Назови своё имя

      В день совершеннолетия кронпринца вся Империя горит яркими огнями и гудит от напряжения. Народ приветствует коронацию Тома Марволо Реддла, что проходит с первыми лучами солнца, восторженными кликами: настроение толпы волной скачет от ликования до упоения, заражая всех собравшихся.       Тому стоит только принять корону из рук высшего священнослужителя Дамблдора, поднять руку, приветствуя народ, и лучезарно улыбнуться, как люди готовы поднести почести к самим ногам теперь уже императора.       Тому доставляет удовольствие поверженное лицо Альбуса, присутствие Гарри где-то позади и ощущение той власти, что церемонно и публично дана в его руки.       — Встречайте! — кричит Люциус. — Том Марволо Реддл, наш Император! Да прибудет с нами солнце на долгие годы правления Его Императорского Величества!       Бурлящая толпа беснуется и кричит так громко, что некоторые срывают голоса. Том счастливо смеётся и в своей речи добавляет, что испепелит каждого врага, кто посягнёт на его земли, уничтожит любого. Не перестанет восхвалять и любить Империю, пока вечные башни Хогвартса отцов-основателей не падут к ногам, но даже тогда он с рвением построит каждую, по кирпичику собирая гордость страны.       Том чувствует как его ласкают тени Гарри под тяжелой императорской мантией кровавого цвета.       — Люциус, я уйду раньше, — с бесцветным голосом, но с яркой улыбкой для публики, произнёс Том под конец вечера. — Развлекай гостей.       Малфоя передергивает от замаскированной угрозы, и он кивает, соглашаясь играть то ли важную политическую шишку, то ли шута. Подойдёт любой вариант, если итогом окажется благословение императора.       Том же ловит игривый взгляд Гарри, что мило беседует с младшим Малфоем, которому недавно исполнилось лишь одиннадцать. Драко, несмотря на юный возраст, часто подносит бокалы демону и чуть ли не заглядывает тому в рот.       — Люциус, — у Реддла выходит приторно-предостерегающе, — что я говорил о щенячьих глазках твоего сына? — вопрос лёгкий, как перо, но взгляд острый, как бумажный край.       Всё же подхалимство — семейная черта.       — Чтобы он не смел подходить близко к тому, что принадлежит вам, Ваше Величество.       Том приподнимает бровь и, круто развернувшись лицом к Малфою, замечает, как тот моментально вздрагивает и сгибается в низком поклоне.       — Я разберусь с ним. Он ещё мал, чтобы понимать такие вещи. — Люциус сглатывает и шепчет: — Умоляю.       Реддла удивляет, что его бывший регент за десятилетия научился — право, выдрессированная дворняга — определить оттенки чужого настроение по слегка сжатой челюсти, по лестной улыбке, которой, скорее, резать бумагу, чем рассыпать аристократии.       — Я снисходителен лишь из-за твоей службы мне. В следующий раз его интерес к моим вещам будет иметь последствия.       Люциус сгибается ещё ниже.       — Служу в ваших интересах и в интересах Империи.       Том незаметно отходит от престола, спускается по скрытой лестнице и через несколько поворотов в туннеле оказывается в своих покоях. Он нервно стягивает накидку, бросает корону, что так давила на голову весь вечер, и теребит наследственное кольцо на пальце. Завтрашний день при удачно разыгранных картах обещает стать памятным.       Том не желает избавляться от Гарри полностью, лишь желает проверить, насколько тот погряз в своих мечтах. Неважно, что сам Реддл ощущает по отношению к демону, неважно, что он может использовать его, — это всё абсолютно не имеет значения, если Гарри по итогу по-настоящему преклонит колени.       — Я знаю, что ты здесь, — бросает Том. — Мой затылок препарируют уже долгое время.       — Ваше Величество.       Гарри выходит из темного угла комнаты с бокалом шампанского в руке и с ухмылкой на губах.       — Что с вашим настроением? Не рады, что стали императором? Представляю, что будет с народом, если они увидят вас таким угрюмым.       Том позволяет себе закатить глаза и упасть на диван со всей ясностью ощущая, как напряжение покидает каждую мышцу. Он даже не заметил, как устал за весь день.       — Желаете массаж?       Том смотрит на приближение Гарри.       — Ты не заслужил, — растягивает слова Реддл и притворно цокает.       Демон ставит бокал на низкий столик и останавливается между раздвинутых ног Тома, смотря сверху вниз на расслабленное тело. Он тянет руку, и всего на долю секунды в глазах мелькает удивление, будто его конечность живет собственной жизнью. Реддл на это прикрывает веки, пряча за ними смех.       Пальцы Гарри зарываются в шёлк тёмных кудрей, тянут, чешут за ухом, пока они плавятся в странных отношениях: сложных, привязанных, намагниченных.       — Я всего лишь развлекал приближенных к вам людей, господин. — Демон сжимает пальцы и приподнимает голову Тома, чтобы заглянуть тому в глаза, улыбнуться хитро-хитро, едва не урча от удовольствия. — Не ревнуйте.       — Ты принадлежишь мне.       — Как и вы мне, — напоминает Гарри, массируя кожу головы. «Ненадолго», — успевает подумать Реддл. — Вам просто не стоило оставлять меня одного.       Том в ответ хмыкает, привыкнув к таким взаимодействиям. На самом деле он подавляет желание зажмуриться и издать тот самый, схожий с мурлыканьем звук. Гарри — идеальный слуга, сотворенный для него: древний, жестокий, в меру заботливый и главное — бессмертный.       — Осторожнее. — Том играючи кусает его за пальцы, стоит Гарри потянуться ими к его губам. Он замечает, как не только взгляд демона замирает от этого зрелища, но и он весь будто каменеет.       — Во что мы играем на этот раз? — интересуется Гарри.       — Ни во что, — выходит невинно.       Гарри отрешённо кивает и отводит руку от лица Реддла.       — У меня для тебя подарок, — неожиданно переводит тему демон и с каким-то непонятным выражением лица взмахивает рукой, призывая теней.       — «Тебя»? — переспрашивает Том, с интересом глядя на чёрные петли, что выглядят как шевелившийся бант. У Гарри с чувством юмора, видимо, всё хорошо.       — Именно, что для тебя, — вкладывает некий смысл в свои слова и, кивая в сторону имитированной подарочной коробки, он вдруг произносит: — Подготовить для вас ванну?       — Да, — подтверждает заинтригованный Том, и, как только Гарри делает первые шаги по направлению к двери, окликает его: — Гарри, будь добр, не преследуй меня завтра.       Демон приподнимает бровь, но не получает никакого ответа. Как только он скрывается в ванной комнате, Реддл с интересом берёт в руки оставленный бокал, из которого испивал Гарри, и одним глотком опустошает его, рассматривая щупальца теней.       — Господин, — слышит Том тихое шипение и безмятежно посмеивается, протягивая руку, чтобы тут же ощутить, как из теней, извиваясь, выползает изумрудная змея, обматываясь вокруг руки Реддла.       — Ты цветом, как его глаза, — замечает он.       Боже правый, Гарри, ты уверен, что сможешь вылезти из этих непонятных чувств?       Реддл гладит змею, вслушиваясь в её тихое шипение, и улыбается.       На следующий день Том посещает кабинет высшего священнослужителя Империи, оставив всех сопровождающих за дверью. Дамблдор, как обычно, одет в странные одеяния, с приклеенным добродушием на лице, что хуже открытой ненависти и вражды.       — Здравствуй, Том, мальчик мой. Какими судьбами?       И с вечным неофициозом.       — Я не твой мальчик, — буднично бросает Реддл, проходя по кабинету. — Думаю, ты должен относиться по-другому к императору, как считаешь? — холодно интересуется.       Мягкая улыбка Альбуса не достигает его глаз.       — Оставь хоть небольшую радость старому человеку, Ваше Императорское Величество.       Том присаживается в кресло напротив.       — Я с удовольствием лишил бы тебя всех радостей, ты же знаешь. — Он склоняет голову к плечу и невинно интересуется: — Как поживает твой орден? Слышал, за последний год они понесли большие потери.       Старик сдержанно выдыхает и сцепляет пальцы перед собой.       — Не стоит жалеть умерших, Том, — проговаривает он, зная, что сострадание — не черта Реддлов на протяжении всех веков. — На твоём месте я бы подумал о тех, кто жив.       — Деменция не настигла тебя. Не скажу, что рад этому. — Том смотрит на чайный набор и лимонные дольки. — Ты всё ещё хорош в завуалированных предостережениях.       — Приходится держать планку.       — Приму за комплимент.       У Тома чешутся руки, он с такой силой сжимает подлокотники кресла, что дерево вот-вот раскрошиться. Он желает яростно выкрикнуть: «Я хочу уничтожить всё, что ты знаешь, хочу уничтожить всё, что ты любишь».       — Чаю? — прерывает его мысли Дамблдор, указывая на чайник. — Только сегодня привезли новый сорт.       Альбус, не дождавшись ответа, тянется к чайнику, и Том ждёт именно этого момента, чтобы сбросить бомбу:       — Ухаживаешь за могилой сестры и брата?       Чайник в руках Дамблдора, которым он разливает напитки в чашки, дёргается.       — Да, — выходит хрипло и неестественно, поэтому Альбусу приходится прочистить горло. — Спасибо, что поинтересовался, Том.       — Может, следует отправить им по букету, как считаешь?       Дамблдор берет чашку в руки и дует на неё, поднимая пары горячего дыма, отчего его очки-полумесяцы запотевают, скрывая выражения глаз.       — Как пожелаешь. Кто в здравом уме смеет остановить императора, у которого даже регент не имел и крупицы силы?       — Видимо только ты.       Старик отпивает глоток, пока Том рассматривает лучи полуденного солнца, что играют в кабинете, освещая пылинки, висящие в воздухе.       — Это… — Дамблдор возвращает на лицо добродушную улыбку. — Очень вкусный чай, Том. Может, испробуешь?       Реддл поворачивает голову и холодным взглядом проходится по белоснежной мантии священника с мелкими звёздами на ней. Он с некой заторможенностью ощущает происходящее: давящее, задушенное детское рыдание, что ни разу так и не вырвалось изо рта Тома.       — Никогда не принимаю собственный яд, — спокойно и тихо произносит он. Как ни странно, месть, что билась на задворках сознания, не выплескивается наружу, она будто остаётся на своём месте, тихо накатывая, как волна, но не захлёстывает. Том хмурится, чувствует себя обманутым.       Перед глазами Дамблдора вспыхивает картина: Северус, заваривающий чай.       — Вот как, — бормочет он и выдыхает, передвигая ближе блюдце. — Тогда может лимонную дольку?       Том качает головой, переведя взгляд на пылинки. Он считал, что вкус мести ощущается, как тот самый неистовый восторг, пик радости, когда сердце стучит, как бешенное, но, как ни странно, ничего подобного не чувствует.       — Пожалуй, откажусь.       — Понимаю. — Альбус откидываются в кресле и оттягивает ворот мантии. Пока в кабинете царствует покой, внутри каждого из сидящих происходит борьба. — Как поживает твой новый друг? Гарри, если мне не изменяет память.       