Как в наше первое лето

— Мне было одиннадцать. Тогда география только началась. Он, учитель, меня прям сразу заметил и… к доске вызывал чаще других, прочил читать параграф, «пятерки» всегда ставил. Потом, где-то через месяц, впервые попросил остаться после уроков. Ничего такого… сказал, что я выгляжу закрытым и спросил, не обижает ли меня кто-то из детей. А еще он тогда чаем меня угостил и печеньем. Знаешь, мне это было так приятно… меня все остальные в школе шпыняли, а он возьми да и начни помогать во всем, ухаживать как за своим ребенком. Когда был ливень, а я забыл зонтик, он отдал мне свой. А в другой раз, когда у меня в школе поднялась температура под сорок, то он сидел со мной целый час в медкабинете, пока родители не приехали. Год меня обхаживал, а потом… потом как-то подсел после уроков ко мне за парту и обнял за плечи. Просто обнял. После этого стал по волосам гладить и по спине. Рубашку цеплял — так, знаешь, чтоб она приподнималась чуть-чуть. Мне уже тогда становилось неприятно, но я так себе говорил: «Неблагодарная сволочь, он просто любит тебя, просто хорошо относится, просто у него своих детей нет и жены!» Да уж, любит, тут не ошибся… А потом он коснулся меня там. Ну, не совсем уж прям там, а вот где… где внутренняя сторона ноги, бедра, близко к паху. Вот тогда я понял, что, наверное, хорошо, что детей у него нет. Вскоре он мне и признался: «Левочка, я больной человек, потому что очень тебя люблю. Я вас всех вас люблю. Очень больной. Но никто бы меня не пожалел». И так он мне это говорил, так часто при мне плакал от этого, что я тоже плакал и жалел его. Бедный. Болеет. Ну он же не виноват. Ну и мне же не жалко. Он ведь даже не целует, не говоря уж… ни о чем не говоря. Ты случился, когда я уже понимал, что что-то не так. Я очень рано и много стал думать о сексе… и о тебе. Ты мне вообще таким хорошим казался. Вот была школа, мудаки-одноклассники, этот гандон, родители, а был ты — как что-то особенное, светлое. Я тебя сразу полюбил, потому что… поэтому вот. Ты защищал меня тем, что просто был рядом, и ничего мне больше от тебя было и не надо. Я это к чему говорю… сам не знаю. Я не двинутый, правда. Я вообще никому этого не рассказывал, думал, что сам виноват — чего это я просто никому не рассказал сразу? Мне не нравилось, но я не рассказывал и не отбивался, странно как-то, да?.. Никто не знает, только учителя. Они, думаю, всегда знали. Просто внимания не заостряли. А потом я не выдержал, разозлился и разнес ему лицо так, что… надеюсь, дети его теперь за километр обходят. Я осмелился, потому что подумал о тебе. Вот… так, — рассказал я, когда мы гуляли поздним октябрьским вечером — последним теплым вечером в году. Шура не просил, а сам я и не собирался рассказывать, пока не открыл рот. Он просто поинтересовался, не хочу ли я в вернуться школу, а я ответил, что лучше сдохну. Тогда Шура в шутку спросил: «Да что ж там с тобой делали? Кто тебя запугал-то так? Глаза аж по пять копеек». И я рассказал, что со мной делали. Я видел, как в течение моего рассказа Шуре становилось сначала просто не до смеха, потом — печально, а в конце — страшно и больно. Пока говорил, я не плакал, а улыбался — только голос и руки дрожали да интонация менялась произвольно, независимо от меня. — Лев, скажи, что ты это не серьезно, — попросил Шура севшим голосом. — Я не серьезно, — усмехнувшись, легко выполнил я. — Нет… Лев, я ему хребет сломаю, — Шура растопырил пальцы и провел ими по лбу, опустив голову. Он выглядел так, будто собирался начать ругать меня, но так показалось лишь потому, что я никогда не видел его по-настоящему опустошенным и испуганным. Шуру отделяли от паники какие-то секунды. — Я тебе обещаю. Я все понял. Хорошо, что сказал. Скажи теперь, где он живет, я зайду за ребятами… — Ничего ты не понял, — я остановил Шуру, который уже развернулся в другую сторону, чтоб, видимо, отвести меня домой. — Даже не думай! На нары захотел? — Да мне плевать! Такие мрази должны передохнуть, а мне и отсидеть