Рябиновый отвар

Вчера мы с мужем провожали детей в школу. Сын, Хьюго - первокурсник. За последнюю неделю он прожужжал нам все уши насчет Распределяющей Шляпы, всё переживал, что же будет, если она не отправит его на так сильно желанный Гриффиндор. К счастью, сегодня утром сова уже принесла письмо с хорошими новостями: всё прошло хорошо, и малыш попал туда, куда хотел. Дочери, Роуз, уже тринадцать, она уже на третьем курсе. Прошлый год дочь окончила с отличием, но всё равно осталась не до конца довольна своей успеваемостью. Как же это похоже на меня в детстве! Я всегда оставалась чуть хуже, чуть глупее какого-то недостижимого идеала. Роуз, естественно, учится на Когтевране. При этом оба вполне довольны, что распределились на разные факультеты. Наверное, это и правда к лучшему - ведь только так Хьюго и сможет научиться самостоятельности, и - повзрослеть. По привычке я думала о детях, это был мой способ отвлечься от грустных мыслей. Но всё же я махнула головой и постаралась сконцентрироваться на главном. У детей-то всё хорошо, а вот у родителей - нет. Настоящая трясина, а не супружеская жизнь. В этот день Рон снова вел себя как избалованный мальчишка. Хьюго - и тот порой кажется взрослее! Ну как же так? Я так надеялась, что, оставшись одни, без детей, мы найдём наконец время и силы подумать друг о друге. Я запланировала романтический ужин, специально взяла на работе выходной, и весь день готовила дом к приезду мужа: навела идеальный порядок, и даже приготовила ужин, хотя готовка для меня - это самая настоящая каторга. К обычному времени прихода мужа с работы я переоделась в красивое сексуальное белье и пеньюар. Как давно у нас с ним ничего не было? Около года? Или больше? Мне просто не хотелось. А он был достаточно деликатен, чтобы не настаивать. Его попытки приласкать меня становились всё реже, и в конце концов практически сошли на нет. Но сегодня я сама решила сделать Рону сюрприз, и заодно постараться вспомнить, за что я вообще-то его ещё люблю? Но похоже, что он совсем не торопится возвращаться домой. Шли долгие минуты, превращались в часы. Я уже совсем замерзла сидеть в одном белье, поэтому накинула сверху теплый махровый халат и влезла в пушистые тапочки. Этот домашний набор мне подарила Джинни на прошлый день рождения со словами «желаю тебе уюта и тепла в доме». Что ж, похоже, что для уюта и тепла одного халата с парой тапочек недостаточно... Прошел уже почти час с тех пор, как Рон должен был быть дома, наступили глубокие сумерки, нервничала всё больше и больше. Внутренний голос продолжал успокаивать меня: «Ничего страшного произойти не могло! В конце концов, Рон ведь не аврор и даже не ловец в квиддиче, он строитель, и это не опасно! Наверняка очередной клиент просто оказался особенно настойчивым, и требует закончить строительство пораньше... Поэтому ему приходится работать больше». К сожалению, с деньгами клиенты часто не торопились, Рону постоянно кто-то был должен, а у него самого в кошельке деньги водились очень нерегулярно. Но это не страшно, ведь моя зарплата бывает всегда вовремя, так что я всегда могу оплатить текущие счета, а уж когда Рону заплатят, мы сможем наконец позволить себе поездку куда-нибудь во Францию, на солнечный берег! Так хочется отключиться от быта, отдохнуть, да просто получить возможность хоть несколько дней не думать ни о чем! Отпустить вообще все мысли, и просто насладиться отдыхом! Ну где же Рон? Уже совсем стемнело. Волнение постоянно возвращало мысли к плохому. Надо отвлечься. Я потушила свечи, остывший ужин спрятала в холодильник. Как там дела у Роуз? Я даже не помню, в какой из башен находится Когтевранская спальня в школе... Конечно, хорошо помню свою Гриффиндорскую, но вот Когтевран… Ускользает, и воспоминание будто назло не складывается… Нет! Ведь сегодня я обещала себе совсем не думать о детях! Сегодня в голове должен быть только муж! Рональд Уизли, мой рыжий, близкий, родной! Он же мой родной и близкий? Он точно был родным и близким, когда возился с новорожденной Роуз! Я улыбнулась воспоминаниям. И когда родился Хьюго – ведь Рон больше всех помогал мне с подгузниками, отпускал поспать, когда сам, уставший, возвращался с работы. Далеко не каждый отец готов на такой подвиг! Интересная идея! Надо написать ему письмо, и писать только хорошее! «Запрограммировать» себя и его на позитив, как говорят магглы! Я выбрала свою любимую тетрадь, ее листы были расчерчены в клеточку, а вверху каждой страницы было отведено место для заголовка и номера