Red Right Hand

      Дин не уверен, собирается ли он проблеваться, пробить кулаком стену или закричать, поэтому он идёт на компромисс и останавливается на абсолютно бессильном проявлении разочарования и ярости в виде многократного нажатия указательным пальцем на «завершить вызов», агрессивно шипя каждое ругательство, которое приходит ему в голову.       Именно тогда, когда всё начало налаживаться.       Или не начало. Потому что в прошлой ночи было не так много того, что кто-то посчитал бы правильным. Кроме таких людей, как Дин и Кас.       Людей как Дин и Кас.       Потому что это уже «они против нас». Дин даже не удивлён тому, как легко он это принял. Возможно, это всегда было в нём, просто спало где-то глубоко внутри.       Сейчас, наверное, не лучшее время для любительской психотерапии и самокопания. Время — это роскошь, которой у Бенни нет.       Чёрт возьми.       Дину, наверное, стоило съесть эту визитку.       Или Касу стоило не быть чёртовым психопатом.       Что ж, какая теперь разница.       Думай. Думай.       Итак, более чем вероятно, что Бенни уже у Каса. Возможно, пару часов. Быстро взглянув на телефон, он видит, что сейчас чуть больше одиннадцати. Чёрт. Значит, больше чем пара часов.       Дин подавляет желание запаниковать. Он не потеряет самообладание. Он будет сохранять спокойствие и всё обдумает, и…       Боже, блядь, правый, Кастиэль!       Так. Сосредоточься. Думай.       Первый порыв Дина — позвонить в офис шерифа. Узнать, пришёл ли Бенни на работу. Повторить то же самое с Касом и университетом. Но это привлекло бы внимание к одному из них или сразу к обоим, а это мало чем поможет. По крайней мере, в долгосрочной перспективе для Дина и Каса.       Интересно, что свобода Каса важнее благополучия Бенни.       Интересно, но не удивительно.       Значит, это исключено.       Остаётся только один вариант. Дину придётся отправиться на склад. Потому что нет буквально ничего другого, о чём он мог бы подумать.       Фу.       Кроме того, что мысль о возвращении в эту адскую дыру, кишащую болезнями, является наименее привлекательной идеей со времен изобретения бургера с тофу, более серьёзная проблема заключается в том, что Дин на самом деле не знает, где находится это грёбаное место.       В чём — учитывая, что Кастиэль подлый ублюдок, — вероятно, состояла, по крайней мере, половина его намерения, когда он отвёз Дина туда глубокой ночью.       Конечно, у Кастиэля может быть двадцать заброшенных складов по всему штату, но…       Записка.       Записка.       Плюхнувшись на край кровати, — потому что он не уверен, что ему стоит стоять, — Дин берёт сложенный листок разлинованной бумаги с прикроватной тумбочки. Развернув его, он видит, что Кас всерьёз принял фразу «краткость — сестра таланта», потому что там чёрным по белому указан адрес того, что, по мнению Дина, является складом, за которым следуют слова, с которых началось всё это дерьмо:       Поиграй со мной.

***

      Дин едет по адресу, указанному в чёртовой идиотской записке, со всем мастерством и навыками, которые может приложить в нынешней ситуации, так сильно сжимая руль, что это причиняет боль, и проклиная Каса всю дорогу. Когда он сворачивает с шоссе на изрытую колеями просёлочную дорогу, шины хрустят, выбрасывая пыль и гравий, каждый удар по металлу кузова Импалы заставляет его вздрагивать, он знает, что попал в нужное место. Помнит, как они ехали здесь прошлой ночью в Форде.       Несколько мгновений спустя, его уверенность становится стопроцентной, когда в поле зрения появляется склад, выглядящий таким же зловещим в полдень, как и в полночь.       По крайней мере, на этот раз Дин сможет увидеть, во что вляпается.       Хотя он не совсем уверен, что это хорошо.       Заглушив двигатель, он распахивает дверцу машины, оставляет её открытой и бежит к складу. К нему нет простой — или, точнее, быстрой, — дороги; только поле, заросшее сорняками и низкими кустами, которых Дин не помнит, бьющие и царапающие его, когда он бежит.       Вскоре становится очевидно, почему он не помнил. Форд Кастиэля припаркован у обочины, он проехал дальше по грунтовой дороге, чем осмелился Дин на своей Детке.       