Чумные заметки

      Вадим улыбается. Не открывая глаз, тихо довольно мыча улыбку. Чуть хмурясь, затем расслабляясь, роняя довольные, поощрительные выдохи. Без слов показывая чужим, внимательно вгрызшимся в него глазам, что ему нравится, ему приятно. Ему безумно приятно, как Волков учится любить.       То, что это происходит именно с ним и с его телом, отдельная тема для внутреннего удовольствия.       Олег молод. Олег умеет трахаться. Олег умеет охуенно сосать.       И Вадиму не хочется думать, от слова совсем, о предыдущих мастер-классах этого зверька с другими людьми, что тот своим языком смог переплюнуть его бывшую жену, а она была ещё тем оратором.       Хочется думать о том, как неопытно, но так старательно Волков пытается любить настоящей любовью.       Настоящая любовь тихая.       Дыхание Олега не слышно, его вообще не слышно и сложно понять, что он делает, пока не дарит касания. От чего важно держать глаза прикрытыми и дарить улыбку в ответ на любое действие. Олег молод, раним. Он как щенок в новом доме, который даже не в курсе, что ночью нужно спать. Водит носом по изгибу чужой спины, пробует губами, языком, прижимается лбом и выдыхает, запоминает чужой запах, даёт себе время, чтобы поменять в голове установку.       Не «чужой», а «родной».       Заминка проходит, дальше ему снова хочется изучать «родное» тело губами, продолжая учиться любить Вадима дальше.       Настоящая любовь личная.       Не терпящая вторжений из вне.       Только между двумя. Пожалуй, для Олега это самое сложное, не срываться сразу к телефону при первых аккордах.       «Ведь, Серёжа».       «Ведь, Серёже» стоит радоваться, что Вадиму далеко за тридцать и он заслуженный педагог страны. Иначе бы у «Ведь, Серёжи», был бы поломан череп за то, что творил дичь и влипал в неприятности, а Олег потом ходил со сбитыми кулаками и виноватым видом.       Вад не удерживается, запускает пальцы в темные волосы, поощрительно сжимая их, не переставая показывать, что ему нравится абсолютно всё, что делает Волков. Олег прогоняет оцепенение, возвращая всё внимание к чужим-родным ключицам, что пытался прикусить.       Настоящая любовь неторопливая.       Томная, тягучая, обволакивающая комфортом и желанием, когда есть только здесь и сейчас. Важны только тихие поцелуи Олега. Его шершавые сбитые пальцы, старающиеся передать робость того искреннего чувства, что бешеным зверем бьётся внутри. Дарить поцелуи, а не нетерпеливые укусы, дышать другим человеком, а не постыдно скулить, умоляя себя трахнуть, принимать, что сердце, которое бьётся в чужой груди, куда упирается лбом и правда его любит.       Может быть это тяжелее и «Ведь, Серёжа».       Принять то, что Волков любим по-настоящему.       Словам Олег не верит, даже если говорит обратное и сам этого не осознаёт. Боится. Боялся. Сейчас уже лучше.       Сейчас Волков не теряется, застывая, как зверь в капкане перед охотником с ножом, что пришел снять с него шкуру.       Сейчас он очаровательно опускает глаза и бубнит, — И я тебя, — это ещё то достижение.       Чаще Вадим не выдерживает, хватая чужой подбородок, сжимая щеки, заставляя сделать рыбку и передать через собственную улыбку хмурую интонацию Олега.       — И я люблю тебя, Вадим, ты лучшее, что есть у меня в жизни. Я люблю вас, как Прасковья любила Шереметьева…       — Как баба из песни и аэропорт?       Вадик просто смотрит, выдыхает и целует этого бестолкового ребёнка, который достал своей непомерной удачей закрывать сессию.       — Никакой армии. Только магистратура.       — Это намек, что я настолько безнадёжен?       — Вообще-то я больше боюсь, что ты там себе капитана найдёшь и забудешь обо мне. Или перетрахаешь всю роту, чтобы хоть немного угомонить свои гормоны, — Вадим не может долго сдерживать смех, когда чужой взгляд за мгновение с щенячьего обожания переключается на «загрызу тварь».       — Ты дебил и чувство юмора у тебя ебанутое.       — Но-но, весь поток считает, меня остроумным.       — Весь поток хочет закрыть сессию и напиздит, что угодно.       — Как хорошо, что я историк, а не лингвист у которого от твоего лексикона кровь бы из ушей шла.       — Тогда бы я ругался на татарском.       — А почему сейчас так не делаешь?       — Сейчас начнется курс лекции, что татаро-монгольского ига не существовало.       — О, Волков, с вами ещё не все потерянно.       Вадим смеется, подгребая парня под себя, крепко обнимая и поправляя на них одеяло. Время ещё позволяет понежиться в постели и улыбнуться от того, как Олег сразу уткнулся носом в шею Вада, все-таки ругаясь, слыша пиликанье телефона вновь.       — Тебе мелодию надо сменить, песню авторства Серёжи поставить.       — Шнурова?       — Боже, Волков, я тебя тут любви и романтики учу, а ты, — мужчина с осуждением цокает, переворачиваясь, подгребая Волкова под себя, тихо, вкрадчиво напевая, касаясь и прикусывая чужое ухо, стаскивая с парня черные боксёры, — Забирай меня скорей, увози за сто морей и целуй меня везде, восемнадцать мне уже… Как же я люблю твою улыбку, волчонок, ты бы только знал.       — Правда, увезешь? — Олег улыбается только шире.       — Я бы вообще тебя на цепь посадил и запер от всех по дальше.       — Ну, Вадик.       — Что? Я же дракон, я должен защищать и прятать своё сокровище. Даже если оно малолетнее быдло, что нещадно совратило меня бедного, старого и несчастного, — Вадим драматически выдыхает, добавляя самым печальным голосом, — И голодного.       — Понял, не дебил.       Олег быстро целует чужой подбородок, ловко выныривая из-под Вадима, который уже перекатился на бок, закусывая губу на чужую задницу и прокручивая на пальце трусишки с этой задницы.       — А ты можешь мне отсасывать, пока я буду жрать?       — Ты охуел?       — Это все во имя любви! Ты же меня любишь, значит, нет ничего невозможного. И вообще то, что происходит между двумя, извращением считаться не может, так ещё в древней Греции…