Там, за раем

У Миши горячий, влажный, карамельный – сладкий, всегда сладкий – выдох. Он запускает пальцы Сергею в волосы, притирается бёдрами ещё теснее, жаднее, проезжаясь тканью по ткани, и вдруг плавно откидывается назад, выгибая спину. Глянцевая полоса взгляда между полусомкнутых век, из-под пушистых ресниц, по которым Сергею хочется провести подушечкой большого пальца, завораживает. Так смотрят, когда хотят спросить, насколько плохим был день (хреновым, Миш, наихреновейшим), но Миша не спрашивает, только смотрит нечитаемо-внимательно, прежде чем снова податься вперёд. Весь его рот тоже конфетно-сладок, и Сергей отпускает этот день, как четки из руки – по бусине, по звену, каждую минуту и каждый час, с того момента, как в его приёмной появился мертвец. Он не пах тленом – вполне себе парфюмом, до оскомины безлико-классическим, и не был похож на кошмар – омерзительно аккуратный, в начищенных туфлях и дорогом пальто. Мертвец не пророчествовал и не стращал, он хмурился, отвлекая знакомой морщиной между бровей, нетерпеливо отстукивал длинными пальцами нервическую дробь по подлокотнику и смотрел куда-то Сергею за спину. Ни секунды в лицо. Миша на его коленях толкается бёдрами, твёрдый сквозь всё ещё застёгнутые джинсы, и нетерпеливо тянет за короткие прядки: очнись, Апостол, ты где-то не здесь. Сергей возвращается в поцелуй, как в реку, куда не вступают дваж… Да блять. Он коротко, обреченно мычит и качает головой: прости, не получается, устал, не с тобой. В смысле, далеко. В смысле, грёбаная работа, грёбаные клиенты. У Миши самооценка, адекватная ровно настолько, чтобы не приписывать его ненастроенность себе и своему неумению – с навыками, талантами и знанием того, что и как нужно делать с одним отдельно взятым Муравьёвым, у него полный порядок. — Тяжелый день? – Наконец, спрашивает он. Интереса в его голосе тоже умеренно – не больше и не меньше, чем нужно. — Тяжелый клиент, – поправляет его Сергей. Это вырывается почти против воли, но лишь почти. — Кто? Я знаю? – Чужие пальцы мягко прочёсывают ему волосы ото лба до затылка, и Сергей от всей души надеется, что нет. Мише и правда неоткуда. — Нет. Старый знакомый. Очень долгая история. И совершено неинтересная. На мгновение это кажется таким правдивым и очевидным, что он сам тянется вперёд, захватывая губами губы. Ответ быстрый, увлечённый и глубокий, Миша, Миша, не запоминающий мелочей и не циклящийся на живых мертвецах с заострившимися от времени скулами и опустившимися, отвердевшими углами рта. Некоторым людям свойственно петь, Отдельным из них - в ущерб себе… Сергей откидывает голову на спинку кресла и оглаживает ладонями Мишины бока. БГ у него стоит на Пашу, и в любой другой вечер он бы проигнорировал обоих, но в этот стыдно и позорно хочется ответить, потому что – нет, не отвлекает даже Миша, даже его отдающий горьким шоколадом поцелуй. Ёбаный Романов. По имени тяжёлого клиента он не называет даже в голове. Миша, всегда улавливающий его настроение с какой-то мистической, временами пугающей тонкостью, всё делает быстро – легко соскальзывает с колен, шагает к комоду и бросает в Сергея смартфоном – может, чуть более прицельно, чем следовало бы, но кто Муравьёв такой, чтобы винить человека в том, что ему просто хотелось потрахаться субботним вечером, а на любовника из-за угла напало московское, спешащее по делам двухметровое прошлое. Что с того, что я пел то, что я знал? Я начинаю движение в сторону весны. — Паш. — Меня глючит, Серенький, или я только что видел в центре Романова? — Какого Романова? – Он блистательно включает идиота и смотрит, как Миша подбирает с пола и натягивает футболку. Секс накрывается медным тазом с концами. — Усопшего, блять. Дурака вырубай, я тут в очереди с Анькой стоял, она тебя сдала. — Романов с вами в очереди стоял? — Нет, с Романовым я на входе разминулся, - и Сергей искренне надеется, что не поздоровался, - он как людей не