несложно, — Шура как будто взбесился, но говорила в нем не столько злоба, сколько ужас и обида. — Ты не виноват, понял? Это он, урод… а если ты не один? Нет, ты точно не один, были же еще! А если это будет совсем маленький мальчик? Да или даже ладно, твой ровесник, но ты подумай, что с твоего согласия это продолжится… тебе совсем никого не жалко, что ли? — Мне жалко, но еще мне жалко тебя, — я крепко схватил Шуру за запястье, чтоб он и не думал никуда вырваться. — Тихо ты, тут ментов всегда полно… Тихо, Шур. Успокойся. Знал бы — вообще промолчал, ясно? Психовать я и сам умею, ты вообще для другого нужен. Мои слова подействовали на Шуру так, как и должны были: он глубоко вздохнул, перестал поджимать губы, и кулаки, которые он уже приготовил, снова превратились в ладони. С минуту я ждал, пока он окончательно придет в себя, а потом повел к остановке, чтоб присесть. Оказавшись на скамейке, Шура уперся локтями в колени и закрыл лицо. Сидел он так долго, а я полулежал у него на плече. Конечно, никого Шура не убил, но мне нравится думать, что он был готов. Может, и впрямь был — это же Шура. Весело я начал, не правда ли? Не люблю, на самом деле, когда меня жалеют. Все равно хорошего гораздо больше, чем плохого. Например, к хорошему можно отнести мой пятнадцатый день рождения, который произошел за месяц до этого разговора. Еще в полночь Шура притащился к моему дому и стал кидать камушки в окно, пока я не проснулся и не выглянул во двор с твердой решимостью поубивать шутников, которые решили поиздеваться среди ночи. Само собой, когда я увидел Шурика, агрессия тут же схлынула — ее вытеснили удивление и радость. Руки он держал за спиной, а сам улыбался во все тридцать два, смертельно довольный. — Что надо? — спросил я, оперевшись локтями о подоконник. Я был заспанный, взъерошенный и помятый, но вот голос выдавал с потрохами — мне было приятно. — Тебя поздравить, — Шура показал мне некий кулек, перемотанный черной тряпкой, и помахал им. — Ловишь? — Нет! — шепотом запротестовал я, боясь разбудить родителей. Везением мы не отличались, и я был уверен, что если Шура бросит этот тяжелый на вид кулек, то непременно попадет в стекло, а я, например, выпаду из окна в попытках поймать его. — Ну тогда спускайся, — Шура опустил руку. Мне ничего не оставалось, кроме как выйти к Шуре. Выходить пришлось, конечно, из окна — благо, сделать это оказалось проще простого: я с легкостью дотянулся ногами до козырька подъезда и сначала перебрался на него, а потом спрыгнул. На Шуру не смотрел — смущался. На счастье, родиться мне выпало в самом начале сентября, когда похолодать еще не успело, и я не трясся от холода, спустившись в майке и шортах. — С днем рождения, именинник, — поздравил Шура, оказавшись рядом со мной, и протянул кулек. Оказалось, замотан подарок был не в тряпку, а в футболку, которую я забыл у Шуры как-то. Но главным было не это, а то, что было внутри… маленькая красная машинка — тяжелая, лакированная, отлитая во всех деталях — сразу видно, выбранная не за одну минуту. Об этом я, кажется, еще упомянуть не успел — хотя это достаточно важная часть меня — я с самого раннего детства собираю машинки. Еще будучи совсем маленьким, я выбирал из всех игрушек именно машинки, прятал их под кровать и никому не позволял трогать. Если же кто-нибудь осмеливался прикоснуться к моему сокровищу, я начинал вопить как раненное животное, и этот кто-нибудь быстро понимал: так делать не стоит. Мало что поменялось за эти годы — разве что машинок стало больше. Мне дарили их на каждый праздник. У меня были все: черные и цветные, иномарки и отечественные модели, дешевые и достаточно дорогие, старые и совсем новые… Иногда я любовался на них часами — это здорово успокаивало. Шура узнал о моей коллекции случайно — будучи в гостях, полез в шкаф и обнаружил на полках не книги или одежду, а несколько десятков машинок. Мне тут же стало стыдно и неуютно: от чего-то я был уверен, что его это насмешит. Только вот Шура тоже был мальчишкой, и его