страницы. А еще, каждая страничка проперфорирована вдоль корешка, чтобы легко и аккуратно можно было вырвать листок. Я очень люблю свои тетради, и вообще все учебные принадлежности. Рону на это плевать, конечно, но ведь я всё равно хочу, чтобы письмо было приятно держать в руках. «Акцио перо», - я взмахнула палочкой, и перо мягко приземлилось передо мной на стол рядом с тетрадью. Мне захотелось написать именно магическим пером, а не маггловской шариковой ручкой. Казалось, что так письмо окажется весомее, важнее. Спасет наш брак. Я написала наверху листа: «Привет, дорогой Рон!», - и задумалась. Что же я в нем люблю? Какие – те лучшие его качества, за которые я его люблю? Сидя за столом, я закрыла глаза и облокотилась лбом о ладони. Не буду думать о том, почему он опаздывает! Буду думать о его лучших качествах! Итак! Он добрый! Он отличный отец. Это правда! Я смело взялась за перо и застрочила. «Я так люблю наблюдать за тобой, когда ты играешь с детьми! Ты с самого рождения каждого из них с готовностью занимался и с дочерью, и с сыном: кормил, одевал обоих, ходил с ними гулять. Еще, ты часто давал мне отдохнуть, когда появлялась такая возможность». Я настрочила две страницы хвалебных отзывов, подписала внизу: «поэтому я тебя люблю!», - и посмотрела на часы. Уже совсем поздно. Где же он? Может быть, всё-таки случилось что-то плохое? Я старалась вызвать в себе озабоченность, но почему-то получалось только раздражение. Я говорила себе: «тяжелый объект, требовательный заказчик», - но подсознание спорило: «загулял, напился, опять». Наконец я сдалась, и переоделась: сняла всю эту глупую-глупую и неудобную одежду. Влезла в мягкую и удобную, но совершенно несексуальную пижаму. Надо попробовать заснуть, а утром все равно всё само прояснится. Завтра третье сентября, день Отбывания Наказания, и хотя в этом году дата выпала на вторник, это все-таки по традиции нерабочий день в волшебном мире. Мысли вихрем умчались в далекий девяносто пятый год, когда мы с Гарри и Роном сами только-только пошли на а пятый курс Хогвартса. Это был особый год. Год, когда всё пошло наперекосяк с самого начала. Защиту от темных искусств вела Долорес Амбридж, эта мерзкая тетка в невозможном розовом костюме с тонким и таким противным голосочком! Она наказала Гарри за правду о том, что Воландеморт вернулся! И заставила отбывать наказание, хотя Гарри, конечно, как всегда, говорил правду. А мы с Роном даже не понимали, как Амбридж его мучила. Дуреха Гарри! Ведь разделив бремя с друзьями гораздо проще пережить любую сложность. Если бы только он сразу нам всё рассказал... Если бы Рон не отмахивался от моих мыслей, повторяя: «Ну снова ты нагнетаешь! Брось! Всё у него хорошо!». И я ведь верила! Я хотела доверять Рону, в чем-то даже старалась поставить его мнение выше своего, и слишком часто закрывала глаза на несостыковки. Волна вины перед Гарри захлестнула меня так, что я даже зажмурилась, и в глазах защипало. Что за глупости?! С тех пор прошло больше двадцати лет! Это больше, чем полжизни!! И Гарри ни разу – ни разу – не упрекнул ни меня, ни Рона. Почему мне до сих пор так больно? Так стыдно за то, что я не поддержала Гарри тогда? И ведь этот день - каждый год - напоминает мне о тех событиях. Наверняка и Гарри вспоминает, как мы в тот год отвернулись от него. Хотя, он не любит всей этой шумихи вокруг своей персоны, и ненавидит все эти памятные даты, связанные с его биографией. Как можно быть настолько знаменитым и настолько скромным одновременно?! «Вот тебе и романтический ужин!» - подумала я, уже лежа в одиночестве на огромной двуспальной кровати. Совсем ночь, темно. Свет в комнате погашен, но глаза ни в какую не хотят закрываться. Тишина просто звенит в ушах, да еще и из детских комнат не доносится ни звука. Непривычно. Впервые с самого рождения Роуз у нас в доме не ночует ни один из детей! За 13 лет первый раз. И Рон не возвращается. Я почувствовала какое-то безнадежное, затягивающее одиночество. Тут вдруг меня осенило: «А что, если что-то случилось?! Ведь если бы он просто задерживался, он наверняка прислал бы сову с запиской, но совы не было!» Глаза будто сами по себе широко раскрылись и стали с напряжением вглядываться в темноту. Сон и усталость как рукой сняло. Вместо этого я вся задрожала, как осиновый лист, несмотря на то, что накрылась тёплым одеялом. Зубы застучали, будто от холода. Вскочила с постели, выбежала в гостиную и включила свет: спать всё равно невозможно. Часы показывали уже 2 часа ночи с небольшим. Я