Red Right Hand

Три месяца спустя.

      Это одно из тех мест, где, скорее всего, не так уж много лет назад пол был покрыт редкими опилками. Похоже, теперь они перестали заботиться об этом, вместо этого позволив ему стать липким от… жидкостей. Зловещая мигающая неоновая вывеска снаружи, отражающаяся в грязных лужах, объявляет, что это место принадлежит кому-то по имени «Джонни», и она была неплохим ключом к пониманию того, в какое место они попали, но Дину каким-то образом всё равно удаётся находить всё более мерзкие детали, чтобы указать на них Кастиэлю.       В конце концов, с тех пор как они покинули Лоуренс, им не часто приходилось вот так «рыскать по трущобам».       Лицо Дина всегда было впечатляющим индикатором его настроения; микро-выражения, которые могут быть незаметны для тех, кто не обращает внимания, но Кастиэлю — как человеку, который долгое время уделял очень пристальное внимание Дину, — они рассказывают больше, чем слова.       В данный момент выражение лица Дина совсем не двусмысленно, это откровенное отвращение, с которым он пробирается сквозь тела обратно к их столу с кувшином пива в одной руке и двумя бокалами в другой.       Он ставит напиток и стаканы на стол и вытирает пыль с дешёвого винилового сиденья, прежде чем сесть напротив Кастиэля.       — Хотел взять в бутылках, но его у них нет, — он морщит нос. — Я не уверен, сколько болезней мы подхватим, выпив это, и выживем ли вообще. Но эй, пиво есть пиво, да? — он начинает наливать янтарную жидкость в один из стаканов, который, по крайней мере, выглядит достаточно чистым. Наполняет его, переключается на второй.       Кастиэль приподнимает бровь.       — Отличная реклама, Дин.       На это он получает язвительную усмешку.       Возможно, они оба немного на взводе.       Прошло много времени с Сент-Луиса. Дин говорит, что недостаточно много, но Кастиэль всё продолжает спорить с ним. Это начинает грызть его со свирепостью голодного волка, и хотя теперь, благодаря Дину, у него есть некоторые методы преодоления, через какое-то время это всё равно становится необходимостью.       Это непреодолимый порыв; так было с тех пор, как он себя помнит.       Но только после появления Дина он почувствовал необходимость воплотить свои побуждения в действия. Ну, по крайней мере, в какие-то стоящие. Обоснование не значит ничего для Кастиэля, но для Дина оно значит всё.       В мире много зла, и Дин испытал на себе солидные 90% его — и, по крайней мере, 65% из этого приходится на Кастиэля, — но это тут ни при чём. Если Кастиэль сможет направить свою потребность убивать во что-то, что обезопасит Дина, то, возможно, он сможет снизить это число даже до 62%. Дин почти наверняка заслуживает лучшего, но в защиту Кастиэля стоит сказать, что он никогда не хотел, чтобы это произошло. Во всяком случае, не поначалу, но он на собственном горьком опыте убедился, что благие намерения ничего не значат и уж точно ничего не меняют.       Кастиэль делает глоток своего пива — которое на удивление освежает и не совсем похоже на воду из пруда, как описывал его Дин, — и позволяет своему взгляду скользнуть по неуклонно собирающейся толпе, прежде чем снова обратить своё внимание на Дина.       Как и всегда.       Как будто он когда-либо сможет надолго отвести от него взгляд.       Любовь с первого взгляда не была тем, во что Кастиэль верил. Любовь сама по себе была концепцией, которую Кастиэль считал не более чем циклом химических реакций, заставляющих людей делать и говорить глупости. Как в тот раз, когда Габриэль сломал руку, пытаясь произвести впечатление на понравившегося ему мальчика, буквально взобравшись на здание.       Но потом появился Дин Винчестер.       Одержимость — это слово, которым бросаются настолько часто, что оно теряет своё значение, — говорят, что девочки-подростки, которые любят последние поп-сенсации, «одержимы» и «зациклены», как будто это каким-то образом снимает негативную стигматизацию и заменяет её чем-то более мягким. Может быть, так оно и есть.       Но одержимость означает совсем не это. По крайней мере, не для Кастиэля.       Для Кастиэля это означает бессонные ночи, когда в кромешной тьме единственным доступным цветом является очень специфический оттенок зеленого, это означает годы тщательного планирования и сотни тысяч потраченных долларов, потому что большинство людей сделают всё, что угодно, если вы заплатите им достаточно. И, конечно, в противном случае всегда есть второй, более предпочтительный, надёжный вариант.       Будь то судья здесь, офицер по условно-досрочному освобождению там, это не имеет значения. Всё очень просто.       И «чертовски жутко», по словам Габриэля. Но однажды он двадцать четыре часа стоял под окном девушки, играя на лютне любовные песни 80-х, пока сосед не сообщил ему, что она переехала, так что его мнение о романтике, вероятно, не следует принимать во внимание.       Кастиэль знает, кто он. Знает, что при нормальных обстоятельствах его не следовало подпускать ближе чем на сотню миль к чему-то настолько невинному, настолько чистому, чтобы он не запятнал его.       И всё же, вот они здесь.       Дин ловит и удерживает взгляд Кастиэля так непринуждённо и естественно, что к настоящему времени Кастиэль почти перестал удивляться этому.       