Я ♡ Зарайск
19 ноября 2021 г., 17:46
Сколько ни будь с другими Да ни дразни судьбу — Вот оно — твоё имя, Словно клеймо на лбу. Вера Полозкова.
Кактус предсказуемо колючий. Николай сжимает пальцы на мелких жестких иглах до тех пор, пока зуд не превращается в боль. Это как держать руку над свечой и убирать, когда становится уже невмоготу, но свечи на столе нет, есть только кактус в стороне от ноутбука. Хорошо отвлекает от желания послать и Костю, и его крайне убедительные аргументы гораздо дальше западной польской границы. Николай бросает короткий взгляд на правый нижний угол экрана: до встречи с тендерным отделом есть ещё пятнадцать минут, и потратить их он собирался на кофе, а не на врезающиеся прямо в мозг «Квартиру надо продать», «Мать сама ничего не сделает», «Тебе ближе». Да что угодно будет казаться ближе из Варшавы. — Почему она дальше не хочет её сдавать? – Спрашивает он, просто чтобы разбавить чужой монолог, и сам знает ответ: — Мама не хочет денег, мама хочет дачу, - отрезает Костя. Мама не хочет денег, мама хочет ещё одну дачу и смену обстановки, маме надоело волноваться о квартиросъёмщиках, мама одна не управится, потому что ничего в таких делах не понимает, ты ведь помнишь, сначала папа, ты ведь помнишь, потом Саша, ты ведь помнишь… Коля всё помнит – и папу, и Сашу, и остальное. — Давай дёрнем Мишу, - предлагает он – скорее от безнадежности, чем всерьёз. Время на кофе утекает стремительно и необратимо. — Миша хуже мамы, - снова рубит брат, и Николай захлопывает крышку ноутбука, чтобы сбросить раздражение, потому что Костя до обидного прав: мама приспособлена к жизни меньше оранжерейной орхидеи, Миша лучше разбирается в машинах и клубах, чем в недвижимости, и вообще пусть готовится спокойно к свадьбе со своей балериной. Один он совершенно не занят – на кону всего-то госконтракт на полмиллиарда. — Всё, у меня времени нет, - вклинивается он куда-то между «Там нужен человек с мозгами» и «Меньше, чем за три, не уступай». – Если смогу – в субботу поеду. Но не обещаю. Костя замолкает, что приятно, и Николай почти видит его довольную физиономию на том конце связи, что неприятно. Они оба знают: его «если» - это всегда обещание. В конце концов, полторы сотни км туда, полторы сотни км обратно. И мама будет рада.***
В субботу он выезжает из дома ровно в четыре утра. Все сумасшедшие, не заколотившие дачи на зиму, должны были выехать из Москвы ещё вчера, для остальных просто не сезон, и он искренне надеется уложиться в два часа дороги. Вопреки логике поток в область двадцатого ноября не уступает потоку двадцатого июня, и у МКАДа он толкается хороших минут тридцать, искренне желая Косте, чтобы дни его были долги, реки полны, а дети здоровы. Пейзаж серо-коричнев и уныл, три часа сна не доводят его до аварии только благодаря выдающейся самодисциплине, поворот на коттеджный посёлок «Альпийский» - во времена их детства куда более скромный «Рассвет – 3» - он не пропускает чудом. В Альпийском всё действительно предсказуемо и надёжно, как в самой натуральной Швейцарии: мама не спала всю ночь, у мамы мигрень и виски натёрты чем-то, что, судя по запаху, мигрень и вызвало, мама подхватывает на руки то одного облезлого йорка, то другого, громко просит у приходящей домработницы кофе и действительно ему рада. — Мне посоветовали хорошего нотариуса в городе, - откинувшись в кресло, сообщает она, всем своим видом выражая деловой настрой или то, что она им считает. — В Москве? – Терпеливо уточняет Николай, стойко перенося и удушливый аромат духов, и облако розовых подушек, и престарелых йорков. Стоило ли тащиться в такую даль, если можно было просто усадить мать в такси бизнес-класса? Мама, ещё сохранившая жеманные привычки некогда красавицы, поправляет волосы: — Местного, мон анж, конечно, местного. Где-то в основании черепа вдруг поселяется холодная и давящая тяжесть – видимо, сказывается недосып.***