снова натянула махровый халат, но он не помог мне согреться. Тогда я зашагала кругами по комнате. Нужно успокоиться, остановиться. Предположим, в самом деле что-то случилось. Что я могу сейчас сделать? Какие варианты? Я стала вспоминать, что он говорил про новый объект – и о том, кто его напарники. А я ни одного имени не запомнила! Ведь этих «коллег» было огромное количество, каждый новый объект – новая бригада. Я нахмурилась, мучительно вспоминая. Том? Кажется, он называл одного из ребят Томом. И что же мне дает это имя? Абсолютно ничего! Совершенно ничего не говорящее имя! К тому же, я даже не знаю фамилию этого человека! Одно я могу сделать точно – послать сову! На бумажке я быстро написала: «Где ты? Ты в порядке? Ответь!», - привязала записку к лапке Стриги, нашей семейной сипухи, и тут же отправила. Сова недовольно ухнула, но встрепенулась, и все-таки куда-то полетела. «Значит, живой! К мёртвым совы не летают», - подумала я, и поняла, что снова злюсь. «Если живой, и ручки-ножки есть, мог бы и предупредить, что задержится!» Волнение снова уступило место ярости. «Я тут, одна! Страдаю! Я ждала! Готовилась! Спасти! Брак! А он! Даже ответить не может!» Я захлебывалась яростью и бессилием. А ещё, всепоглощающей жалостью к себе. Не об этом я мечтала, не этого ждала, когда говорила ДА у алтаря! Конечно, я планировала состариться вместе и умереть с Роном в один день. Это естественно, иначе я бы не согласилась выйти за него. В какой же момент всё пошло не так? В какой момент я перестала хотеть с ним близости? Как-то всё постепенно, незаметно… А ведь вначале мы были счастливы! Когда-то я не представляла себе жизни без этих огненно-рыжих волос и этих добрых глаз. Наверное, я все-таки все еще люблю его? В конце концов, у нас ведь двое замечательных, лучших в мире детей, и к тому же Рон – действительно отличный отец! Взгляд упал на запечатанное написанное мной всего несколько часов назад хвалебное письмо. Да, он замечательный отец. То, что он обманывает, опаздывает, забывает... Просто, он в душе еще немножко ребенок, вот и всё. В этот момент я услышала уханье совы. Ответ от Рона? Но нет, сова явно кружила ярдах в ста от подъезда. Я прислушалась внимательнее. Какой-то шепот. Шарканье, шорох. Кто-то будто икнул, а другой цыкнул на первого: «Тсс! Знаешь, какие у нее уши? Во!» В ответ послышался пьяный смех. Голоса приближались, и скоро стало понятно: Рон и его напарник (похоже, это и был тот самый Том) пьяные в стельку притащились к нам в дом. От волнения не осталось и следа, а наравне со злостью вскипела обида. Да что же это? Ему что, и правда, совершенно плевать на меня? Он напился с очередным дружком, зная, что я тут совершенно одна, жду его?! Когда-то, когда мы еще сами не были родителями, мы гуляли вместе, путешествовали, знакомились с новыми людьми, ходили в кафе, кино и музеи – развлекались по полной. Но потом родилась Роуз. А через два с половиной года – Хьюго. И пришлось повзрослеть. По крайней мере, кому-то пришлось. Так и вышло, что я перестала быть Гермионой-Всезнайкой, а стала мамой не с двумя, а с тремя детьми, и третьим я заслуженно считаю Рона. Но ведь трое детей на одну мать – это очень тяжело! Может быть, для кого-то это и может быть пределом мечтаний, но лично мне было тяжело - и физически, и морально. Я выключила свет, захлопнула дверь в спальню и стала слушать, как парочка копошится у двери, пытаясь попасть ключом в замок, потому что хозяин оказался не в состоянии произнести открывающее заклинание заплетающимся языком. Я наложила отвлекающее заклятие на дверь спальни. Похоже, Стрига сразу нашла Рона, но видимо, он не смог ничего ни прочитать, ни ответить. Бедная птица – зря разбудили, зря отправили! Когда на заре нашего брака мы с Роном ругались, я всегда говорила: «нельзя ложиться спать, не помирившись! Давай всё обсуждать, да пусть даже до самого утра! Только не засыпать в ссоре!» Глаза наполнились слезами. Сегодня спальня закрыта на ключ, а Рон спит в гостиной с Томом. И его это явно устраивает. Я услышала звон посуды. И еще - они едят наш романтический ужин, прямо из холодильника. Н-да, не такого вечера я ожидала сегодня. А чего, собственно, я ждала? Рон всегда был большим ребенком, в этом и была его прелесть. Вопрос скорее в том, чего хочется мне? Не мне – жене-и-дважды-маме миссис Гермионе Уизли, а просто мне, мисс Гермионе Грейнджер? Я наконец закрыла глаза. Из гостиной послышался грохот и цыканье. Друзья, громыхая мебелью и поминутно матерясь, укладывались