моя коллекция поразила. О, как же я гордился, когда рассказывал ему про каждую модель… Никто еще не слушал меня так внимательно и неподдельно заинтересованно. А вот он — да. И ведь запомнил же каким-то чудом! — Кадиллак пятьдесят третьего — говорят, такая модель редкая, — рассказал Шура, почесывая в затылке. Он, видно, был смущен не меньше моего. — У тебя же такой не было еще, да? По-моему, не было… — Не было, — улыбнувшись, я открыл передние (и единственные) двери машинки, но сразу же захлопнул их обратно, опомнившись. Крепко обнял Шуру за плечи, приподнявшись на носочки, а он очень коротко поцеловал меня в висок. — Такую я даже и не видел никогда… Шур, не надо на меня так тратиться. — Я не потратился, — соврал Шура. Жить без него под боком оказалось так непривычно и скучно. Я ложился спать, и никто не впечатывал меня во сне в стену, не пинал, не забирал одеяло и не кутал в него, проснувшись среди ночи. Никто не гремел по утрам посудой: да, даже родители как специально вдруг притихли, и я совсем заскучал. Шура вернулся в свою бухгалтерию, и его пообещали устроить официально после восемнадцатилетия. Я по-прежнему грузил вагоны и за несколько улиц обходил школу. До моего признания Шура подкалывал меня-двоечника, но после сразу перестал, и больше того — извинился. Только вот не стоит забывать, что мы с Шурой — мечтатели, экспериментаторы, творцы… конечно, спустя месяц порознь стало ясно, что так дальше продолжаться не может, и Шура предложил мне оставаться у него в общежитии на ночь. Жил он в комнате с одним соседом, и раз в неделю-две тот мог уйти куда-нибудь на ночь, что было нам на руку. Так я и стал пробираться к Шуре в общежитие, но конспирироваться там нужно было не хуже, чем у родителей в Бобруйске. Все ребята должны были думать, что мы просто собираемся напиться, а вот комендант и уборщица — что меня в принципе не существует. Я приходил часам к шести, приносил водку или пиво, и мы звали кого-нибудь из Шуриных соседей. Около десяти вечера, повеселившись, соседи расходились, и мы оставались вдвоем. Никого не приглашать мы не могли: выглядело бы слишком странно, что в общежитие я зачастил, да еще и всегда на ночь, да еще и комната заперта… наверное, всерьез бы на Шуру никто не подумал, но уж лучше было перестраховаться. Тем более, что с его соседями было весело: мы общались, пели под гитару, играли в карты. А еще это напряжение между мной и Шурой, которое усиливалось с каждым часом… ближе к ночи его становилось столько, что он аж заговариваться начинал, когда мы встречались взглядом. Мы старались лишний раз даже не касаться друг друга при посторонних — принцип был такой же, каким люди руководствуются, не перекусывая перед едой. Этого было ничтожно мало по сравнению с тем, чего мы хотели, но уж лучше так, чем никак. Шура уже учился на последнем курсе колледжа; соответственно, и в общежитии ему жить оставалось недолго. Что будет потом, он сказать пока не мог, и я в свойственной мне манере начал переживать об этом — как будто было мало вещей на свете, о которых я на тот момент уже переживал… К счастью, в этом мы тоже были противоположны: моя впечатлительность и тревожность против его вечно холодного рассудка и серьезности. Я вечно о чем-то беспокоился, отчего не спал и не ел, а вот Шура мог отлично отоспаться даже на пороховой бочке. Его спокойствие всегда раздражало и в то же время восхищало меня. Однажды нас позвали в сады, где у семьи одного из Шуриных друзей был небольшой домик и огород — там мы сообразили самогон и картошку на углях. Пока Шура веселился, я втихаря на голодный желудок выпил грамм двести и нашел ему на вечер гораздо более интересное занятие: не давать мне помереть. Рвало меня так, будто я напился не самогона, а ракетного топлива, а Шура водил меня за территорию огорода проветриться, потом умывал, опуская лицом в бочку с водой, а после этого еще и бегал к соседям, чтоб попросить кипятка и заварки и сделать мне крепкого чаю. — Я ужасный, позорище… — убивался я, пока Шура