Почти.       — Так, ладно. Это не самое худшее, что я пил, — уступает Дин с озорной усмешкой, и для Кастиэля она всё.       Однако восхищение на расстоянии затягивало его всё сильнее, и Кастиэль просто не смог ничего с собой поделать. Понятно, что поначалу Дин был пуглив и недоверчив. Способ Кастиэля обойти это, возможно, был немного неортодоксальным, но он сработал. Потому что опять же, вот они.       Бывают дни, когда они просыпаются в объятиях друг друга на огромной гостиничной кровати, и между их телами нет ни дюйма пространства, лопатка Дина прижата к щеке Кастиэля, и Кастиэль чисто физически не может его отпустить. Больше никогда. Не теперь, когда он знает, каков на вкус каждый дюйм совершенства, как оно выглядит, когда пьяно, напугано или возбуждено.       И это так опасно.       Но Кастиэль знал это с самого первого раза, когда увидел Дина. Такого сильного и решительного, но в то же время мучительно уязвимого. Хотя только после их первого реального взаимодействия, а затем последующего времени, которое они провели вместе, игра стала чем-то совершенно другим. Потому что Дин оказался более интересным, чем кто-либо из тех, кого Кастиэль мог счесть привлекательным.       Поэтому Кастиэль не столько восстановил Дина по своему образу и подобию, сколько заполнил трещины, образовавшиеся из-за небрежности других и преднамеренного разрушения, своим собственным методом.       И, чёрт возьми, это просто самое прекрасное, что Кастиэль когда-либо видел.       Но, конечно, он не единственный, кто это замечает.       Даже здесь, где музыка и алкоголь должны быть достаточным отвлекающим фактором, почти каждый, кто проходит мимо их столика по дороге в туалет, задерживается, чтобы хорошенько рассмотреть Дина. Конечно, Кастиэль тоже получает свою долю поклонников, но он сосредоточен на том, чтобы пристально смотреть на тех, кто смотрит на Дина так, как будто Кастиэля там даже нет.       Нельзя сказать, что Дин их поощряет, но он определённо и не возражает против этого.       И это вина Кастиэля. Он знает это.       Власть развращает, а полная власть развращает полностью.       Наделение Дина этой властью включало в себя постижение его мира и не только его исправление, но и, по крайней мере на десять шагов дальше этого, его искажение и деформацию, пока он не станет отражением мира Кастиэля. В лучшем случае это было рискованной тактикой, в худшем — вопиющей халатностью, потому что Кастиэль понятия не имел, что Дин так хорошо адаптируется всего за четыре месяца.       Он превратил слабость Кастиэля в изящное искусство, и сейчас настал тот момент, когда обработка окровавленных костяшек Кастиэля стала для Дина таким сильным афродизиаком, что они часто нарушают законы общественного порядка из-за желания Дина показать, насколько он ценит собственнические наклонности Кастиэля.       У него бы не было абсолютно никаких проблем с тем, чтобы выпотрошить каждого ублюдка в этом месте, если бы это означало, что они никогда не смогут дышать одним воздухом с Дином.       Дин это знает. Рассчитывает на это в такие ночи, когда Кастиэль в этом нуждается.       Всё это часть их компромисса — блядского компромисса, и если это не настоящая любовь, то он не знает, что тогда, — в котором Кастиэль может снять напряжение, вступая в несмертельные драки и/или трахая Дина до потери рассудка, а Дин обретает душевное спокойствие, зная, что «невинные» люди не умирают от рук Кастиэля.       Однако иногда этого просто недостаточно.       Кастиэль допивает своё пиво, тянется к ручке кувшина. Дин накрывает руку Кастиэля своей.       — Ты в порядке, Кас?       Есть достаточно вещей, о которых Кастиэль никогда не сможет рассказать Дину. Он не хочет, чтобы это стало ещё одной.       — Просто решаю.       — Тебе нужна помощь?       Участие Дина в его убийствах в основном сведено к минимуму; иногда он помогает с утилизацией, в редких случаях с уборкой. Это было основным правилом, установленным Дином вскоре после того, как они покинули Лоуренс, и которое Кастиэль изо всех сил старался соблюдать, отчасти из-за вышеупомянутого компромисса. В основном, однако, это потому, что Дин знает, что произошло в тот день с полицейским в Лоуренсе, и ему ещё предстоит сделать шаг, который, как они оба знают, грядет.       Кастиэль — терпеливый человек; вынужден быть таким. Три года с того момента, как он впервые увидел Дина в зале суда, до того, как он впервые заговорил с ним, — это долгий срок для любого, но для него это пытка. Он считает, что на данный момент имеет право немного с подозрением относиться к мотивам Дина.       Да, ирония не ускользает от Кастиэля.       Ему также приходит в голову, что, возможно, в этом и есть смысл.       Кастиэль внимательно изучает черты лица Дина в поисках каких-либо признаков того, что он шутит над ним, но не находит ничего, кроме искреннего желания помочь. Он немного расслабляется, но его сердцебиение учащается, он в восторге от такой перспективы.       — Думал, что это противоречит правилам?       Дин равнодушно пожимает плечами, но его слегка сжатая челюсть выдаёт его.       — Правила могут меняться, верно? Ты научил меня этому. Если мне что-то не нравится, в моих силах это изменить.       Он говорит завуалированно, но всё достаточно очевидно.       — Ты хочешь сказать, что устал пытаться сохранить хоть какое-то подобие невинности?       — Моя невинность пошла к чёрту уже очень давно, Кас.       Кас ухмыляется.       — Поэтому я и сказал «подобие».       Ответная улыбка Дина ярка и прекрасна.       — Мудак.       Кастиэль собирается ответить, когда внезапно осознаёт ползучее, покалывающее ощущение между лопатками; чей-то взгляд давит на них, как физическая тяжесть. Он резко поднимает голову, ища источник. Кастиэлю достаточно беглого взгляда, чтобы заметить прилично выглядящего мужчину в костюме-тройке — явно не в своей тарелке или, возможно, в неподходящем месте — прислонившегося к стойке бара, светлые волосы идеально зачёсаны назад. Он смотрит на них обоих, переводя взгляд с Дина на Кастиэля, а затем обратно, как собака, разрывающаяся между двумя сочными стейками.       — Это твой выбор, Дин, — говорит Кастиэль. И имеет это в виду, хотя иногда его действия не соответствуют словам. Теоретически, всё было выбором Дина. На практике, Кастиэль, возможно, манипулировал определёнными событиями, склоняя чашу весов в свою пользу, но в конечном счёте Дин здесь всё-таки благодаря своим собственным решениям.       Дин прослеживает взгляд Кастиэля.       — Да?       — Ты знаешь, что да.       Кастиэль отрывает своё внимание от незнакомца, чтобы внимательно посмотреть на Дина; понять, действительно ли он обдумывает это или просто дразнит.       — То есть Бенни был моим выбором?       Ах. Бенни. Вот как его звали. Какое прекрасное время, чтобы поднять эту тему.       — Бенни был твоим выбором.       — Ага, — говорит Дин с оттенком раздражения, в его глазах появляется злой блеск, — но карты были чертовски подтасованы, Кас.       Кастиэль не указывает на то, что вся игра была сыграна с подтасованной колодой. Вместо этого он говорит:       — Так сделай же что-нибудь с этим.       Он ожидает, что Дин, — не отступит, потому что в тот день в его кабинете в университете стало предельно ясно, что Дин больше никогда этого не сделает — возможно, устроит истерику. Начнёт ворошить дерьмо. Чего Кастиэль не ожидает, так это того, что он встанет и начнет проталкиваться сквозь толпу, направляясь прямиком к бару.       Кастиэлю требуется слишком долгая доля секунды, чтобы понять, что происходит.       Дин что-то с этим делает.       — Дин, — это предупреждение, произнесённое как проклятие, но оно остаётся без внимания, растворившись в гуле голосов и пении Джоан Осборн в музыкальном автомате.       Ничего не вернуть назад. Как только Дин сделает это, всё будет кончено. Он активный участник. По-настоящему. Никаких манипуляций со стороны Кастиэля. Никаких подтасованных колод. Никаких намагниченных кубиков.       Парень в костюме-тройке выглядит так, как будто не может поверить в свою удачу, когда Дин подходит к нему, слишком сильно покачивая бедрами, на которых всё ещё видны синяки от пальцев Кастиэля, чтобы быть чем-то иным, кроме флирта, и он явно заинтересован, если то, как он смотрит на Дина, как алкоголик на бокал холодного пива, является каким-либо признаком. Кастиэль наблюдает за происходящим, сжимая пустой бокал в руке с достаточной силой, чтобы он грозил разбиться вдребезги.       И вот оно приходит; чёрное и густое, как смола, пожирающее всякое здравомыслие. Заставляет его не обращать внимания ни на что, кроме того, как бьётся пульс в его венах, всё становится немного размытым.       Дин наклоняется совсем близко, прижимая ладонь к груди мужчины, держа Кастиэля в поле зрения, оценивая его реакцию. Он говорит что-то такое, от чего глаза парня расширяются, прежде чем тот поворачивается к Кастиэлю.       Дин знает, что это опасно. Он знает, что не может заставить Кастиэля зайти так далеко в красный цвет, чтобы стекло на манометре треснуло, и ожидать, что парень уйдёт живым. Он практически рисует мишень на его спине.       Если Кастиэль прищурится достаточно сильно, красную краску можно будет принять за кровь.       Дин решает за него. Толкает к этому. Бросает вызов.       Он задаётся вопросом, перестал ли Дин прятаться за всякой фигнёй — «невиновный» и «хороший человек», — или всё ещё думает об этом, когда он ведёт тройку к их столу и навстречу своей смерти.       Наличие совести, должно быть, очень мешает.       — Кас. Это Брэдли.       Брэдли протягивает руку, как будто Кастиэль собирается её пожимать, когда другая его рука оказывается на пояснице Дина. Там, где должна быть рука Кастиэля. Только его, и никого больше. Вместо этого Кастиэль чувствует, как желание снова подступает к его горлу, как желчь, и он уже отчаянно хочет дотянуться до ножа в кармане джинсов, представляя, как заносит его и вонзает глубоко в бедренную артерию Брэдли.       Но ему интересно посмотреть, к чему ведёт Дин, поэтому он немного расслабляется и ослабляет свою хватку, похожую на тиски, на стакане.       Он может подыграть.       Он смотрит на Брэдли с фальшивой улыбкой и всем своим обаянием, которое включает только тогда, когда это абсолютно необходимо.       — Приятно познакомиться, Брэдли, — он пожимает холодную и липкую руку. — Кастиэль, — не может удержаться от того, чтобы сжать немного сильнее. — Парень Дина.       Это и близко не описывает того, что между ними, но достаточно хорошо работает в подобных ситуациях.       — Приятно познакомиться с вами обоими, — он проскальзывает на диванчик со стороны Дина, Дин следует за ним, прижимаясь к парню совершенно без необходимости. Кастиэль бросает на Дина самый злобный взгляд, на какой только способен, надеясь, что ему удаётся передать «пошёл ты», не произнося ни слова. Судя по тому, как губы Дина кривятся в самодовольной ухмылке, сообщение получено чётко и ясно.       Брэдли переводит взгляд с Кастиэля на Дина, глупая улыбка на его лице выдаёт, насколько он рад сидеть с ними, совершенно не обращая внимания на их безмолвный разговор.       — Да. Вы оба такие… Ну, вы должны знать, как выглядите. Должно быть, это моя счастливая ночь.       — Что-то вроде того, — бормочет Кастиэль, всё ещё смотря на Дина, но теперь он ищет любые признаки сомнения, любые сигналы, указывающие на то, что Дин не согласен с этим неизбежным исходом. Ничего нет, и Кастиэль немного впечатлён. Возможно, это то, о чём Дин думал в течение некоторого времени.       — Итак, — говорит Дин, одаривая Брэдли одной из тех широких, дружелюбных улыбок, от которых Кастиэлю хочется испепелить всех в радиусе десяти миль, потому что они, блядь, недостойны видеть это. — Что такой парень, как ты, делает в таком месте, как это? Ты заблудился?       — Машина сломалась, — отвечает Брэдли, делая большой глоток своего напитка; какая-то фруктовая херня, которая выглядит так, как будто она довольно сильно регистрируется на счётчике Гейгера. — Примерно в полумиле отсюда. Связи не было, поэтому пришлось идти пешком. Я воспользовался телефоном-автоматом в мотеле, чтобы вызвать эвакуатор, но они сказали, что не смогут приехать до утра. К счастью, в мотеле были свободные комнаты, так что я снял одну на ночь. И решил пойти куда-нибудь, утопить свои печали, и вот мы здесь.       Дин и Кастиэль переглядываются, понимая друг друга без слов.       — Что за машина? — спрашивает Кастиэль, изображая интерес. Ему, конечно, всё равно, просто это то, что нужно знать, чтобы провести зачистку рано утром. — Дин хорошо разбирается в машинах.       — Да? — Брэдли немного поворачивается, его взгляд скользит по лицу Дина, задерживаясь на его губах так, что Кастиэль представляет, насколько лучше бы он выглядел вздёрнутым и выпотрошенным, его кишки свисали бы как праздничная гирлянда. — Готов поспорить, ты много в чём хорош.       Ножи, пистолеты, скальпели.       — Возможно, — уклоняется Дин, немного отодвигаясь, явно чувствуя себя неловко. — Бывают моменты.       К стыду Кастиэля он пропустил слишком многие из них; в самом начале, когда он не видел, например, стычки под мостом или довольно меткий выстрел на кладбище. Кастиэль не из тех, кто о чём-то сожалеет, но если бы и сожалел, то только об этом. Потому что с Аластаром и Бенни Дин был великолепен.       — Мустанг Рокет, — в ту же секунду, как эти слова слетают с губ Брэдли, Дин реагирует. Не очень хорошая реакция.       Для Кастиэля машина — это машина, но он пытается учиться ради Дина. Он мысленно добавляет эту к постоянно растущему списку «дерьма с колёсами».       Но, по крайней мере, теперь они будут знать, что искать вдоль шоссе… или Дин будет знать.       — О, слишком современная для меня, — говорит Дин. — Но уверен, в мастерской тебе помогут. С этими новыми машинами обычно всё просто. Скоро снова отправишься в путь. Ты же не пропустишь ничего важного из-за этой заминки?       То, как он выуживает информацию, безупречно. Важные вопросы, задаваемые под видом непринуждённого интереса. Гордость вспыхивает в груди Кастиэля. Так, так идеально. У него это в крови.       — Неа, — Брэдли небрежно взмахивает рукой. — Я еду домой на неделю, но это должно было стать сюрпризом, так что они меня не ждут. Не хотел ничего говорить, а потом обманывать их ожидания, не приехав, понимаете?       Кастиэль серьёзно кивает, сдерживая неуклонно нарастающий гул в своих костях.       — Похоже, ты хороший человек, Брэдли.       Дин вздрагивает, движение настолько незначительно, что остаётся незамеченным Брэдли. Но не Кастиэлем.       — Наверное, да, — пожимает плечами Брэдли, но он явно доволен этой неожиданной — совершенно неискренней — похвалой. — По крайней мере, стараюсь им быть, понимаешь?       Дин прикусывает нижнюю губу, о чём-то размышляя. Возможно, о том, как выбраться из дерьма, которое он сам и начал.       — Конечно, — отвечает Кастиэль, стараясь казаться хоть немного убеждённым. — Уверен, твоей семье очень повезло с тобой, — это может показаться жестоким, возможно, немного. Но Дин должен быть уверен.       Брэдли смущённо наклоняет голову. Это было бы мило, если бы Кастиэлю не было всё равно.       Если бы он не положил глаз на Дина.       — Ну, в любом случае, похоже, что их потеря — наша выгода, — внезапно говорит Дин, решительно, тщательно подбирая слова. — Думаю, это стоит отпраздновать. Шоты? — он спрашивает Кастиэля, полагаясь на него, убеждаясь, что это оно.       — Звучит заманчиво, — на этот раз улыбка Кастиэля искренняя. Только для Дина. Всегда только для Дина.       Дин кивает сам себе. Делает глубокий вдох, чтобы успокоиться:       — Супер. Сейчас вернусь. Веди себя хорошо, — он выскальзывает из кабинки, используя плечо Кастиэля в качестве рычага, когда поднимается, но они оба знают, что это нечто большее. Контакт, который необходим. Заверение.