спать. * * * Мне снова приснился он. Сильные мужские руки. Не было видно лица. Эти руки, как обычно, обняли меня со спины, прижали к теплой груди и подняли. Я почувствовала ветер в волосах – я летела. Нет, мы летели! Без метлы, без самолёта, просто левитировали. Он крепко обхватил меня, не давая упасть, и закутал в длинную чёрную мантию, не давая замёрзнуть. Я во все глаза смотрела вокруг, но не могла понять, где нахожусь; всё вокруг скрывала облачная беззвездная ночь. Неожиданно тучи рассеялись, и лунный свет осветил пейзаж под ногами – у меня захватило дух – с высоты птичьего полета я увидела знакомый силуэт Хогвартса с его башенками и шпилями. Озеро поблескивало в лунном свете, а с другой стороны от замка виднелся Запретный Лес. Под ногами мелькнули крылья фестраля. — Ты видишь его? — спросил он. — Вижу, —ответила я. — Значит, ты знаешь, что значит смерть, — грустно проговорил голос. Мы стали снижаться, и даже во сне я удивилась - почему же мне не страшно? Я и на метле-то летать не люблю, а тут левитация. Прикрыв глаза, я подумала: «Потому что я в надежных руках». Он усмехнулся: — В очень надежных. «Легилименция?» - мысленно удивилась я. — Да, - послышался тихий ответ. * * * Я проснулась, не понимая, где нахожусь. Сон был слишком реалистичным, как всегда… И видела я его уже не первый раз: за последние года два или три он снился мне с завидной регулярностью. Я даже начала подумывать, что стоило обсудить его с кем-то из колдомедиков, ведь это было очень похоже на какой-то не совсем простой сон, я подозревала магию. Но, с другой стороны - ведь мне так нравилось ощущать эти объятия, эту уверенность, с которой его руки сжимали меня, ту заботу, с которой человек прятал меня от холодного ветра… Это было так непохоже на то, как относился ко мне Рон… И мне было стыдно признаться даже самой себе, но на самом деле я стала ждать повторений этого сна, как ждут свидания с любимым... С одной стороны, было немножко стыдно перед Роном, но с другой стороны, что значит сон, всего лишь сон? Да, это была такая глупая-глупая договоренность с самой собой. Слабость в своем роде. Но ведь о ней никто, совершенно никто не мог знать! Даже Джинни я никогда не рассказывала, но я знала - она бы меня точно осудила! Так что я решила не торопиться, и немного еще насладиться этой легкой влюбленностью в эфемерный, сказочный, несуществующий образ, который скрашивал мои серые будни с пьяницей Роном. Странно, что этот сон приснился мне именно в эту ночь. Или закономерно? Вдруг я ахнула, и почувствовала, как щёки налились румянцем. Никогда еще во сне Он со мной не говорил! Меня осенила догадка... Мерлин! Что он сказал там, во сне? Он прочитал мои мысли и подтвердил догадку о легилименции… А единственный человек из всех, кого я когда-либо знала, владевший легилименцией... На секунду мир потемнел у меня в глазах... Мерлинова борода! Этого не может быть! Совершенно невозможно! Левитация… Но ведь он мертв… Я резко поднялась в постели, с силой сжав край одеяла в кулаках. Этот человек во сне был моим преподавателем, королем подземелий, летучей мышью. Это был мой профессор по зельеварению, Северус Снейп! * * * Да, тогда, лет 20 назад, я умер. Меня похоронили под одной из плит, в одном ряду с другими несчастными, также, как и я, не пережившими Великую Войну. Благодаря стараниям Поттера меня посмертно реабилитировали. Этот мальчишка не успокоился, пока меня не наградили орденом героя Великой Войны - посмертно. Вот же глупец! Ради чего стоило так стараться? На самом деле, я знал, что так произойдёт. Я знал, что Воландеморт обязательно захочет от меня избавиться. Я знал, что рано или поздно он поймёт, что бузинная палочка не подчиняется ему как истинному хозяину. Дальнейшие его рассуждения тоже совсем несложно было предугадать. Я искал, но так и не смог придумать способа избежать смерти. Любой вариант привел бы к смерти Поттера и окончательной победе Воландеморта и его армии. Этого допустить я не мог, а значит, необходимо было идти до конца. Зуб Нагайны содержал в себе сильнейший яд. А у меня не было времени и возможности создать полноценный антидот. Чтобы сварить такой антидот, мне нужны были образцы целевого яда, которые мне никак не удавалось получить, не рискуя быть раскрытым. Но даже если бы мне каким-то чудом удалось получить достаточное его количество, я бы просто не успел подобрать зелье. Антидоты для ядов такого уровня сложности опытные зельевары с мировыми именами создают годами и десятилетиями, даже имея неограниченный