дул на чай, чтоб не дать еще и обжечься. Он посмеивался, трепал по волосам и повторял одно и то же: «Со всеми бывает». Ребятам объяснил мою ситуацию коротко: «Левчик самогон впервые попробовал, у него боевое крещение». Тошнило меня вообще достаточно часто, если я перепил или перенервничал, и Шура это знал, а потому был готов ко всему. Но все это полемика. Самое интересное, конечно, не то, как я умирал с перепоя и не то, как потом перед Шурой было стыдно, а то, что пить я не умею. Если выпиваю много — либо меня рвет, либо я начинаю слишком сильно верить в себя. Обычно степень моей кондиции контролировал Шура очень просто: не покупал или не давал мне выпить слишком много. Но в компании приходилось заботиться о себе самому. В общежитии обычно получалось: страх, что нас накроют, был уж очень силен. Обычно… Выпил лишнего я всего раз, и к общему несчастью меня не начало выворачивать; даже напротив — стало очень легко и весело. Я даже порадовал всех присутствующих танцами, которые были еще одной моей страстью. Шура аж заопладировал, что, вероятно, и стало роковой ошибкой, потому что уже через полминуты в комнату вломился молодой комендант. Картина следующая: я танцую, пытаясь продемонстрировать растяжку и задрать ногу к уху, Шура покатывается со смеху, хлопает; двое из наших соседей курят в открытое окно, а еще один самозабвенно играет на гитаре, обеспечивая мне музыкальное сопровождение. Да, кажется, в тот вечер мы и правда немного увлеклись… И вот комендант видит все это и понимает, что сорвал настоящий куш: столько беспредела, и все в одной комнате! И алкоголь, и курево, и песни с плясками, и посторонний человек в лице меня. Вот мной он как раз и заинтересовался в первую очередь. Парни повыкидывали сигареты, музыка прекратилась, Шура перестал хлопать, и я остановился. Не удержался на ногах, рухнул прямо перед комендантом, но сразу вскочил и попятился назад, к кровати. Он от возмущения аж глаза округлил и поднял брови так высоко, что мне показалось — еще немного, и они улетят. Он как раз был смуглым с размашистыми черными бровями, напоминающими крылья. — Уман, ты что, совсем охренел? Это что? Это кто?! — не теряя ни секунды, закричал он. Сначала обращался к Шуре, а потом посмотрел уже на меня. — Я сейчас ментов вызову, посторонним здесь вообще быть не… Договорить он не успел: только услышав про милицию, я тут же ударил его в лицо, да так, что бедняга уже сам не устоял. Я, к сожалению, не видел выражения лица Шуры, но готов поспорить: он испугался не хуже самого коменданта. Нет, ну а что еще мне было делать?! Если бы меня пьяного забрали в отделение, то пришлось бы звонить родителям, а мои родители… о, готов поспорить, они бы после такого в принципе запретили слово на «Ш» в нашем доме. Ведь они отпускали меня не к Шуре, а к тете, и в любом случае он как старший должен был следить за мной, а не спаивать… я представляю, как долго после этого меня бы чихвостили. В общем, не со зла я ударил несчастного коменданта, а от ужаса. — Так, а вот теперь пора валить, — объявил Шура и, вскочив с двухъярусной кровати, схватил меня за рукав свитера и потащил в коридор. Наверное, неправильно было бросать Шуриных товарищей с побитым комендантом наедине, но… после такого он бы вызвал милицию уже точно, и вполне возможно, что на меня бы даже подали в суд. Надо отдать Шуре должное: он и сейчас не растерялся и захватил наши куртки перед тем, как мы покинули коридор — за окном стоял холодный ноябрь, и в одних футболках мы бы далеко не ушли. Двенадцать вечера. Холодно, сыро, темно и немного жутко. Что делать? Куда идти? Как быть? У меня — ноль идей на этот счет. Шура громко сопел, потирая виски, а потом, остановившись у фонаря, когда мы уже пришли в парк при колледже, закурил. На меня даже не смотрел. Думаю, ему стоило тоже дать мне подзатыльник, ведь я же знаю, что он злился и едва сдерживался от того, чтоб сказать мне что-нибудь обидное и грубое. Лучше бы он отчитал меня, чем продолжал вот так вот молчать. — Пойдем