***

      После нескольких очень долгих часов Брэдли, наконец, оказывается там, где хочет его видеть Кастиэль. Почти. Шесть футов под землёй — это конечная цель, но для промежуточного этапа и это приемлемо.       Его руки и лодыжки связаны сложной плетёнкой кабельных стяжек — Кастиэль много лет назад на собственном горьком опыте убедился, что при правильном количестве внезапного стресса одна стяжка может порваться, — он сидит, прислонившись к батарее, которая, судя по слою грязи, прилипшей к ней, не видела никаких чистящих средств с конца восьмидесятых. Одна из его ног вывернута под неправильным углом; результат его тщетной попытки убежать, и теперь это служит сильным сдерживающим фактором.       Брэдли потребовалось время, пока он не был полностью обездвижен, чтобы, наконец, перейти от возбуждения к испугу, и Кастиэль винит в этом, — по крайней мере частично, — выпивку, но в основном отчаянную надежду мужчины, что весь этот бондаж был прелюдией к тройничку. Одна только мысль об этом заставляет Кастиэля захотеть ломать остальные кости Брэдли по одной за раз, но сейчас всё зависит от Дина, поэтому он сдерживается, довольствуясь обманчиво нежным похлопыванием по покрасневшей щеке мужчины.       Искра надежды вспыхивает в глазах Брэдли от этого жеста, и Кастиэль точно знает, о чём он думает, видел это слишком много раз. Не сводя глаз с Брэдли, Кастиэль обращается к Дину:       — Нож или пистолет? — и всё, Брэдли снова начинает извиваться в своих оковах, в его глазах собрались слёзы, а его мольбы приглушены прямоугольником клейкой ленты, заклеивающей рот. Его волосы больше не идеально уложены.       Когда Кастиэль не получает внятного ответа, он поворачивается на корточках лицом к Дину. К Дину, который наблюдает за Кастиэлем, губы сжаты в тонкую линию, хмурое выражение омрачает это красивое лицо; он полон какой-то мрачной решимости, как будто это то, что он должен сделать, а не то, что он выбирает.       — Я предполагал, что мне придётся использовать нож?       — Почему? Если хочешь пистолет, возьми пистолет. Наверное, так будет лучше для твоего первого настоящего раза. Вон в той сумке есть глушитель. И экспансивные пули.       — Это не моё первое родео, Кас. Тут ты уже сорвал мою вишенку, — если бы Кастиэль не знал его лучше, он бы подумал, что Дин почти возмущён тем, как небрежно он отмахнулся от усилий, приложенных Дином к убийству Аластара и Бенни.       — Я в курсе, но мы оба знаем, что это другое.       Дин не отвечает на это, роясь в сумке. Вместо этого он бормочет:       — Экспансивные пули, серьёзно? Как будто это немного чересчур.       — На то есть причина, — говорит Кастиэль, выпрямляясь, когда Дин вытаскивает коробку с патронами вместе с глушителем. Он хватает свою персонализированную Беретту 92, — которую нельзя отследить, — с тумбочки и передает её Дину.       Дин привинчивает глушитель к концу ствола и начинает заряжать патроны в магазин с оперативностью, рождённой практикой. Это единственное, чему Кастиэлю не нужно было его учить.       — Кроме садизма?       — Экспансивные пули предназначены для контролируемого проникновения, и они остаются внутри тела. Отсутствие выходного отверстия означает, что беспорядка будет меньше. Намного меньше.       Дин тяжело сглатывает, бросает взгляд направо на беспомощного Брэдли, что-то похожее на жалость мелькает в его глазах, прежде чем он отмахивается от этого и оглядывается на Кастиэля:       — Боже, блядь, правый, Кас.       Кастиэль сокращает расстояние между ними и протягивает руку, чтобы коснуться Дина. Он наполовину ожидает, что тот отшатнётся или вздрогнет — даёт ему возможность сделать и то, и другое, — но Дин остаётся на месте, на самом деле даже подаётся навстречу. Обхватив лицо Дина ладонями, чувствуя жесткую щетину под кончиками пальцев, Кастиэль внимательно изучает его в поисках даже малейшего подёргивания, малейшего намека на желание отступить и спрашивает:       — Дин. Ты уверен?       Он, конечно, будет разочарован, но всё равно получит своё убийство, а Дин… Ну, Дину потребуется что-то для успокоения, но всё будет хорошо, потому что это то, что обещал Кастиэль.       Этот оттенок зелёного с его иногда неразличимыми золотыми вкраплениями захватывает его, завораживает, такой открытый и бесхитростный:       — Да, Кас. Уверен. Я хочу быть хорошим для тебя.       — Ты хороший, Дин. Такой хороший для меня. Всегда. Даже без этого, — это абсолютная правда.       Дин — воплощение яростной решимости и огненной силы воли, когда он непреклонно говорит, его голос звучит так, словно он вытаскивает слова из глубины своей души:       — Это часть того, кто ты есть. А я люблю тебя. Поэтому для меня всё просто. Я хочу сделать твой мир нашим, Кас. Я хочу этого. Хочу тебя.       Блядь.       Потому что больше ничего не имело бы смысла, он целует Дина. Мягкое прикосновение губ, в котором они оба растворяются, легко переходящее во что-то глубокое и почти ленивое; они обмениваются поцелуями, горячими, чудесными и таким же удивительными, как и всегда. Они обвиваются вокруг друг друга, ближе, всегда ближе, рука Дина крепко обнимает Кастиэля за талию, пистолет в его руке прохладно прижимается к бедру Кастиэля через рубашку. Время тянется вокруг них, не прерываясь, и только с пронзительным всхлипом Брэдли Кастиэль неохотно отстраняется, нежно поглаживая большим пальцем идеально припухшую нижнюю губу Дина.       — Как ты хочешь это сделать?       Дин прерывисто выдыхает, собирая воедино фрагменты себя.       — Не хочу, чтобы ты стоял позади меня, Кас. Как будто ты дёргаешь за ниточки, как будто ты всё контролируешь. Хочу видеть тебя, — и, как будто это что-то более важное, он добавляет, — хочу, чтобы ты видел меня.       Это никогда не было проблемой.       — Я прямо здесь, — там, где он будет всегда. Это клятва, обещание, которое он даже не подумает нарушить. Как может? Он умрёт первым, и природа этой абсолютной преданности заставляет его понимать, как зарождаются религии, как создаются боги, как фанатики находят в себе силы оправдывать свои действия. — Закрой глаза и дай мне свою руку.       Дин беспрекословно повинуется, взмахивая тёмными ресницами на фоне веснушек, перекладывая пистолет в правую руку и протягивая левую. Кастиэль берёт его и крепко прижимает ладонь Дина к своей груди, прямо к сердцу.       — Ты чувствуешь это?       Дин едва заметно кивает, прикусывая нижнюю губу.       Кастиэль протягивает руку всего на несколько дюймов и касается своей ладонью груди Дина через поношенную рубашку, тепло его кожи ощущается сквозь неё. Сердцебиение Дина учащённое, но ровное.       — Я тоже тебя чувствую. Я прямо здесь, Дин.       Это один и тот же ритм, который они делят между собой. Мерило их существования, их общей реальности.       Глаза Дина распахиваются, блестящие и влажные, буквально сверкающие в тусклом свете.       — Кас.       — Я никуда не денусь, — это мягко и интимно, и Кастиэль чувствует себя таким обнажённым и незащищённым; как в тот день в его кабинете. — Я никогда не оставлю тебя, — чтобы доказать это, он придвигается ближе, пока они не оказываются почти бедро к бедру, запах и ощущение Дина переполняют чувства Кастиэля, его сердцебиение неуклонно ощущается под кончиками пальцев. — Я держу тебя. Всё будет хорошо. Ты доверяешь мне?       — Конечно, — мгновенно отвечает Дин, без сомнений, и крошечный уголок души Кастиэля, который не окутан тьмой, хотел бы, чтобы Дин задумался хотя бы на секунду. Конечно, остальная его часть вне себя от радости от того, что он сумел настолько покорить сердце, разум и тело Дина.       — Посмотри на него, — шепчет Кастиэль хриплым голосом. Дин подчиняется, поворачивая голову вправо, и теперь Кастиэль может видеть его профиль, веснушчатый нос, изящный изгиб скулы. — Целься в его сердце, Дин.       Стоя боком, Кастиэль мог бы легко повернуться, чтобы посмотреть, как Брэдли испускает последний вздох, но его взгляд прикован к Дину — как и всегда — потому что на самом деле по другому и быть не может. Никогда не могло. Будут и другие убийства, другие Брэдли, другие безымянные мотели, но больше никогда не будет возможности увидеть, как Дин убивает в первый раз полностью по собственной воле. И Кастиэль хочет видеть каждое мгновение так же сильно, — если не больше, — как Дин хочет, чтобы на него смотрели.       Дин поднимает пистолет, держа его на расстоянии вытянутой руки, указательный палец на спусковом крючке. Кастиэль чувствует, как сердце Дина трепещет, как птица в клетке, и его собственное делает то же самое, словно его тащат за собой на невидимом поводке. Панические всхлипы Брэдли становятся всё громче, сдавленные мольбы о пощаде остаются без внимания, но примерно через десять секунд это не будет иметь значения. Сейчас это тоже не имеет значения. Не тогда, когда так легко отвлечься на то, как дёргается горло Дина, когда он сглатывает, на крошечную капельку пота, которая медленно стекает по его виску, на то, как внезапно учащается его сердцебиение, на то, как он делает один прерывистый вдох за миллисекунду до того, как нажимает на курок, каждый мускул в его теле напряжён.       Он стреляет только один раз, глушитель делает выстрел не более чем приглушённым хлопком, а затем через несколько секунд воздух становится влажным и медным, густым от чего-то большего, чем просто смерть человека, откинувшегося на батарею.       Не имеет значения, что Кастиэль не совершил это убийство сам. Не имеет значения, что он даже не видел его. Теперь они так крепко связаны, что он чувствовал каждую секунду этого через Дина и его бешено бьющееся сердце, видел каждую грань эмоций, которые Дин испытал во время своего первого настоящего убийства.       Несомненно, это был самый эротический опыт в жизни Кастиэля.       Когда Дин поворачивается к нему, неотвратимо, как прилив, его глаза потемнели до непостижимой лесной зелени; не менее яркие, но наполненные тенями. Он по-прежнему так же красив, как и всегда, но теперь в нём есть скрытый след чего-то более тёмного, притаившийся за шармом Дина Винчестера.       Его сердцебиение начинает замедляться, а вместе с ним и сердце Кастиэля.       Несколько долгих мгновений никто из них не говорит и не двигается.       — Кас, — это едва слышный шепот, не намного больше, чем озвученная мысль.             Кастиэль хочет забрать пистолет из рук Дина. Хочет, но не делает этого.       — Что тебе нужно, Дин?       — Ты, — и, всё ещё прижимая одну руку к груди Кастиэля, он толкает его достаточно сильно, чтобы Кастиэль пошатнулся, его ноги ударяются о край кровати в крошечной комнате мотеля, и он растягивается навзничь на уродливом покрывале. — Боже, Кас, — и затем Дин оказывается на нём, его бёдра сжимаются вокруг бёдер Кастиэля, когда тот приподнимается на локтях, его пронизывает острое желание Дина. — Ты нужен. Нужно, чтобы ты трахнул меня.       