доступ к образцам. Я мыслил трезво — это был нереальный вариант. Уверен, что и Воландеморт это понимал, наверняка именно поэтому он и выбрал для меня такую казнь. Смесь расчета и насмешки: лучший зельевар современности, отравлен. Да, он умел не просто уничтожать, но и изобретательно унижать тех, кто так или иначе оказывался на его пути. Единственно возможное решение пришло неожиданно. Это было незадолго до решающей битвы, когда я уже почти смирился с собственной кончиной и с холодным спокойствием принял свою судьбу, зная, что буду стоять за Поттера, за школу, и за весь магический мир до конца. Буквально в последний момент меня словно осенило: Омут Памяти! Немногие из волшебников знали, что Омут Памяти (или Дубльдум) был довольно многофункционален. Его создал сам Мерлин, и при создании использовал не только светлую, но темную магию. С помощью Дубльдума можно было вершить множество таинственных и неизвестных большинству магам обрядов, кроме общеизвестного с сохранением памяти. Одной из его наименее изученных и считающейся опасной функцией было сохранение души умершего волшебника между мирами с возможностью возвратить душу в мир живых. Однако, для совершения обряда нужна была точка опоры по эту сторону, которой должна была являться Alter Ego умершего, его вторая душа, близкий человек, с которым умершего связывала бы безусловная, истинная любовь. К этому времени я уже понимал, как отношусь к этой невозможной зазнайке Грейнджер. Она словно одновременно и напоминала мне Лили, и стирала ее образ из памяти, вытесняя собой. Да, существовал всего лишь мизерный шанс, что Гермиона когда-нибудь поймет, почувствует, ведь она тогда была совсем еще ребенком. Да еще этот рыжий недотепа Рон постоянно вился вокруг нее. К тому же мне пришлось открыть сердце перед этим заносчивым Поттером, передавая ему свои самые сокровенные воспоминания для сохранения моей души. Но в конце концов, вполне вероятно, что он этого и заслуживал. Он заслуживал хотя бы того, чтобы знать. Гермиона. Еще тогда, она была совсем молоденькой, но ее хватка, ее стремление к знаниям поражали меня. Я вел себя с ней подчеркнуто отстраненно, и наказывал баллами, пожалуй, чаще других. Не хотел, чтобы кто-нибудь еще понял, как по-особенному я к ней относился. Вспоминаются те годы, уроки по зельеварению, когда я мог безнаказанно любоваться ее непослушными волосами, когда она склонялась над конспектом. Она - единственная из всех студентов за все годы моего преподавания в школе - имела истинный талант к зельеварению. Она единственная могла бы постичь всю магию этого предмета подобно тому, как постиг ее я. И она единственная достаточно серьезно относилась к заданиям, ее сочинения были не просто пересказом темы из учебника. Она видела суть. В груди потеплело от воспоминаний. Сколько точно прошло лет? Пять? Десять? Сейчас трудно сказать. Думаю, скорее всего около пяти. А мне до сих пор кажется, что вот, я сейчас закрою глаза, и увижу, как она снова склонилась над свитком и строчит ответы на мои каверзные вопросы. В те годы я и сам не позволял себе думать о Гермионе иначе, чем о перспективной ученице. Но порой ловил сам себя за тем, что вспоминал о ней слишком часто. Каждый раз я отмахивался от этих мыслей, и снова старался воспроизвести в памяти образ Лили. Но лицо Лили было вспомнить всё сложнее. С годами оно как будто помутнело. Словно старая фотография на медальоне, оно выгорало со временем, но привычка разглядывать и вспоминать всё еще оставалась со мной. Когда меня осенила идея насчет Омута Памяти, всё словно встало на свои места. Если перенести в него все свои лучшие воспоминания вместе с образом самого близкого человека, то этот человек получит силу возвратить упокоенную душу обратно в этот мир. Я неожиданно для самого себя и совершенно четко осознал, что именно Гермиона – и есть мой самый близкий человек в этом мире. Конечно, шанс мизерный. Да что там, он просто-напросто стремится к нулю. Ведь для того, чтобы ритуал сработал как надо, для Гермионы я тоже должен быть самым близким человеком. Наша любовь должна быть взаимной. Возможно ли? Все же, если она никогда не поймет, что должна сделать, или никогда этого не захочет, так тому и быть. В таком случае мне и не нужно возвращаться. Некуда и незачем. Я пошел ва-банк, и отдал Гарри свои лучшие воспоминания. Гермиона, умничка, моментально поняла, что слезы нужно отнести в Омут и сотворила сосуд. Прости, Лили. — Гарри! Посмотри... на... меня...