ко мне домой, я все объясню родителям, — предложил я тихо и несмело, в глубине души надеясь, что Шура откажется. — Проблемы будут. Не надо, — сказал он и, откинув голову назад, глубоко вздохнул. — Левка, ты… ты меня поражаешь каждый раз. Нахрена ты ему врезал? Это же Андреич — он лает, но не кусает. Мы бы ему утром пузырь водки, рыбы какой-нибудь соленой, банку варенья притащили, журнальчиков — он бы тебя хоть прописал здесь, ну правда. А ты ему рожу раскурочил… он хороший парень, правда. Что вот делать теперь? — Давай вернемся, я извинюсь… — Да на кой ему твои извинения? Он нас никогда не сдавал, потому что мы к нему всегда по-человечески, как к родному, а ты… Бортник, ты просто дурак, взял и хорошего человека обидел. Теперь точно меня заложит… — Я испугался! А если бы он правда ментов вызвал? — Да не вызвал бы, ну твою мать, а! Ему бы больше всех влетело, потому что мы под его контролем… Вот что мне с тобой делать, а? Меня ж теперь пнут из общаги, и я буду жить на улице, понимаешь? На улице. Куда мне идти теперь? Но долго ворчать Шура на меня не мог. Час мы бродили по улице, трезвели и остывали, а потом я все же уговорил Шуру пойти ко мне домой. Он сразу уснул, а я до утра просидел за книгой, прислушиваясь к каждому шороху и боясь, что перед уходом на работу родители за чем-нибудь зайдут ко мне в комнату и увидят, что я не просто вернулся «от тети», но и притащил Шуру. Но, похоже, в ту ночь мы уже исчерпали свой лимит невезения, и наконец-то высшие силы сжалились: мы остались незамеченными. Думаю, от переживаний у меня даже поднялось давление; впервые за несколько часов облегченно выдохнул только тогда, когда захлопнулась входная дверь. Я попросил Шуру остаться в моей квартире, но он наотрез отказался. Тогда мы стали разрабатывать план действий, и быстро выяснилось, что вариантов у него не много: жить либо у меня, либо на вокзале. Только вот ночевать у меня было нельзя: родители увидят, начнут задавать вопросы и в конце концов непременно позвонят семье Шуры. Он и сам планировал рассказать своим старшим, но не сейчас, а ближе к началу декабря, когда им выдадут зарплату. Шура хотел занять у них денег, добавить свои нехитрые сбережения и снять комнату в коммунальной квартире или рабочем общежитии. Да, именно занять, а не просто взять: он в свои семнадцать считал себя достаточно самостоятельным и взрослым, чтоб продолжать сидеть у родителей на шее. Нарочито правильный и оттого смешной, он меня иногда убивал своей принципиальностью. Выход из нашей простой ситуации нашелся сам собой: когда мы вышли в подъезд покурить, я вдруг обратил внимание на то, что чердак открыт. Так как дом у нас был, можно сказать, образцовый, то и чердак был образцовый тоже: отапливаемый, непродуваемый, с большим окном. На единственных в доме двух этажах желающих убрать на чердак свои вещи оказалось не много, и потому свободного места было сколько угодно — целый этаж. Пыльно, конечно, но зато есть все необходимое — даже свет. Шуре на чердаке понравилось. Я, пытаясь загладить вину, отвел его в квартиру и наделал бутербродов, а сам вернулся на чердак. Целый день я драил полы — четыре раза менял воду, и первые два раза она выходила черная; вытирал пыль со стен и низкого потолка. С балкона притащил раскладушку, на которой спал, когда жил в комнате с Колей; даже сам застелил ее свежим постельным бельем. В принципе, к вечеру стало очевидно: жить можно. Шура окончательно оттаял и больше не показывал своего недовольства. В понедельник он осмелился сходить в общежитие, откуда его направили к директору политеха. Директор минут сорок отчитывал его, а потом показал приказ об отчислении. Шура с присущим ему спокойствием просто согласился и навсегда покинул и политех, и общежитие со всеми вещами. Мне он сказал, что даже не жалеет, но по нему все же было заметно, что он не в восторге. Теперь с утра мы работали, до вечера сидели у меня, а в районе семи Шура поднимался в нашу штаб-квартиру, чтобы лишний раз его не видели мои родители. Жить