Раздвижная дверь уже открыта, и желудок Дина сжимается, когда он врывается внутрь, изо всех сил стараясь не обращать внимания на различные текстуры под ногами.       Просто не смотри вниз. Ради всего святого, не смотри вниз.       Он носится по зданию, стучит в каждую дверь, которую находит, выкрикивая имя Кастиэля.       Определённо нужно почаще тренироваться.       Комната, в которой умер Том — и в которой Дин надеялся найти Каса и Бенни, — открыта, Тома в ней больше нет, и она как будто стала чище относительно воспоминаний Дина о ней.       Неужели Кас никогда не спит?       Он спешит в соседнюю комнату дальше по коридору, распахивая дверь с такой силой, что она с глухим стуком отскакивает от стены.       Есть!       Это помещение больше и бесконечно чище. Здесь всё ещё пахнет аммиаком и дюжиной других стремных вещей, о которых Дин не хочет слишком сильно задумываться, но, по крайней мере, смерть не витает в воздухе, как… ну, плохой запах.       Взгляд Дина сразу же падает на его психопатического парня, потому что может ли быть по-другому?       Кастиэль стоит, прислонившись к старой богом забытой раковине, скрестив руки на груди и ноги в лодыжках, и выглядит так, словно ему не терпится отчитать Дина за опоздание или что-то столь же безумное. Знакомый охотничий нож в его правой руке, стальное лезвие направлено вниз, вдоль бедра. На нём та же одежда, что и прошлой ночью, немного помятая, но он всё равно самое прекрасное, что когда-либо видел Дин.       Затем Дин видит полицейского, который только вчера улыбался ему, и в его тёплых глазах не было ничего, кроме доброты. Он стоит прямо, спиной к стене, обращённой на запад, запястья и лодыжки связаны проволокой, прикреплённой к шарнирам в стальных пластинах, ввинченных в бетон. У него полоска скотча поперёк рта.       Несмотря на то, что на лбу Бенни глубокий порез, и он выглядит измождённым и чертовски злым, критически раненным он не кажется. Несколько синяков, пара незначительных ран, из которых сочится кровь, но все части его тела на месте.       Дин готов поспорить, что Касу не терпится это исправить.       — Здравствуй, Дин.       Грудь вздымается, когда он изо всех сил пытается отдышаться после безумной беготни по этой грёбаной крепости уединения, но Дин старается звучать непринуждённо, когда говорит:       — Эм, привет, детка. Как ты?       Кастиэль окидывает его насмешливым взглядом, как настоящий профессор, которым он и является. Но он ничего не говорит, просто наблюдает, ожидая, что сделает Дин.       Хоть бы что-то правильное.       Без предисловий, потому что в этом нет смысла, Дин говорит:       — Кас, ты должен отпустить его.       Незамедлительно, неоспоримо:       — Нет, не должен.       Что ж, ладно.       — Кас. Отпусти его.       — Не говори глупости, — Кастиэль отвечает таким тоном, как будто Дин запутавшийся ребёнок.       Ноздри Бенни раздуваются, когда он борется за воздух, делая неглубокие вдохи. Дин медленно подходит к нему, не сводя глаз с Каса с той осторожностью, которую можно проявить при встрече с диким животным.       — Кас, он, блядь, не может дышать, ладно? Я просто… — он срывает скотч со рта Бенни, сочувственно морщась, когда липкая лента цепляется за его бороду. — Прости, — бормочет Дин, когда Бенни делает глубокий, судорожный вдох.       Дин поворачивается к Касу, позволяя куску использованной ленты упасть на пол.       — Что, чёрт возьми, с тобой не так? Я думал, мы уже разобрались с этим.       — Я тоже, — отвечает Кас как ни в чём не бывало, совершенно невозмутимо. — На самом деле несколько раз. Последний был только вчера, — он бросает язвительную, почти юношескую ухмылку в сторону Бенни, прежде чем снова обратить своё внимание на Дина. — Ты мой. Не его. Не чей-то ещё, кто думает, что у него есть право положить на тебя глаз.       Это по-детски и глупо, и чертовски одержимо, и всё же… и всё же немного горячо.       Ради всего святого.       — Кас, ты не можешь просто пытать всех, кто осмелился пофлиртовать со мной или просто посмотреть на меня.       Кастиэль наклоняет голову и бросает на Дина взгляд, который говорит о том, что да, да, он может. И он это сделает.       