замечал, так за пятнадцать лет и не научился. Ну, рассказывай давай. — Про космические корабли? – Он прижимает к сомкнутым векам пальцы, любуется на кислотные вспышки и снова открывает глаза. Миша рассовывает по карманам джинсов выпавшие ключи, мелочь и смартфон. — Нахуя он к тебе заявился. Типа, привет, я тебе тут жизнь не доломал? — Типа у него мать квартиру продаёт, а я большой молодец. Паш, давай в другой раз? — А, - Пестель на том конце связи шумно, бесстыже и так вкусно прикуривает, что Сергей механически шарит по бедру, нащупывая сигареты, но не находит. Миша молча кивает и выходит из комнаты – видимо, на кухню, за сигаретами. Тактичный, чудный, охуительный Миша в этих своих чуть слишком тесных джинсах. – У тебя там Рюмкин, что ли? — Рюмин, - также рефлекторно поправляет он. Носитель двойной аристократической фамилии как раз возвращается обратно с опустошенной пепельницей и пачкой Ротманса. — Понял, не дурак. Перезвонишь. Ты смотри там. — Что? — Так, - туманно отзывается Пестель и отключается. Заебись. Миша как раз просовывает кисти в рукава своего пижонского пиджака, из которого Сергей его минут двадцать назад очень удачно выудил. — Ми-и-иш, - он откладывает телефон буквально от греха подальше и тянет за бархатистую тёмную полу. – Миш. Тот вздыхает, но поддаётся, шагает вперёд, встаёт между раздвинутых коленей, секунду медлит – Сергей ощущает этой всей кожей, каждым наэлектризованным волоском на загривке, а потом – потом всё-таки опускает узкую, тёплую ладонь ему на затылок, возвращает их туда, где в расходящийся по шву вечер вплёлся неуместный БГ с ещё более неуместным Пестелем и его важными новостями. Муравьёв медленно поводит головой, подставляясь под коротко остриженные Мишины ногти. Хорошо. Хо-ро-шо… Он вжимается лицом в Мишин живот, длинно и горячо выдыхает, прихватывает зубами край его джинсов – нет настроения, создай его сам. Опрометчиво надетый пиджак, словно в дежа вю, снова стекает по его плечам на пол, и уже почти, вот сейчас, теперь совсем попускает, когда Миша под его руками крупно вздрагивает с шипящим «Блять». Потому что ну да, блять. Этого просто не может быть. Этого, вашу мать, просто не может быть, думает Сергей, когда после короткой паузы повторяется звонок в дверь. Если это Пестель, он ему зуб выбьет. Может, два. Миша над его головой как-то нервно хихикает, но отступает снова легко, только ерошит напоследок волосы – мол, не судьба, бывает. Пока Сергей идёт к двери, Бестужев отряхивает пиджак. Есть дурное предчувствие, что третьей попытки не предвидится, и самое время похвалить себя за выдающуюся интуицию, когда в подъезде обнаруживается вовсе не Пестель, а самый что ни на есть настоящий, во плоти, собственной персоной, не исчезающий даже после смаргивания Николай Романов. Сергей как раз пытается сбросить идиотское, злящее оцепенение, когда тот снова тянется к кнопке звонка. Ну нет. Он отлипает от глазка и звонко перекидывает щеколду вправо как раз тогда, когда над ухом раздаётся раскалывающая череп трель. — Что-то забыл? — У матери есть завещание? Они заговаривают одновременно, прямо через порог, с зеркальными интонациями, в которых сквозит завуалированное «Какого хуя?». Впрочем, золотой мальчик Ника Романов никогда не матерился вслух, и то правда. Сергей закрывает глаза, медленно вдыхает, считая про себя до четырёх, и ещё медленнее выдыхает. Это всего лишь клиент – совершенно рядовой, более чем обыкновенный, просто откуда-то узнавший его адрес и считающий себя вправе заявляться к нему домой в одиннадцатом часу вечера. Раньше он таким смелым не был. Смелым был как раз Серёжа. Только никакого Серёжи здесь больше нет, есть нотариус Муравьёв-Апостол Сергей Иванович, и Сергей Иванович не рычит на людей через порог, даже если тем чужды этикет и манеры. — Прости, - слово едва не застревает между зубами, но Сергей всё-таки сплёвывает его между ними – невнимательные люди даже посчитали