ему было замечательно: никто, кроме меня, не донимал, возвращаться и уходить он мог когда сам хотел, приносил что душе было угодно — так еще и атмосфера творческая! Я даже однажды заночевал вместе с ним — и как же повезло, что на двоих мы весим килограмм сто и занимаем минимум места: смогли уместиться на одну раскладушку. Так спокойно было — не надо никуда идти, Шура всегда под боком, рядом, всего этажом выше. Мы даже надеялись, что эта идиллия продлится подольше — пока Шура скопит денег, пока найдёт нормальную комнату в коммунальной квартире, будем рядышком, как соседи. И вот прошло почти два месяца. Шура звонил родителям пару раз из моей квартиры, но в долг не попросил и не заикнулся ни о выселении, ни об исключении. Действительно, он мог этого не говорить: всё равно кончал уже последний курс, а диплом можно, приезжая домой, каждый раз забывать, и через год всё само собой образуется… тем более, работа же уже есть, так зачем эта формальность в виде корочки? Ну, так рассуждали мы. У родителей — внезапно! — оказалось мнение иное. Повезло узнать нам это мнение ближе к новому году. Шура привык, что в общежитие родители не звонят почти никогда, и не переживал об этом. Даже и думать не думал, что именно звонок в общежитие станет роковым. В этом просто все звёзды сошлись: набирает тётя Инна, чтоб уточнить у Шуры, когда он приедет на праздники и возьмёт ли меня, а трубку поднимет… тот самый несчастный комендант, у которого от одного упоминания фамилии Уман, наверняка, кулаки сами собой сжимаются теперь. Телефон-то на общежитие всего один, как раз в будке коменданта. И рассказывает он во всех подробностях, как Шура любил организовывать застолья, на которых главным угощением были водка и «Беломорканал», как по ночам он пропадал, как возвращался утром навеселе и спал до вечера и как его друг-идиот раскурочил рассказчику лицо. Занавес!.. Ни о чем не подозревая, мы в тот день, как и обычно, собрались вдвоем на чердаке. За окном поднялась настоящая метель, и из щелей начало поддувать, а потому Шура почти не снимал резиновые тапки, шерстяные носки, свитер и джинсы — и, честно говоря, выглядел он во всем этом обмундировании крайне забавно. Он решил поиграть на гитаре, а я принялся танцевать, несмотря на то, что никто из нас даже не пил. Нам просто было весело. В какой-то момент мне надоело танцевать одному, и я пригласил Шуру: взял его за талию и привлек к себе (не слишком близко, чтоб продолжал играть); он был не против. Положил голову мне на плечо, двигаясь в такт, и даже не отпрянул, когда я решил обеими руками схватить его за зад. Только фыркнул, закатив глаза, как будто ему действительно это не нравилось. — Мы с тобой как два хиппаря. У нас своя коммуна на два человека, свое государство. В котором я могу сколько угодно тебя тискать, — я довольно улыбнулся. Нашу идиллию прервали скоро и беспощадно. И сделал это не кто иной как… Шурина мама. Я только и успел отдернуть руки и отпрянуть, как она зашла на чердак и одарила нас таким убийственным взглядом, что сомнений не осталось: отсюда уйдут живыми явно не все. А Шура… о, у Шуры в тот день явно полезла ранняя седина. Он был напуган до чертиков. Пару секунд тетя Инна стояла молча, оглядывая новое Шурино жилье, а потом все же начала свою тираду: — Ах ты падаль, а… ты гляди, как обустроился тут! Я тебя не тараканом рожала, а человеком, не чтоб ты, дрянь, на чердаке!.. — прокричала она глухо и кинула в Шуру первым, что попалось под руку — книгой. Тетя Инна женщиной была доброй и отходчивой, но горячей, как можно заметить. — Привет, мам, — неловко улыбнулся Шура, прячась мне за спину. — А давай сядем и успокоимся? Я все объясню как раз, тут надо разобраться! — Не мать я тебе больше, скотина! Мы тебя в пятнадцать лет куда отпустили? Пить, курить и блядовать или учиться? Учиться! А ты? Мы ж тебе доверяли! Я тебе доверяла как себе, как себе! Верила, что ты мужиком у нас растешь, а не сволочью трусливой! — и тут в Шуру полетел его же ботинок. — Да я