Том дёргается на имени и даже не скрывает этого. В данный момент он поглощён больше теми чувствами, что не приходят, чем теми, что он испытывает к демону.       — Ты как всегда хорошо осведомлён.       Дамблдор пытается мягко посмеяться, но выходит у него надломлено.       — Приходится, — Альбус поворачивает голову в сторону солнца и выглядит как человек, который безумно скучает по звёздам. — Не думаешь, мальчик мой, что поползут слухи, если ты выйдешь из этой комнаты перед тем, как скончается священник Империи?       Тому даже становится обидно, что его посчитали настолько неподготовленным и глупым.       — Яд будет убивать тебя на протяжении времени. Может быть, тебе остался месяц, может и меньше.       — Ты слишком благодушен, давая мне время.       — Оно нужно мне.       Том не собирается рассказывать, что это время необходимо, чтобы создать крестраж, обезопасив себя от Гарри.       — Вот как. — Дамблдор с грустной улыбкой глядит на чайные листья, плавающие в кружке. — Я бы хотел извиниться за то, что забрал твоё детство, Том. Маленьким детям нужна родительская любовь, я совсем не подумал о последствиях.       Реддл молча закидывает ногу на ногу. Его воротит от того лицемерия, что извергает из себя старик, и где-то в глубине проскальзывает детская обида: так и хочется встать и заорать на эту несправедливость.       Но Том молчит.       — Я не учёл, что твоё сердце зачерствеет, — из Альбус слова выдавливаются словно через силу. — Мне остаётся желать, чтобы ты открыл его кому-нибудь снова.       Тому очень хочется рассмеяться; немного истерично и нервно.       — Как трогательно, — серьезно произнёс он. — Ты смеешь жалеть меня после того, как сделал это со мной, Альбус. Ты даже жалеешь не об убийстве моих родителей, а о том, что я вырос ещё более жестоким, чем был бы с ними. — Том театрально поднимает руки и похлопывает несколько раз в оглушительной тишине. — Браво! Вот, что ты подразумеваешь под «ради общего блага»? Убийство тех, кто ещё не совершил ничего плохого?       — Была потенциальная опасность, — гнёт свою линию Альбус.       Дамблдор знает, что прав, как и Том знает об этом, но от этого понимания не становится лучше и спокойнее. Неважно, что они могли предпринять, важно лишь то, что они не сделали ничего плохого.       Волна эйфории, совершенное возмездие, на протяжении лет бурлившие где-то внутри, так и не выплескиваются наружу. Они по-прежнему дыбятся на задворках сознания, словно затаённое дыхание.       Реддл чувствует себя неожиданно очень-очень уставшим.       Он встаёт с кресла, собираясь покинуть комнату. Старик не предпринимает никаких действий, чтобы остановить Тома, лишь делает ещё один глоток дрожащей рукой. Реддл, видя эту картину, думает только об одном: «жалкий». Он, если бы оказался в такой ситуации, боролся бы, вырывал крупицы жизни из пасти смерти.       У самых дверей Том всё же останавливается и произносит, не поворачивая головы:       — Лучше бы ты веровал в Дьявола, Альбус, потому что тебе предстоит личная встреча с ним.       Дверь закрывается с тихим щелчком.       Том медленным шагом покидает замок Дамблдора, находясь в раздумьях.       — Что, если… приручить его? — всё же срывается с губ Реддла.       Единственно брошенная фраза, формирующаяся в полноценную мысль и идею. Когда-то Том думал об этом, пытался зашить себе рот самой толстой и прочной нитью, лишь бы не проронить эти слова.       Реддл расслабляюще улыбается, подняв голову к солнцу, и не обращает никакого внимания на влажность в уголках глаз. Теперь же он готов к последствиям.

