, понял? — Шура выкинул сигарету и пробежался пальцами по моей шее до подбородка. Я только коротко кивнул, тоже перестал курить и сцепил руки замком. Убедившись, что никого рядом нет, он быстро поцеловал меня в самый край накрашенных губ, после чего на всякий случай утерся рукавом, боясь, что испачкался. Сложно найти человека более осторожного и последовательного, чем Шура — именно поэтому нас ни в чем ни разу не уличили открыто и не проломили нам головы. Мне иногда даже кажется, что строчка «Я держу равнение, даже целуясь» — это конкретно про него. — А если я запорю? Не смогу запеть, или голос будет скакать? Тогда что? — не успокаивался я. — Тогда выбегу на сцену и скажу: «Прекрасную Мадонну мы вам можем только показать, потому что на то, чтоб она спела, бюджета уже не хватило». Помашешь рукой, покривляешься и убежишь со сцены. Может, кто-то и поймет, но хоть посмеются, и никто тебя не осудит. Слова Шуры меня приободрили и даже повеселили. Как я мог сомневаться, что у него все под контролем? Конечно, он не мог не продумать, что делать, если вдруг я облажаюсь. Может, кто-нибудь другой и обиделся бы, но я знал, что с моей везучестью такие меры просто необходимы. Я вышел на сцену и хотел сразу взглядом найти родителей, но из-за особого освещения мне этого не удалось. Осталось только надеяться, что они восхищались мною так же, как труппа, когда я впервые предстал перед нею в этом чудном образе. Знал, что во мне легко узнать парня, и поэтому нисколько не удивился, когда зрители ахнули и стали переговариваться. Никто меня не освистал и не обозвал, а спустя секунд десять даже захлопали — еще более бурно, чем Шуре. Кто-то крикнул: «Давай, сестренка, покажи класс!», и я, улыбнувшись, подошел к микрофону. Только минут через пять, когда я почти закончил исполнять свою первую песню, «Like a Virgin», зрение вернулось. Хотя лучше бы мне до конца выступления было оставаться подслеповатым, потому что когда взглядом сумел найти родителей, то понял: от моего перфоманса они не в восторге. Отец потирает виски, опустив голову, а мама глядит будто сквозь меня. Каким-то чудом тогда это не слишком расстроило: было слишком весело и вольготно. Я пританцовывал пускай не как Мадонна, но тоже, думаю, неплохо — вертя бедрами, вырисовывая в воздухе узоры руками. Я был первый из переодетых в девчонок парней, и потому меня встретили так бурно. Отпускать со сцены не хотели. Я получил впервые в жизни не просто аплодисменты, а настоящие овации, и гордился собой, будто выступал на Бродвее. Стоило мне оказаться за сценой, как Шура крепко схватил меня, оторвал от земли и недолго покружил — вот так он был впечатлен и доволен. Актеры уже открыли шампанское и полутайком лакали его — мне сразу налили тоже. Вряд ли кого-то смутило, что Шура на радостях поднял меня: когда вокруг разгуливают накрашенные пацаны и девчонки в костюмах, как-то поднимается планка того, что способно удивить. Тем более, все знали: мы лучшие друзья, за меня он болеет сильнее всего. Мы все были на высоте в тот вечер. Все, начиная от Чарли Чаплина и заканчивая Дженис Джоплин. Руководитель гордился всеми нами, но в особенности, конечно, Шурой, который все это сумел придумать и организовать. На финальном поклоне нам снова хлопали и даже дарили цветы. Никто не ожидал, что публика будет так добра. Не знаю насчет родителей других актеров, а вот мои были мрачнее тучи. Такого я совсем не мог предположить. Я вообще немного расслабился: выпил полбутылки шампанского и курил у входа со зрителями. Макияж решил не смывать, но переоделся, потому что ходить в образе по ночному городу означало рисковать быть принятым за странную бесполую проститутку. Не знаю, на что рассчитывал, но почему-то вообще не беспокоился, что меня, пьяного и с сигаретой в зубах, найдут родители. — Он охуенный режиссер, — расхваливал я Шуру зрителям, с которыми мы переговаривались, — самый лучший, кого я знаю, самый ас! Хотя не, не режиссер, а продюсер, вообще-то, мать его! Долбаный гений, он сам все это придумал! Именно в тот момент мне на плечо легла отцовская рука. Уже скоро мы были дома. Я чувствовал, что назревает серьезный разговор, и даже предполагал, в чем будет его суть, но не хотел уделять этому слишком много внимания, чтоб не портить настроение. Вернувшись домой, попытался ретироваться в свою комнату и лечь спать — выпитое на голодный желудок взяло свое, — но сбыться этому было не суждено. — Иди смывай с лица это позорище, — вздохнул отец, как только увидел, куда я направляюсь. Крайне недовольный, я все же умылся и после этого снова попытался проникнуть в спальню, но теперь меня остановила уже мама. Позвала на кухню, поставила передо мной кружку чая, но я, чтоб не