Это не одна из всех тех реакций, которых он ожидал. Уже второй раз за сегодняшний вечер Дин застаёт его врасплох.       Если бы Кастиэль уже не был болезненно, ослепительно возбуждён изящным убийством Брэдли, то это почти безумное заявление Дина довело бы его до этого. Как бы то ни было, он на сто процентов согласен с идеей трахнуть Дина и издаёт грубый стон, чтобы показать ему это.       — Чёрт возьми, Дин. Ты никогда не перестаешь меня удивлять.       Дин большим пальцем ставит пистолет на предохранитель, прежде чем отбросить его на пол. Он издаёт глухой стук, приземляясь рядом с безжизненной левой ногой Брэдли, толкая его чёрный ботинок, но никто из них не обращает на это внимание; Дин опьянён убийственной смесью похоти, власти и адреналина, полностью сосредоточен на Кастиэле, который, в свою очередь, не может сосредоточится ни на чём, кроме того, как Дин прижимается к нему. Это отчаянно и лихорадочно, и этого недостаточно; трение через слои их одежды сводит с ума, слишком незначительное, чтобы быть чем-то иным, кроме грязного поддразнивания.       А это не то, что сейчас нужно им.       Кастиэль позволяет полностью опрокинуть себя обратно на кровать, больше не удерживая свой вес на локтях. Дин неуклюж от вожделения, пальцы шарят по джинсам Кастиэля, расстегивают пуговицу, тянут молнию вниз.       Руки Кастиэля скользят вверх под рубашку Дина, оглаживая ладонями его плоский живот. Дин ахает и выгибает спину, когда большие пальцы касаются его сосков, всегда таких чувствительных.       — Сними рубашку.       Откинувшись на пятки, Дин делает это, дёргая ткань, поднимая и стягивая с себя, оставляя свой торс восхитительно обнажённым, теперь есть только гладкая кожа и крепкие мышцы.       — Ты тоже, Кас. Хочу видеть тебя.       Похоже, это главная тема вечера.       Присев так, что его нос оказывается у подбородка Дина, оседлавшего его, Кастиэль умудряется избавиться от своей рубашки, бросая её куда-то влево, смутно надеясь — но на самом деле не заботясь об этом, — что она не упадёт на тело или слишком близко к нему.       Дин пользуется преимуществом своей позы и обвивает руками шею Кастиэля, наклоняя его голову вниз для поцелуя, хотя это скорее неуклюжий трах языками, чем что-либо похожее на тот нежный момент, который они разделяли ранее. Кастиэль обнимает Дина за талию, прижимая ладони к его пояснице, удерживая его, пока они дышат друг другом, языки скользят вместе, горячо, грязно и влажно, прежде чем Дин издаёт нуждающийся нетерпеливый стон, который вырывается из глубины его горла.       Высвобождаясь из объятий и медленно сползая с кровати, пока его босые ноги не касаются яркого ковра, Дин стягивает джинсы и боксеры, прежде чём дёрнуть Кастиэля за штанину, безмолвно прося его сделать то же самое, сдёргивая штаны с его бёдер, когда Кастиэль выгибает спину на кровати.       Всё это происходит за считанные секунды, и Кастиэль едва успевает что-либо осознать, прежде чем Дин забирается обратно на кровать; вес его тела на Кастиэле, колени по обе стороны от бёдер, идеальное скольжение его задницы по болезненно твёрдому члену Кастиэля, когда он беспокойно ёрзает от того, как ему не терпится получить этот член в себя. Потемневшие глаза смотрят на Кастиэля, он подносит указательный и средний пальцы к своему розовому рту, посасывает их, зажимая губами, втягивает и выпускает влажно блестящими, удерживая взгляд Кастиэля всё время. Он вытаскивает их полностью с пошлым звуком и тянется вниз, проталкивая скользкие от слюны пальцы внутрь себя с тихим стоном, всё тело напрягается, как натянутая тетива, дрожа от вторжения.       Кастиэль с восторгом наблюдает, как Дин скачет на собственной руке, растягивая себя, откинув голову назад, выгибая позвоночник красивой дугой, сдерживая стоны. За все разы, все способы, которыми они трахались, они никогда не делали ничего подобно, Дин никогда не был таким…       Контролирующим всё.       Взгляд Кастиэля прикован к трепещущему пульсу Дина под его кожей, к тому, как дёргается его кадык, когда он сглатывает, к движению его языка по этим идеальным губам. Он скользит руками по бёдрам Дина, обхватывает его задницу и сильно сжимает, вызывая у Дина хриплый стон, от которого Кастиэль уже непозволительно близок к оргазму, и он напряженно рычит:       — Такой идеальный. Мне нужно быть внутри тебя. Сейчас.       К счастью, Дин, кажется, чувствует то же самое, он чертыхается, вынимая пальцы из своего тела, прижимает к груди Кастиэля дрожащие руки и раскачивает бёдрами, головка члена скользит между его ягодиц, прямо по анусу. Одной рукой отпуская крепкие мышцы задницы Дина, Кастиэль придерживает свой член так, чтобы Дин мог опуститься на его длину, горячие, напряжённые мышцы сжимаются вокруг.       Он всё ещё достаточно открыт после их предыдущего траха, так что проникновение на сухую — это только правильная грань удовольствия/боли, и он ощущается так хорошо, как и всегда, — всегда такой чертовски тугой, — но в этот раз есть что-то ещё, от чего сердце Кастиэля колотится в груди, когда Дин полностью опускается на него, идеальный изгиб задницы прижимается к его тазу. И дело не только в контроле. Дин даёт себе несколько секунд, чтобы приспособиться, прежде чем он поднимается, тело нависает над телом Кастиэля всего на долю секунды, а потом снова опускается вниз по дюйму за раз.       