Город встречает их облупившейся белой краской на гербе, плохой дорогой и панельными пятиэтажками – такими тоскливыми даже на первый взгляд, что здесь впору снимать какую-нибудь отечественную тленоту, нового Звягинцева или Быкова. Даже цветокор подходящий – пятьдесят оттенков серого плюс на пятьдесят оттенков темнее. В самом центре, на пересечении знакомых с детства Советской и Дзержинского, их встречают Владимир Ильич (старый знакомый), модная композиция «Я ♡ Зарайск» (незнакомая и совершенно неубедительная) и странно немногочисленные для субботнего утра прохожие с лицами, напоминающими одновременно и про облезлый герб, и про панельки на въезде. А стоило отъехать всего-то на сто сорок пять километров от Москвы. Николай морщится и честно паркуется буквально в зоне видимости вождя революции: местный нотариус с хорошей репутацией, судя по всему, и правда не дурак, раз может позволить себе помещение в самом центре, хотя что тут позволять, опять же? В любом случае, сейчас они быстро подпишут доверенность, мама поохает над ним, бедным, берущим на себя такое сложное дело, как продажа двушки в этом завидном месте, и Николай вернётся в Москву ещё до темноты – госконтракт не ждёт, поиск риелтора – ждёт. Табличка «Нотариус» с графиком работы, но без имени, на удивление не золотая, а внутри на удивление опрятно, почти уютно. Девушка в приёмной кажется Николаю смутно знакомой – школа? соседи? видел случайно? – но он не зацикливается: даже если когда-то они и знались, то это было так давно, что уже неважно. — Анечка, солнышко, - мама закатывает глаза, прижимая к груди холёную руку, и «солнышко» расплывается в совершенно замечательной, ничуть не формальной улыбке: — Хорошо, что вы так рано, Мария Фёдоровна, Сергей Иванович сейчас примет. Кофе? Николай застывает на середине движения, так и не расстегнув пальто, и медленно, как в дешевом хорроре, оборачивается через плечо. На плотно прикрытой кабинетной двери, из-за которой доносится монотонное бормотание, тоже есть табличка, и она как раз с именем.***
Он в четвёртый раз не попадает по колёсику зажигалки – руки трясутся, как перед четвертной контрольной – и тогда Серёжа просто протягивает руку и забирает её. Пальцы у него тёплые, сухие и не дрожат, и закуривает он тоже как-то очень спокойно, только улыбается Коле из-под упавшей на глаза чёлки – заговорщицки и лениво, будто со сна. Серёжины джинсы расстёгнуты, Колины пальцы пахнут чужим телом и сладким молоком. Этими пальцами ему хочется дотронуться до кожаного шнурка на Серёжиной шее, но получается только взять у него вторую прикуренную сигарету, чуть не уронив. Это они оба видели в кино – после секса нужно курить. А что сейчас было, если не секс?***
Примет, блять, кто? Он проглатывает вопрос, как глотал в детстве рыбий жир с ложки – отвратительно, но так надо, девиз, который он мог бы вытатуировать у себя на лбу. Мама не любит мата – это раз, на табличке, украшающей дверь, специально для таких, как он, написано, кто: «Нотариус МУРАВЬЁВ-АПОСТОЛ Сергей Иванович». Это два. Анечка-солнышко наливает в чашку из советского сервиза чудовищный растворимый кофе, мама что-то великосветски щебечет, а он так и стоит посреди приёмной в расстёгнутом на две пуговицы пальто, чувствуя себя слишком высоким, слишком неуклюжим, вообще как-то слишком, и почти успевает подумать: как тогда, но голоса за дверью с издевательской табличкой становятся громче, ручка опускается вниз, а прощальные «Спасибо» и «Всего доброго» наконец раскладываются надвое. Я бы узнал тебя по голосу, думает он. Я бы узнал тебя по голосу без любой идиотской таблички.***
— Я буду приезжать по выходным. Серёжа кивает – очень спокойно. — Каждую неделю. Серёжа кивает ещё раз и вынимает из куртки пачку сигарет – и куртка, и сигареты с Матвеева плеча. L&M, зачем-то отмечает Коля, супер-лайт. — Ну? Серёжа, наконец, поднимает голову и смотрит ему в глаза. — Не будешь. На этот раз пальцы, обхватывающие зажигалку, дрожат у него.***