бодриться, пить его не стал. С минуту родители молчали, внимательно глядя на меня, а я тщетно и уже откровенно не стараясь пытался играть трезвого. — Ты что, пьяный? — спросил наконец отец. — Нет, — сказал я, подернув плечами. — Только не надо врать сейчас. Ты пьяный. И еще ты начал курить. — Это Шурик курил и попросил сигарету подержать, — вяло отнекивался я. — Все у тебя Шурик, — заметил отец недовольно. — Костюм тебе тоже он подбирал, да? — Ну да. Это все его идея была, я же говорил. — А с чего это вдруг ты соглашаешься залезть в женскую одежду и накраситься? Забыл, какого ты пола? — Это же просто для выступления, — я закатил глаза, вокруг которых намертво в кожу въелись разводы туши. — Один раз и все. Не стану же я так по улице гулять. Пап, ну что ты… я все понимаю. — Нет, ты не понимаешь. Поэтому я и хочу поговорить с тобой. Тебе всего пятнадцать лет, а ты куришь, пьешь и ведешь себя… знаешь, я звонил недавно Ане, — вспомнил отец, имея в виду мою тетю. Тетю, к которой я якобы бегал ночевать. Внутри сразу похолодело от осознания: родители знают. — Хотел бы спросить, куда ты тогда по ночам ходишь, но… мы и так все понимаем. Я уже готовился к тому, что отец действительно понимает вот прямо все, но, к счастью, оказалось — нет. Зато я впервые понял, каково это — протрезветь за одну секунду. Всегда казалось, что когда так говорят, то имеют в виду в фигуральном смысле, но жизнь полна сюрпризов, и опьянение как рукой сняло, зато наступило похмелье: голова заболела ужасно. Нотации мне читали еще час — и про то, как необходимо окончить школу, и про то, что пора переставать шляться, и про то, как не поздоровится, если меня еще раз увидят в таком образе. К косметике, туфлям, юбкам и прочему я, как и любой парень, всегда был равнодушен, к слову. Единственная моя слабость — это украшения. На следующий день после премьеры Шурик подарил мне браслет с позолотой (только недавно я узнал, что чтобы купить этот браслет, ему пришлось даже занимать у знакомых) и показал вырезку из местной газеты, в которой написали о нашем магнум опусе. Писали хорошее — про юных энтузиастов против цензуры и ханжества… Мы не могли поверить в свой успех и уже было начали обсуждать следующих выход; я узнал, что руководитель предлагал выступить с нашей версией «Прошлым летом в Чулимске». Да, поначалу все радовались какой-никакой известности, внезапно свалившейся на нашу скромную труппу. И еще бы: мы вложили деньги, нервы, всю душу — не зря! Только вот со временем становилось ясно: уж лучше бы все прошло тихо. Про нас начали писать больше и больше, и из творческих молодых людей мы превратились сначала в скандалистов и провокаторов, а потом — в обезумевших извращенцев. Не буду долго тянуть: после оглушительного успеха нас скоропостижно прикрыли. Выкинули на улицу троих гримеров, директора, художественного руководителя и нас, почти двадцать штук актеров, а здание опечатали. Общему горю не было предела. Конечно, мы не хотели расходиться, и звучали предложения найти другой театр (а то так много в Минске пустующих театров, которые сдаются за бесценок, ну прямо на каждом шагу!), репетировать на улице, вписаться к какой-нибудь другой труппе или даже пойти в цирк… Ни один из этих вариантов не приняли. Мы продолжали вместе кутить и общаться, но кроме этого нас, таких юных и творческих, ничего больше не связывало. За три года театр стал неотъемлемой и очень важной частью моей жизни, меня самого. Все, что раньше попадалось мне под руку, будь то какая интересная вещица или одежда, я тащил туда — все годилось как реквизит или костюмы. По вечерам я давал родителям листы с текстом и просил проверить меня, вечно что-то учил, сочинял, импровизировал. А теперь стало… пусто. Даже бессмысленно как-то. Наконец я впрямь стал тем, кем меня называли с самого раннего детства — артистом погорелого театра. Шура тоже был подавлен, и потому ситуацию с театром мы почти никак не обсуждали — обоих это ранило. А ему было еще и стыдно: в произошедшем он винил только себя. Спустя еще месяц, в самом начале лета, я вдруг вспомнил о том, как Шура убеждал: нам надо стать рок-звездами. Год назад я не воспринял его слова всерьез, но тогда же я не воспринял всерьез и идею с представлением, однако она вышла на славу… ну, на весьма своеобразную славу, но тем не менее — получилось же! Итак, теперь было два варианта: продолжать тосковать по театру и тому, что уже не вернуть, или собирать мозги в кучу и идти навстречу новому позору. Я выбрал второе. Поздним вечером появился на пороге Шуриной квартиры с гитарой на плече и тетрадью под мышкой. — Мы будем музыкантами. Мой сосед тут дал свои стихи, чтоб мы написали на них музыку и исполняли, — объявил я.