Снова приняв его до конца, Дин наклоняется над Кастиэлем, всё ещё держа руки на его груди — одна влажная ладонь снова на сердце, как будто он не может не чувствовать его, — и начинает вращать бёдрами, выводя маленькие круги, легкий блеск пота прилипает к его безупречной коже, член покраснел и затвердел и изогнулся к животу. Он чертовски красив, совершенен, и если это то, как выглядит Дин, контролирующий ситуацию, то Кастиэль вполне согласен с тем, чтобы это случалось чаще.       Впиваясь ногтями в задницу Дина, Кастиэль приподнимает бёдра, встречая его толчки, пытаясь дать столько же, сколько получает, и с каждым скользким соприкосновением их тел Дин опускается на член всё сильнее и быстрее, угрожая взорвать то, что осталось от рассудка Кастиэля.       Всё, что он может сделать, это крепче сжать Дина, новые синяки накладываются поверх старых, — тех, которые говорят, что Дин принадлежит ему, — снова и снова насаживая его на свой член, погружая себя глубоко внутрь.       — Кас, — голос Дина сбивается, срывается на мольбу, когда он двигает бёдрами, его совершенное, смертоносное тело движется так, что Кастиэль жалеет, что они не сделали этого до того, как Дин убил Брэдли, чтобы тот мог посмотреть. Посмотреть и понять, что Дин полностью принадлежит ему. Только ему. Никому другому. Особенно не маленьким белобрысым шлюхам, которые…       — Аах… Блядь. Я… сейчас…       Кастиэль не совсем уверен, как ему удаётся сосредоточиться на том, чтобы осмыслить слова Дина, интерпретировать ставшее уже знакомым напряжение внутренних мышц Дина, но ему удаётся выдавить:       — Нет, ещё нет, — прежде чем скользнуть рукой вниз к основанию члена Дина, крепко сжимая его и предотвращая оргазм.       Дин дрожит, беспомощно подёргивая бедрами, отчаянно желая кончить, глубокие судорожные вдохи чередуются с тихими стонами.       — Пожалуйста, Кас, мне нужно, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Кастиэль упирается ногами в кровать, слегка меняя позу, сгибает колени и толкается вверх, наслаждаясь трепетом ресниц Дина, его тяжёлым дыханием.       — Хочешь кончить? Это то, что… тебе… блядь… нужно?       Горящие зелёным из-под полуприкрытых век глаза смотрят на него сверху вниз с чистым вызовом, и Кастиэль ничего так не хочет, как уступить, дать Дину то, чего он хочет, чего хотят они оба.       Но это не так работает.       — Хочу кончить. Кас. П…пожалуйста. Мне нужно…       Ещё один сильный толчок бёдер Кастиэля, и стон Дина перерастает в раздражённое рычание.       — А я думал, что я тебе нужен?       — Нужен, — стонет Дин, уже хорошо разбирающийся в этой конкретной песне и танце. — Ты нужен мне всё время, Кас. Думаю о тебе… блядь, боже… всё чёртово время… Так… ах… хорошо, — Кастиэль проводит большим пальцем по щёлке на головке его члена, зарабатывая злое «ублюдок».       На долю секунды ему удаётся почувствовать самодовольство, прежде чем Дин сдвигает своё тело в правильном направлении, плотное горячее давление идеально обхватывает член Кастиэля, заставляя его стонать, бёдра толкаются в Дина, пальцы сжимаются на его члене.       — Чёрт, — бормочет Дин, вбиваясь в кулак Кастиэля, затем снова насаживаясь на его член с таким отчаянием, как будто он не может решить, что ощущается лучше. Кастиэль чувствует, что Дин снова приближается, поэтому он резко останавливается, снова усиливая хватку, получая самый грязный взгляд, который он, возможно, когда-либо получал.       — Зачем я тебе нужен, Дин? — он не уверен, сколько ещё может выдержать сам.       Дин издаёт эти тихие дрожащие стоны, глаза закатываются, когда он продолжает скакать на Кастиэле неровными, неестественными движениями, запустив руки в его волосы так сильно, словно он в паре секунд от того, чтобы вырвать их с корнем.       — Кас, пожалуйста, пожалуйста, детка, пожалуйста. Мне нужно… чертовски сильно нужно это…       — Зачем я тебе нужен, Дин? — повторяет Кастиэль сквозь стиснутые зубы. Он там, прямо там, на краю пропасти, зрение начинает затуманиваться.       Дин практически рыдает, и Кастиэль почти уверен, что сам близок к этому.       — Блядьблядьблядь… Ты оберегаешь меня, Кас. Заставляешь чувствовать себя любимым… Желанным… Чертовски сильным. Пожалуйста.       Облегчение переполняет Кастиэля, и он дрочит член Дина, скользя рукой от основания до головки, бормоча слова похвалы:       — Хороший мальчик. Такой хороший для меня, Дин. Такой красивый. Мой во всех смыслах.       — Твой, Кас. Всегда твой, — все тело Дина содрогается, он сжимается вокруг Кастиэля так сильно, что тот не может сдержать рычание, которое разрывает его грудь, его собственный оргазм поражает его на долю секунды позже, Дин кончает ему на живот, пока его сперма наполняет Дина изнутри, отмечая его своим.       — Блядь, Дин.       Дин наваливается на него сверху тяжёлым, но успокаивающим весом, и хотя они оба мокрые от пота и спермы, Кастиэль лежит так несколько мгновений, просто позволяя Дину прижиматься к нему, кончиками пальцев поглаживая его спину.       Скоро им нужно будет разобраться с телом и машиной, но сейчас всё так хорошо.       Уткнувшись носом в мокрую от пота линию волос Кастиэля, приглушённым, надломленным голосом Дин хрипит:       — Почти уверен, что теперь твой ход, Кас.       Требуется несколько секунд, чтобы мозг Кастиэля смог снова начать функционировать и понимать слова, но затем он чувствует, как медленная улыбка растягивает его губы.       — Ммм. Очень похоже на то.       Теперь начнётся настоящее веселье.