бы его вежливым. – Повтори, пожалуйста? — У матери, - чеканит Романов в проём распахнутой двери, - есть завещание? Если он так на своих совещаниях с подчинённых спрашивает, то понятно, откуда у общества с ограниченной ответственностью «Государь Рус» такие грандиозные успехи, о которых он, конечно, никогда не был заинтересован узнавать, но спасибо разговорчивости упомянутой Марии Фёдоровны и Трубецкому с его ненавязчивыми бизнес-выкладками. Продолжать этот разговор через порог становится неудобным, и Сергей отступает в сторону так же, как отступил этим утром в своей приёмной. Немое «Проходи» незваный гость считывает, только, прежде чем перешагнуть порог, едва уловимо морщится – тоже как утром. Тут вообще мало кто получает удовольствие от происходящего, судя по всему. — Добрый, - романовский голос за его спиной как-то удивлённо приглушается, - вечер. Миша. Миша же. Миша в тонкой броне распахнутого пиджака, окруженный дымным облаком от прикуренной сигареты. — Вечер, - кивает Бестужев, улыбаясь и щуря свои насмешливые, угольно-черные в полумраке глаза, - добрый. А потом подходит и без церемоний вставляет дымящуюся сигарету Сергею в рот, на секунду прижимая пальцы к губам. Такой знакомый, выученный жест – Миша имел привычку, закуривая после секса, вот так передавать ему сигарету. Они с Романовым безмолвно и недвижно, словно два истукана, наблюдают, как Миша засовывает ноги в кроссовки и снимает с вешалки пальто. Нужно поймать его за руку, может быть, даже поцеловать, игнорируя перекочевавшую в пальцы сигарету и Николая, и пусть оно всё горит каким угодно пламенем. Но Миша снова улыбается, подхватывает с пола тяжелый кожаный рюкзак и говорит: — Позвони, - а потом толкает незапертую дверь и исчезает на лестнице. Муравьёв слушает удаляющиеся гулкие шаги, пока тяжелый, металлический хлопок подъездной двери не приводит его в чувство. Нужно что-то делать с этим гипнотическим ступором, в конце концов, это всего лишь Ника Романов, неудачная помеха космической радиоволны, привидение из пыльного угла его памяти. Он двигает щеколду в обратную сторону и разворачивается, готовя уточняющий вопрос, желательно звучащий профессионально, а не по-хамски, когда Николай вдруг говорит: — Я думал, ты спишь с секретаршей. Сергею хочется тряхнуть головой, как вылезшей из воды собаке. — Что? — С секретаршей, - спокойно повторяет Романов, опуская руки в карманы пальто. – Блондинка. В приёмной. — С Аней? Бельской? Искренне хочется дать самому себе по щекам, чтобы перестать так безбожно тупить, но Сергей искренне не понимает, почему должен спать с Белкой. Впрочем, тут всё зависит от картины мира. Он тихо хмыкает, подмечает забавное узнавание имени на романовском лице, в последний раз затягивается от прогоревшей до фильтра сигареты и проходит в комнату. Это снова должно означать безмолвное «Не добро пожаловать», и Николая снова его считывает. Намёки он раньше понимал гораздо хуже. Романов не снимает, даже не расстёгивает пальто, но при этом воспитанно вышагивает из своих немарко дорогих туфель и идёт вслед за Сергеем. Садится, не дожидаясь приглашения, и вот теперь молчит. Действительно, всё главное он уже сказал. — Ты спишь со всеми своими помощницами? – Он интересуется исключительно ради статистики и исследовательского интереса – этот новый Ника интереснее прежнего и бесит тоже больше прежнего. — Помощником, - поправляет его Николай – и, почти незаметно кивнув, заканчивает с той же равнодушно-отвлечённой интонацией: - сплю. Сергей едва не промахивается пальцами мимо пепельницы, сглатывая упругое и скользкое. Послевкусие от сигареты отчётливо отдаёт палёной резиной, будто из горла толкается нагретый мяч, когда он усмехается: — Удобно. Так что там с завещанием Марьи Фёдоровны? — Оно есть, и его составил ты. Ты душеприказчик моей матери. Слова-то какие. Сергей морщится и вынимает из пачки ещё одну сигарету. — Это факт. Дальше что? — Какого