это… недоразумение. Неоднозначная, как бы, ситуация сложилась… — мямлил Шура, подталкивая меня к тете Инне и отходя назад. — Ситуация у него сложилась, а… ну-ка отойди от ребенка, будешь еще тут! Ты чему учишь, а? Левочка, ты представь, что за поганца вырастили, а!.. из техникума вылетел, из общежития вылетел, дружка какого-то притащил, а тот коменданту нос сломал! Ну не дебил ли, а? Ты знаешь вообще? И самое главное, два месяца это скрывал, два месяца врал! — А, я… да, слышал такое что-то. Но вы его так сильно не ругайте, он работает, — стал оправдываться уже я. — Ты не защищай его, не надо. А ты — иди сюда, — она махнула Шуре, и тот, не имея других вариантов, все же пошел к ней. Конечно, не получить в тот день он не мог, и прямо на моих глазах тетя Инна влепила ему затрещину. Только вот его это не смутило и даже не стерло с губ извечную легкую полуулыбку. Сначала тетя Инна ругала его, причем ругала очень уж смешно: на русском она говорила хорошо, но с явным белорусским акцентом, поэтому все звуки были твердые, четкие, а буква «я» звучала особенно вычурно. Оттого мне и запомнилось выражение «пить, курить, блЯдовать» — ну, кроме того, что я вообще-то и не думал даже, что она будет кричать матом. В моей семье так никогда не делали, а жаль. Жаль, потому что пар тетя Инна выпустила быстро и уже через полчаса курила на улице Шурины сигареты, разговаривая совсем другим тоном. Все еще как бы недовольным, но спокойным. А во мне она всегда души не чаяла, вот и тогда тоже: — Бросила уже давно, но довел же, фашист, а, — оправдалась она передо мной, кивнув на сигарету. — Прости, мам, — в который раз повторил Шура. Сам он при родителях не курил, хотя безусловно они знали об этой его привычке. — Ай, прости, прости… чего нам твое «прости»-то, а? Мы же с отцом болеем за тебя, переживаем, чтоб ты жил как человек… на чердаке он обустроился, а, ну что за наказание? Ты б хоть позвонил и сказал — мы бы придумали что-нибудь, так нет же… олень ты, Шурка, вот честное слово. В кого такой? — Не знаю, — Шура пожал плечами. — В Бобруйск вернешься? — Нет, — отрезал он уверенно. — А чего так? — Пить, курить и блядовать у вас негде. А мне надо, — сказал Шура и получил вторую за сегодня затрещину, а я засмеялся. — Не матюкайся при матери. Совсем уже стыд потерял, — цокнула тетя Инна. — И что ты делать собрался? Только Левку не втягивай, он вон какой хороший, домашний мальчик. Ему о девочках думать надо, а не о тебе-оболтусе. — Ну, я хотел коммуналку снять, но ты так бьешь, что я уже и не уверен, что правильно все помню, — Шура потер затылок. — Сколько денег надо? — Нисколько. Я выходные у Левчика доживу и перееду, обещаю. Клянусь даже. — Ой, времена тяжелые будут, чувствую… не справишься. Что, все деньги за съемку отдавать будешь? — Может, и буду, — Шура пожал плечами. Ни в какой Бобруйск он не уехал. Остался в Минске. А обещание, данное тете Инне, выполнил: действительно снял уголочек в коммунальной квартире по соседству с неблагополучной семьей Барковских и бывшим уголовником, стремительно спивающимся дедом Витей. Я Шурой гордился. Думаю, тетя Инна тоже. Забавно получается: если бы меня кто-нибудь из родителей ударил, я бы, наверное, сбежал из дома — а Шуру это забавляло. Говорил, что ему все равно не больно. Он даже шутил над тем, как смешно, размахивая руками, его раньше била бабушка. Уж чем он такое заслужил — не знаю, но могу сказать, что, похоже, чем угодно. Отдельное внимание стоит уделить тому, каким же чудом тетя Инна вообще его нашла. Узнали мы об этом не сразу, а только в следующий раз, когда приехали на выходные в январе. Оказалось, она опросила всех Шуриных общежительских товарищей, и один из них знал мой адрес, по котрому она тут же и направилась. Сомнений в том, где же еще он может прятаться, у нее, видно, даже и не возникало. А о том, что мы на чердаке, она вообще узнала случайно: услышала музыку и тут же поняла, что кроме нас забраться под потолок и играть песни Гребенщикова никому в голову больше не придет…