у тебя глаза матери * * * Чужие сны. Это всё, что у меня есть. Я давным-давно умер, но всё же это не совсем смерть, это скорее похоже на очень долгий летаргический сон. Многолетний, тоскливый, летаргический сон. Я ухмыльнулся: без признаков жизни, так в чем же разница? Мои мысли? Ведь я даже не могу общаться с авторами этих снов. А значит, ни с кем. «Cōgitō ergō sum». «Мыслю, следовательно, существую». Эту фразу приписывают маггловскому философу, Рене Декарту. Но насколько это утверждение может быть верным в моем случае? Если я могу рассуждать, думать о своем плачевном состоянии и не менее плачевных перспективах, значит ли это, что я – есть? Одно было очевидно – я не волен выбирать. В снах я встречал множество людей со всего мира. Со временем я даже научился распознавать авторов снов, в которых бывал. Они были наиболее стабильными и четкими персонажами этих видений. Остальные чаще всего расплывались, их черты мутнели, а также они постоянно исчезали и появлялись, в рамках одного и того же сна. Конечно, все эти годы я надеялся однажды попасть в сон к Гермионе. Но с течением времени понял, что вероятность случайно оказаться в ее сне практически нулевая, ведь людей в мире сколько? Близко к шести миллиардам. Интересно, раз прошло уже около 20 лет, то и количество людей наверняка значительно выросло. Скорее всего, людей уже не «почти шесть», а «почти семь» миллиардов, а то и больше. Безнадежно, словно по привычке, я снова и снова вглядывался в лица авторов снов, и каждый раз надеялся увидеть Гермиону, но очевидно, что всё было зря. Я бродил по этому непостоянному и эфемерному сонному царству. Встречались и кошмары; и сны, полные мечтаний; и фантазии. Порой это были довольно непристойные вещи. Со временем я привык к своему полу-существованию. Я даже стал находить в нем интерес. Мне нравилось бывать в детских снах – те всегда были более искренними, пусть даже не всегда веселыми и беззаботными. Однажды я попал в сон к маленькой девочке, которой снилась школа. Школа была очень искажена, и только по расцветкам шарфа на шее малышки я понял, что ей снится Хогвартс. Кровь будто застучала в висках – ни разу за много лет я не видел напоминаний о своей старой жизни, еще до снов – ни знакомых людей или магов, ни знакомых мест. Если бы у меня были пальцы и вообще, тело, я бы сжал кулаки, впившись ногтями себе в ладони до крови. Девочка явно ни разу еще по-настоящему не бывала в Хогвартсе, да и по возрасту она была маловата. Школа была, конечно, просто отражением ее фантазии. Сначала девочку окружала группка ровесников, все как один в длиннющих шарфах расцветки Когтеврана, как вдруг одна из колонн, подпиравших бесконечный свод, согнулась, и превратилась в гиганта, который протянул к девочке руку и позвал: — Выходи к доске, Роуз! - громовым басом медленно протянул он, и медленно повел рукой в сторону, приглашая ее подойти. Тут же неподалеку появилась огромная неотесанная доска из тех, что используются при строительстве домов. Я ухмыльнулся. Похоже, девчушка совсем плохо представляла себе, что же такое школа. Она вжала голову в плечи, и медленно подошла к этой доске, со страхом ее оглядывая и стараясь даже не прикоснуться. Наверное, боялась получить занозу. — Рассказывай, - прогремел голос сверху. Я уже было собрался двигаться дальше, в чей-нибудь другой сон, но тут Роуз сбиваясь и краснея, начала рассказывать детский стишок, и прозвучавшее знакомое имя заставило меня замереть: «Наш великий Гарри Поттер Очень храбрый, умный, добрый Он нам счастье заработал И убил Нагайну кобру» Гарри Поттер! После Великой Войны он стал героем, даже детские стихи о нем сочиняют! Если бы я не спал летаргическим сном, в этот момент я бы криво ухмыльнулся. Мне хотелось верить, что я существую, и что я могу позволить себе такую малость – ухмылку. Я уже привык и научился ощущать себя во снах, словно живу по-настоящему. Нагайна… От одного воспоминания об этой змее мне стало плохо. Так значит, мальчишка всё же убил её! Интересно, как же ему это удалось? Даже у меня, взрослого опытного сильного волшебника не было никаких шансов. Как же он смог - будучи ребенком, да еще таким… безрассудным? Краем глаза я заметил нового героя этого детского сна, и обернулся рассмотреть, кто же пожаловал. Я застыл. Это была Гермиона. Она обняла Роуз, погладила по голове, и сказала, что обязательно добавит целую тысячу баллов Когтеврану за такое замечательное стихотворение. Я не мог отвести от нее взгляда. Гермиона выглядела значительно старше, чем я ее запомнил. Ее огненные непослушные кудри