***

      Десятки свечей еле освещают комнату, погружая её в полутьму, как и лицо самого Реддла, скрывая циничную усмешку. Том чувствует зудящее жжение в области затылка, словно преисподняя обретает покой в чужих глазах, приникая разгоряченной лавой под кожу, но не поворачивается и продолжает скользить пальцами по фортепиано, разрывая тишину мягкими звуками.       Гарри становится личной тьмой Тома, что хватает его цепкими пальцами за плечи, утягивая за границы благоразумия. Во тьме бушуют тени, словно плед, — укрывающие и защищающие, — и Реддл растворяется в них. Щупальца связывают по рукам и ногам жесткими кандалами, сворачиваются вокруг шеи удушающей петлей и утягивают на дно следом за собой.       Это становится последним актом искусства, как и доля тактовая, что дребезжит в оглушительной тишине, как и холодные пальцы, касающиеся напряженных плеч.       Том продолжает игру, переходя к кульминации, с силой давит на клавиши, пока чужие руки хозяйничают по его телу. Он прикрывает глаза всего на мгновение, но Гарри и этого хватает, чтобы стремительно припасть губами к шее, точно укус кобры, впускающей под кожу яд. Реддл ожидает этого, но все равно из-под пальцев вырывается короткое лживое звучание, режущее слух, и смешивается с приглушённым и аккуратным стоном.       Том не успевает опомниться, как его поворачивают и усаживают на клавиши, заставив поморщиться от болезненного удара о фортепиано. На выдохе он успевает произнести только имя виновника: «Гарри», — когда его рывком притягивают ближе, с силой сжимая бёдра.       Том кладёт руку на шею демона, будто собирается его придушить за своевольность, но Гарри выжидающе скалится, и Реддл чувствует жар, поднимающий снизу живота, чувствует потерю связи с реальностью, диссонанс от жажды порабощения и личного необузданного желания.       Он знает, что Гарри ослушался его и проследовал до замка Дамблдора. Он знает, что Гарри по меньшей мере в легком бешенстве.       — Поцелуй меня, — приказывает Том, всё ещё сжимая чужую шею, словно ошейник.       Как бы долго Реддл не думал об этом моменте, всё равно обжигающее прикосновение губ ощущается как клеймо. Гарри не больше, чем слуга, не больше, чем пёс, выполняющий трюки по усмотрению хозяина, не больше инструмента для достижения цели, но он все равно имеет способность воспламенять рассудок, и это не поддаётся никакому объяснению.       Поцелуй выходит мокрым, грязным и греховным. Они больше скалятся, выгрызают первенство, чем наслаждаются, но и этого хватает для утоления голода и ненасытности. Они друг для друга — злокачественная опухоль, что не поддаётся лечению.       Гарри стонет, сжимает бёдра сильнее, вызвав рык со стороны Тома, выпускает когти и, разрывая штанину, погружает их в самую плоть, наполнив комнату сладковато-металлическим запахом.       — Ублюдок, — на парселтанге вырывается изо рта Реддла с реалистичным змеином шипением.       Гарри в ответ только смеётся и переходит от покрасневших и опухших губ к шее и спускается ниже, одним сильным движением срывая несчастную рубашку, что теперь составляет лишь белоснежные лоскуты, что кажутся невесомой паутиной, когда свисают с плеч. Демон отрывается от торса своего господина и с наслаждением осматривает результат своих трудов: Том представляет из себя древнегреческую мраморную скульптуру с техникой тромплей, когда оголенное тело обволакивает струящаяся полупрозрачная ткань, сквозь которую отчетливо проступают линии плеч, груди, рук, изгиб коленей и стройных окровавленных ног.       Приглушённый свет комнаты делает его силуэт ещё более призывающим и несуществующим.       — Потрясающе, — игриво шепчет Гарри и тянется к ближайшей свече.       Один лишь хриплый и надрывный голос, словно демон внезапно простывает, доводит до исступления и желания немедля притянуть эти губы обратно на законное место. Том не допустит, чтобы эти слова сорвались с уст хотя бы одного жителя Империи, не допустит, чтобы хотя бы одна душа увидела его таким разгоряченным. С Гарри же всё с самого начала было иначе: с того самого момента, когда Реддл позволил вылизывать кровь со своего пальца в знак подношения.       