Пока дверь открывается, у Николая ещё есть возможность позорно сбежать, а потом отговориться дурным самочувствием с недосыпа и дороги, деловым звонком, припадком падучей или чем будет угодно, найти другого нотариуса – желательно в противоположном конце Московской области – и забыть это совпадение, как страшный сон. Каковы были шансы. Каковы, гори ты, Костя, в аду, были шансы? Он никуда не сбегает. Смотрит, как ширится зазор между косяком и дверью, как кто-то маленький и круглый выкатывается из кабинета, а за маленьким и круглым становится отчётливо видно его – несомненно, неопровержимо его, Серёжу с фенечкой на шее и пачкой L&Mа в куртке, нотариуса Муравьёва-Апостола Сергея Ивановича. Чёрная водолазка. Широкие плечи. Вообще весь как будто тяжелее, сильнее – пятнадцать, господи, лет. Волосы короче. Взгляд мечется по чужой фигуре с безжалостностью бизнес-аналитика, выдёргивая из общей картины то часы под задравшимся рукавом, то ямочку на щеке («Да, да, до свидания, вы звоните, конечно, звоните»), а мозг, его инженерный, так всеми хвалёный мозг по-прежнему не в состоянии усвоить главное – эту идиотскую шутку. А потом Сергей, наконец, переводит на него взгляд, и чужое лицо застывает, будто мёртвое – поджатые узкие губы, обледеневшие, как бутылочное стекло в морозилке, глаза и больше никаких ямочек. Узнал. Естественно, узнал. — Сергей Иванович, Мария Фёдоровна желает оформить на сына генеральную доверенность. Анечка-солнышко исправно выполняет свои должностные обязанности. Пахнет дешёвым кофе и чуть более дорогими духами. Заботливо поддерживает мать под локоть – хорошая девочка, такие кормят дворовых кошек и поливают соседским старушкам цветы. Интересно, он с ней спит? Совсем не интересно. — Замечательно, - кивает Сергей Иванович, и на матери его взгляд оттаивает, будто выходит солнце, расцветают подснежники и прилетают грёбаные грачи. – Пройдёмте. Нужно выдать какую-нибудь вежливую банальность – вроде «Какая неожиданность», «Ты совсем не изменился» или «Рад тебя видеть», но первое очевидно, а второе и третье будет ложью. Поэтому Николай, так и не расстегнув пальто, шагает вслед за матерью через порог кабинета, мимо посторонившегося Муравьёва. Одно осталось неизмененным – на него по-прежнему можно смотреть сверху вниз.***
В первый раз они целуются смертельно пьяными. Целует его Серёжа – привстав на мыски и едва не упав. Он пахнет пивом, своими жуткими сигаретами и чем-то горько-травянистым, будто лечебным сбором. Коле нравится. Коле очень нравится.***
Мама, раскрасневшаяся от чужих любезностей, напоследок ещё раз как-то совершенно неприлично, по-девчоночьи хихикает и не выходит – выплывает в приёмную, где её принимает на руки секретарша-солнышко. Или Николаю кажется, или на прощание она подмигивает Муравьёву. — Можешь профессионально охмурять старушек, - сухо комментирует Николай, не имея никакого желания сдерживаться. На это просто нет сил после того, как генеральная доверенность на его имя была получена в рекордно короткое по часам и рекордно растянутое по восприятию время. — Займусь этим, когда надоест проставлять апостили, - кивает Сергей, равняя в пластиковой папке сканы документов, а потом вдруг поднимает голову и ловит его взгляд – так же неожиданно, как до этого в приёмной. Фишка у него такая, что ли? Прокурорская какая-то, может, адвокатская, не нотариальная фишка. Всё лучше, чем думать о чужих поджатых губах, и так слишком узких – нет, никогда не мешало, нравилось – и ледяной корке в глазах. Раньше он так смотреть не умел, а за пятнадцать лет вот научился. — Ты в городе надолго? Дался им всем этот «город», деревня деревней же. — Отвезу мать и обратно. — В Москву? – Ещё прежде, чем считывает нарочито небрежную интонацию, Николай на автомате отвечает: — В Москву, - и где-то всё это уже было, и вопрос, и ответ. Такие же сами собою разумеющиеся, очевидные и лежащие на поверхности, как тогда. — Ну, счастливой дороги, - Сергей коротко усмехается одним углом рта, почти дружелюбно, если не знать его по-настоящему дружелюбным. Но Николай только что наблюдал, как он превратил его мать в краснеющую двадцатилетнюю кокетку, Николаю очевидно, что Сергей даже не старается. — Спасибо. Он уже переступает через порог, когда в спину доносится: — Был рад тебя видеть. Николай оборачивается, чувствуя, как это «рад» колет его под левую лопатку, и кивает: — Я тоже. Вот что ещё изменилось за всё это время. Они оба научились первоклассно врать.ноябрь 2021.