были удачно покорены и собраны в аккуратную прическу. Несколько локонов выбивались на свободу, но выглядело это очень элегантно и мило. Она улыбнулась, и я заметил морщинки, как лучики, разбегающиеся от ее глаз в сторону висков. Это было красиво и говорило о том, что человек часто улыбался в своей жизни. Движения Гермионы не были угловатыми, как раньше - они были гармоничными и плавными. Глаза ее смотрели на девочку мягко, с бесконечной любовью. В этот момент все остальные персонажи – дети в длинных шарфах, гигантский «учитель», «школьная доска» и бесконечный свод – всё исчезло. В эту минуту во сне остались только Роуз и Гермиона. Было совершенно очевидно, что Гермиона – мама малышки Роуз! Я увидел, что они похожи даже внешне. Сердце защемило от тоски, и я не сразу понял, почему. Девочка зажмурилась, и забравшись к маме на колени и доверчиво прижавшись к ней всем своим крошечным тельцем, обняла её за талию. Гермиона гладила девочку по волосам, и нашептывала какие-то нежные слова, которые я не мог разобрать. А я смотрел на них, не в состоянии прикоснуться ни к одной, ни к другой, я даже не мог произнести ни слова. Дело в том, что сны нам неподвластны. Они появляются и исчезают, изменяются и трансформируются так, как им заблагорассудится. И совершенно естественным казалось, что я никак не мог повлиять на чужие сны, мог только наблюдать за ними словно со стороны. Через секунду всё растворилось. Маленькая Роуз проснулась. А я, как водится, тут же оказался в другом сне – в котором кто-то наблюдал красивейший заснеженный лес, крупные хлопья снега медленно кружась падали на землю и плавно опускались на ветки деревьев. Каждая веточка каждого дерева была покрыта белым пушистым одеялом. Старик шел по тропинке под руку со старушкой, и оба молчали. Я смотрел на стариков, и понимал, что этой старушки уже давно нет в живых, и старик может встретиться с ней только здесь, в царстве снов. Вместе с тем у меня перед глазами все еще стояла эта картина: Гермиона обнимает дочь. Сколько любви в этой женщине, сколько нежности и гармонии в этих объятиях! Впервые за много лет со дня своей смерти я увидел знакомое лицо. И это было самое милое лицо на свете. Моя родная душа. Гермиона так повзрослела! Материнство очень украшает ее! И кажется, она счастлива. Если бы у меня было тело, я бы почувствовал дрожь. С годами я научился так ярко представлять себе свое бренное тело, что все ощущения стали казаться уже самыми настоящими. Осознание словно окатило меня ледяным душем. Дочь. У Гермионы есть дочь. А значит, у нее есть семья, муж, любовь. Она не станет моей родной душой. Она не спасет меня из Омута Памяти. * * * С тех пор я скитался по чужим снам, вглядываясь в лица детей, особенно девочек. Не увижу ли я Роуз? Не увижу ли я снова Гермиону? Но нет. Каждый раз это было не она. Так прошло еще несколько лет. Мне очень сложно было отслеживать время, находясь в снах. Лишь изредка я замечал даты или видел календари, в снах некоторых стариков. Похоже, что для людей в возрасте время становится очень важной штукой. О нем помнят, за ним следят, о нем тревожатся. О нем видят сны. Я все увереннее чувствовал себя между мирами, и в какой-то момент даже научился немного влиять на то, что наблюдал. Например, я мог разогнать тучи в дождливый день. Или призвать ветер. Если сильно постараться, получалось даже заставить птиц петь, или наоборот, замолчать. Я продолжал свои эксперименты. * * * Год шел приблизительно 2013–2014, когда я снова попал в сон к Роуз. Какова была вероятность этого события? Невозможно мала! И все же, это случилось. Я едва ее узнал, потому что девочка стала гораздо старше. Похоже, что она выглядела уже лет на восемь-девять, а может быть, даже десять. Она точно еще немного недотягивала до школьницы первого курса, это я мог сказать наверняка, ведь первокурсников за время своей работы в Хогвартсе я насмотрелся множество. Я напрягся и разволновался, в надежде снова увидеть ее мать. Роуз гуляла по парку, шла по дорожке мимо скамеек, я смотрел ей вслед, и тут… она обернулась. Могу поклясться, что она увидела меня! Вскрикнув, она побежала прочь. О Мерлин! Неужели я ее напугал! Мне нужно быть осторожнее. Я побежал за ней по дорожке, стараясь не спугнуть окончательно, но и не отстать. Тут всё опять растворилось. Я упустил ее! И в этот раз мне даже не посчастливилось увидеть всезнайку Грейнджер. Мне нужно было разобраться, понять, как это работает. Ведь Роуз совершенно точно меня увидела! Могу поклясться! Это означает, что