Том читал, что любовь — ощущение бабочек в животе, но они все умирают внутри, испепеляя свои крылья об тающий раскалённый воск, что стекает хаотичными реками по обнаженной груди, бёдрам, перемешиваясь с кровью, проникая в незажившие раны.       Гарри каждым прикосновением воска к коже выжигает своё имя: буква за буквой.       Реддл громко стонет, прогибается, ощущая лопатками острый угол фортепиано, что въедается в кожу спины. Он открыто и широко, насколько позволяет положение, раздвигает ноги, позволив Гарри творить, что душе угодно.       У Тома горят не только следы, клейма, но и все внутренности. Он желает боли и удовольствия в равной степени.       Гарри же резко и до хруста вжимает господина в фортепиано, наваливаясь всем телом сверху, сжимает его волосы и, опрокинув голову, целует так приторно-сладко, что у Тома сводит зубы. Чужие пальцы с острыми когтями скользят по солнечному сплетению ниже, размазывают потёки, касаются ткани белья, проникая, вмиг становясь влажными не только от воска.       Том задыхается, поэтому давит на шею Гарри, заставив того отодвинуться. Он практически отпускает себя полностью и произносит то, что звучит как единственная правдивая истина:       — На колени.       Том властен. Он контролирует любой процесс в своей жизни, доводит его до оптимального решения, особенно, если дело касается обладания демоном.       Гарри с готовностью опускается в предложенную позу, попутно спуская край штанов по стройным ногам. Демон признаёт, что Том красив, но той красотой, которую имели скандинавские великаны, древние исполины, высеченные изо льдов и камня. Такой же хладнокровный и толстокожий.       Гарри без каких-либо прелюдий вбирает в рот возбужденный член до самого основания так, словно имеет на это полное право, так, что у Тома кружится голова и он опирается на клавиши и уже не морщится, услышав пронзительную и рваную ноту, что смешивается с таким же стоном. Реддл отнекивается от самообладания, как и от здравого смысла, сдаётся наслаждению и подает бёдрами вперёд, откидывая голову и рассматривая мягкое мерцание от свечей, что играют на потолке.       То, что Гарри творит своим языком и ртом намного искуснее, чем любое великое произведение искусства. У Тома по венам стремительно несётся кровь, как и в моменты, когда он лишает жизни предателей. Реддл подумывает о том, что окончательно двинулся головой, когда кладёт руку на чужой затылок и поглаживает его в самой нежной ласке на свете.       Это не просто ощущения, когда Гарри дразнится и посасывает сначала лишь головку, а затем вбирает целиком, создав ртом подобие вакуума. Это не просто ощущения — это всё и сразу, когда эмоции зашкаливают, потому что единственное, что нужно, — кончить только от этих губ на члене.       Том приоткрывает рот, дыша через раз, чувствуя, что ещё мгновение — и задохнётся от переизбытка воодушевления и ненасытности. Отчасти он ощущает себя грешником, смотря на коленопреклонённую позу Гарри, понимая, с каким энтузиазмом у него отсасывает демон, и Реддл точно не против. Будь он хоть тысячу раз назван сущим дьяволом, этот титул Том понесёт с гордостью.       Член дёргается и пульсирует, и Гарри начинает ритмичные и быстрые движения ртом, издавая пошлые звуки. Том чувствует, как головка упирается в глотку демона, как у него сжимаются пальцы ног, чувствуя, что уже на грани, изливается внутрь.       Гарри с готовностью всё принимает, слизывает, смакуя, не только сперму, но и кровь на бёдрах. Гарри, словно пёс, вылизывает каждый дюйм кожи. Том позволяет этому случится, обессилено прикрыв глаза от яркого и первого в своей жизни оргазма.       В очередной раз демон сминает чужие губы в жестоком, лишенном нежности поцелуе. И Реддл продолжает падать в самые тартары, не боясь упасть на дно.       Также Том умелый манипулятор, знающий, за какие нити нужно тянуть.       — Я не отдам тебе душу, Гарри, — с трудом выдавливает Том из себя. Он всё ещё тяжело дышит после разгоряченного удовольствия. — Я не буду принадлежать тебе.       — С чего ты взял, что мне нужна будет твоя душа? — мягко интересуется демон и, склонив голову, соприкасается носами. Он знает про Дамблдора, знает, что Том дал старику месяц жизни, чтобы избавиться от него, от Гарри. — Мне хватит и половины.       Реддл так и знал, что демон видел фолиант, прочитанный им самим, как и знал, что он не оставит эту ситуацию в стороне и захочет выгоду от перспективы владения крестражем.       — Ты не получишь ничего, — шепчет Том и сглатывает. Он всё ещё дезориентирован и небольшое расстояние между ними, что сродни короткому выдоху, щекочет нервы.       — Том. — Поцелуй в подбородок. — Том. — Легкое касание уголка губ в почти невинном поцелуе. — Том, не делай глупостей.       — Ты слишком многое себе позволяешь.       — Если ты сбежишь, — не обращая внимание на возмущения Реддла, Гарри прикрывает глаза и расслабляется в чужих руках, что обхватывают его плечи, — я найду тебя и загоню как зверя в самую крохотную клетку с железными прутьями, что прочнее алмаза. Я буду приручать тебя, пока единственное слово, что будет исходить из твоих уст, — это мое имя и скулёж, больше похожий на стон.       — Ты больной. — Том сжимает Гарри в своих объятиях и кладёт его голову к себе на плечо.       Демон не видит, но, скорее, чувствует, как у его господина в предвкушении загораются глаза.       — Ты проиграл, Гарри, не так ли? Ты проиграл сам себе.       У демона вынужденная покорность, и остатки гордости рушатся, подобно карточному домику.       — Да, — признаёт он. — Я весь твой, Том. Но только в том случае, если ты будешь моим.       С алчным блеском в глазах и расчётливостью Том размышляет о грядущих завоеваниях.       — Хочешь половину моей души?       — Я желаю всю, но половины будет достаточно.       Демон — существо, что невозможно убить. Прекрасное вместилище для бессмертия Тома.       — Я не знаю, можно ли превратить тебя в крестраж.       — Можно, — с готовностью отвечает Гарри.       Том не меняет выражение лица, но внутренне ликует.       — Тогда ты получишь половину моей души взамен на вечную службу и покорность.       — Как прикажешь. Я принадлежу тебе, как и в тебе не будет ничего, кроме моей тьмы.       Гарри, милый Гарри, ты же знаешь, что станешь прекрасным и смертоносным оружием в руках своего господина.       — Назови своё полное имя, — голос сиплый и несколько надрывный.       Демон слегка вздрагивает, заставив Тома погладить его по голове, словно щенка.       — Назови своё полное имя, — повторяет Реддл на парселтанге.       Том знает, что получит полное право владения демоном, как только узнает его имя.       Скажи его, скажи!       Том в предвкушении сжимает чужие волосы, осознавая, что готов умолять о такой привилегии. Его самая большая болезнь — желание владеть и присвоить себе бессмертное существо, что будет исполнять любой приказ. Эта болезнь проникает в лёгкие горьковатым ароматом, исходящим от Гарри, который невозможно ни вытравиться из себя, ни забыть.       — Гарри, — демон прочищает горло и шипит: — Гарри Джеймс Поттер.       Том смеётся так громко, что эхо давит на уши.       — Гарри Джеймс Поттер, — звучит почти с нежностью, — теперь ты полностью мой не только страж, не только любовник, но и будущий крестраж.       Демон выглядит довольным последствиями, будто знает что-то, о чем даже не думает Том. К сожалению, Реддл не замечает усмешку Гарри, которую тот прячет на чужом плече.       — Так и есть, мой господин.       Том, воодушевленный событиями, не замечает ту свирепость и ненасытность в голосе демона.       — В тот раз, когда я вцепился в твою шею… — Гарри едва-едва проводит кончиком носа по шее, лишь слегка касаясь, дразня и вызывая щекотку. — Теперь я готов взирать на тебя ещё тысячу лет.       — Звучит как свадебная клятва, — с лёгким отвращением в голосе произносит Том, подняв голову выше.       Гарри, получив больше доступа к манящей голой коже, с позволения припадает клыками к выступающей артерии, получив долгожданную награду.