черта? Он чуть не спрашивает «В смысле, блять?», но выбирает прикурить. Язык пламени, накладываясь на рыжий фонарный свет, выхватывает из полумрака прозрачные романовские глаза и сцепленные в замок руки. — Я нотариус, она пожилая предусмотрительная женщина с капиталом. Кажется, достаточно? Николай даже не качает головой – ограничивается половиной движения: анфас – секундный профиль – снова анфас с тем же водянистым, равнодушно-жестким взглядом. — Я хороший нотариус, а она очень предусмотрительная женщина, у которой трое взрослых сыновей, так лучше? – Он затягивается слишком глубоко и стряхивает пепел слишком резко. В присутствии Романова всё всегда было слишком, ничего, блять, не изменилось. Сергей злится на себя – и именно поэтому улыбается. Губами, не глазами, но вряд ли тот замечает детали. — Что тебе от неё нужно? – Спрашивает Николай, и Муравьёв на полном серьёзе не верит собственным ушам. – Что тебе нужно от моей семьи? Кто-то в его голове будто бьёт в барабан: бадум-тсс! Годы идут, люди всё-таки не меняются, Серенький, потому что наследственная паранойя – это навсегда, и слава богу. Интонации отчётливо пестелевские. — Мне от твоей семьи, - очень спокойно, так спокойно, что в трубах должна замёрзнуть вода, начинает он, - нужен только гонорар за хорошо выполненную работу, за которой ко мне пришли. У завещания два свидетеля, но ты уже, видно, и сам знаешь. Люди, как говорится, во всех смыслах достойные и вызывающие доверие. Или к Трубецкому тоже поедешь выяснять, не хочет ли он нагреть старушку? По чужому острому, тонущему в неровной полутьме лицу проходит прозрачная тень – то ли недоумение, то ли недовольство его тугодумностью. Не то, понимает Сергей. Оказывается, не то. А, вот оно что, значит. — Коль, - говорит он, вдавливая окурок в дно пепельницы, чтобы от бешенства не задрожали пальцы, - я не мщу мужикам, с которыми спал, втираясь в доверие к их матерям. Особенно тем мужикам, про которых давно забыл. Да и «спал» сказано громко. Романов замирает, прямой, будто проглотил копьё, а потом кивает ему – деловито, серьёзно, словно теперь всё так, как надо, спасибо, Сергей Иванович, за разъяснение ситуации. Всегда пожалуйста, и даже бесплатно. Сергей, вероятно, додумывает, что, когда тот поднимается на ноги и отворачивается, на его лице снова мелькает эта гримаса – морщина между бровей, поджатые губы. Будто горчит во рту. Смотреть ему в спину – это, оказывается, воспоминание. Надо же. Николай уже почти выходит из комнаты – погружается в сгущающиеся тени, будто утопленник, уходящий под воду, но вдруг останавливается на пороге и, повернув голову, но не глядя в глаза, запускает руку во внутренний карман пальто. — Кстати. Это от матери. Она сказала, ты знаешь. Узкий белый конверт фосфорецирующе вспыхивает в тёмной комнате и опускается на подлокотник кресла – того самого, где они ещё десять минут назад целовались с Мишей – с переменным успехом по борьбе с муравьёвскими загонами и ожившими мертвецами. Материализация чувственных, сука, идей. Всё по графу Калиостро. Он ничего не отвечает, и Николай отворачивается, а потом исчезает в темноте окончательно, сопровождаемый тихим шорохом в коридоре и таким же тихим щелчком замка на вежливо прикрытой за собой двери. Сергей смотрит на конверт, пока его молочная белизна не начинает слепить глаза, и думает: интересно, что из всего этого было причиной, а что поводом для романовского прихода – обнаруженное материнское завещание, сыновний долг побыть почтовым голубем или желание узнать, спит ли он с секретаршей. «С помощником. Сплю». Шлейф чужого парфюма забивает нос, как вата, выстилает лёгкие, и всё кажется, что в комнате после ухода незваного гостя остался взгляд – один только он, без хозяина, русалочий мёртвый взгляд цвета речной воды. Сигарету из пачки вытащить удаётся только с четвёртой попытки – пальцы не дрожат, Муравьёв их наконец-то просто не чувствует.

декабрь 2021.