я могу не просто влиять на сны. Но я могу в них полноценно участвовать! Я стал тренироваться на каждом сне, пытался дотронуться до их авторов, пробовал даже скакать и размахивать руками перед их лицами, но всё было не то! Ничего не помогало. К тому же ни Роуз, ни Гермиона больше не попадалась мне. Похоже, что та история со сном про школу действительно была простой счастливой случайностью. А второй раз – невероятным совпадением. К тому же, вполне возможно, что испугалась она не меня, а чего-то другого, что могла увидеть, например, за моей спиной. Как же теперь можно это проверить? Никак, совершенно никак. Но я не оставил попыток научиться контролировать происходящее. * * * Казалось, что с тех пор прошла целая вечность, и в одном из снов я разглядел число 2015. Ого! Если это правда, то с моей смерти прошло уже больше пятнадцати лет! Должно быть, мир уже совсем другой! Интересно, что же происходит на свете? Откровенно говоря, кое-о-чем я догадывался из разговоров между друзей, книг и газет, которые я подсматривал у некоторых авторов снов. Но никогда не было четко понятно, чему гарантированно можно верить, а чему – не стоит. Поэтому я относился к любой информации с известной долей скепсиса. * * * Но однажды случилось это! Я снова вспоминал свою любимую ученицу, и тут, подняв взгляд, увидел ее! Трудно было поверить, но я действительно попал в сон именно к Гермионе. Она в одиночестве стояла на утесе, спиной ко мне, и смотрела с горы вниз, на равнину. Ее волосы трепал ветер, и похоже, что она плакала. Я без сил упал на колени, не в силах опомниться. Я кричал: «Гермиона!! Пожалуйста!! Повернись, посмотри на меня!», - но она меня не слышала. В отчаянии я подошел, и просто обнял ее, зарывшись носом ей в волосы. Мне показалось, что я сплю во сне. Я почувствовал ее! Я почувствовал, как она дрожит от холода, и закутал ее в плащ. Это было какое-то всепоглощающее счастье! Никогда, никогда я не был так близко к ней! Даже когда был жив. В школе, когда ставил ей очередное «превосходно», я боялся коснуться даже ее рукава. Но здесь, во сне, я дал волю чувствам. И она не оттолкнула меня, не вырвалась из моих объятий. Поддавшись неожиданному порыву, я поднял ее в воздух. Я держал ее очень крепко, ведь знал, что удержу - ведь это была самая драгоценная моя ноша. У нас под ногами разошлись облака, и мы увидели Хогвартс с его башенками и двориками. И тут всё исчезло. Проснулась! О Мерлин! Почему, ну почему она так скоро проснулась???? * * * Я пытался понять, что произошло. Было похоже, что сны как-то связаны с эмоциями. Чем сильнее эмоции, тем реалистичнее сон. И тем больше я могу на него влиять, и даже - выходит - в нем участвовать. Вместе с тем, понятно, что сон исчезает с пробуждением автора. Значит, время всегда ограничено. Я старался представить себе тот утес, снова и снова, и вспомнить тот прилив счастья, который я почувствовал, когда увидел ее, и волну отчаяния, когда понял, что не могу докричаться. И я стал попадать в похожие сны. Там тоже были утесы, но это было всё не то. Не она. И всё же однажды мне снова повезло, и я снова увидел Гермиону. И мне удалось ее обнять. И мы снова полетели и увидели Хогвартс под ногами. В этот раз мне показалось, что Гермиона прижалась ко мне чуть ближе, чуть больше доверилась. Она была не так напряжена, как в прошлый раз, и не вздрогнула, когда облака разошлись у нас под ногами. Я стал жить от встречи к встрече. Каждый раз я все смелее обнимал ее, все выше взмывал с ней в объятиях. Однажды мы пролетели над фестралом. И я задумался – интересно, Гермиона видит его, или нет? Ведь только те, кто знает смерть, способны его увидеть. В этот раз мне пришло в голову попробовать применить легилименцию. После своей смерти я ни разу не пробовал ее использовать, потому что это казалось абсурдом – залезать в голову к человеку, у которого ты и так находишься «в голове», можно сказать. Я очень осторожно коснулся краешка сознания Гермионы, когда мы пролетали над фестралом, и мысленно спросил: — Ты видишь его? — Вижу, — ответила Гермиона вслух. Похоже, она не поняла, что мне приходится пользоваться легилименцией. — Значит, ты знаешь, что значит смерть, — мне было грустно осознавать, что ей пришлось пережить смерть близких. Гермиона подумала: «почему же мне не страшно? Я и на метле-то летать не люблю, а тут левитация». После паузы она поняла: «Потому что я в надежных руках». Я усмехнулся: — В очень надежных. - Легилименция? — мысленно удивилась Гермиона. — Да, — ответил я вслух.