Дин пытается придумать что-то. Не получается, поэтому он меняет тактику.       — Ладно, хорошо. Дай мне перефразировать. Ты не знаешь, где провести черту, поэтому я провожу её для тебя. Перманентным, блядь, маркером, ясно? С этого момента ты больше этого не делаешь.       Это примерно настолько же эффективно, насколько и ожидал Дин; всё равно что ударить медведя гризли по носу скрученной газетой.       Кастиэль приближается к Дину, медленно и с почти невинным любопытством в своих голубых глазах. Эффект портит только шестидюймовое лезвие в его руке.       — Нет? Ты собираешься остановить меня, Дин?       Они оба знают ответ на этот вопрос.       Дин тяжело сглатывает.       Как раз в этот момент вмешивается Бенни, его голос звучит напряжённо и умоляюще.       — Всё хорошо, Дин. Я могу избавить тебя от него. Просто отпусти меня, и мы упрячем его за решётку.       Дин в этом не сомневается. Бенни кажется хорошим парнем, и в другой жизни… В другой жизни он, вероятно, всё равно влюбился бы в психопата с потрясающими голубыми глазами и склонностью к жилетам и садизму.       И в этом заключается фундаментальный недостаток плана Бенни. Потому что, конечно же, он предполагает, что Дин — жертва, что Кас каким-то образом принуждает его к этому, но суть в том, что Дин выбрал быть здесь, никто не ограничивал свободу его воли. Он предполагает, что Дин хочет освободиться от Каса, когда правда прямо противоположна этому.       Губы Каса изгибаются в саркастической улыбке, в его глазах появляется лукавый блеск.       — Да, Дин. Он избавит тебя от большого страшного монстра. Он защитит тебя, — говорит он, а потом переводит взгляд на Бенни. — Не так ли, офицер Лафитт?       Глаза Бенни лихорадочно мечутся между ними двумя, он явно не понимает, что упускает здесь. Помимо гена MAOA, либо гибристофилии.       Но Дин точно знает, к чему клонит Кас, со всей недвусмысленностью катафалка, стоящего у дома престарелых.       — Ты грёбаный мудак, — за этими словами нет злости.       Невозмутимый, как всегда, Кастиэль лениво пожимает плечами.       — Это внезапно стало для тебя проблемой?       — Буду честен, Кас. Прямо сейчас это не самое привлекательное из твоих качеств.       Бенни довольно благоразумно помалкивает. Дин вроде как надеется, что он пытается освободиться.       Возможно, Дин может помочь ему, потянув время. Хотя, что должно произойти после этого, Дин не совсем уверен. Он сожжёт этот мост, когда доберётся до него.       — Он один из хороших парней, Кас, — предполагает Дин, потому что в противном случае всё будет довольно неловко.       — Это должно что-то значить? — спрашивает Кастиэль, вся язвительность и сарказм исчезли. — Нет, я искренне хочу знать. Должно ли это что-то значить для меня? И, что ещё важнее, должно ли это что-то значить для тебя?       Дин хочет сказать «да», это вертится на кончике его языка. Но, конечно, он знал слишком много людей, которые гордились тем, какие они «хорошие», но не сделали абсолютно ничего, чтобы подтвердить это. И, с другой стороны, вот Кас, который явно настолько далёк от того, чтобы быть хорошим, насколько это возможно, и он тот, кто делает всё.       Это привносит совершенно новую двойственность во фразу: «Единственное, что нужно для триумфа зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали».       У Дина не так много аргументов, чтобы оспорить логику Каса. Снова. Он начинает понимать, что всё это могло быть умышленным манёвром со стороны Каса, чтобы преподать Дину какой-то урок.       Зачеркните это. Это определённо умышленный манёвр, чтобы преподать Дину урок.       Блядь.       Просто досадно, что Бенни впутался во всё это, найдя Дина привлекательным. Но ведь проблема не в этом, не так ли? Если бы Бенни просто счёл Дина привлекательным, не сообщая об этом и не скрываясь за всеми этими полицейскими клише «вот моя визитка, позвони, если тебе что-нибудь понадобится… бла-бла-бла, подмигнуть, улыбнуться», тогда Кас ничего бы не узнал.       Или если бы Кас… ну, это довольно очевидно.       Дин чувствует себя загнанным в ловушку, застрявшим между дьяволом и глубоким синем морем. Только дьявол не знает, что он дьявол, и думает, что похищать полицейских допустимо. Дину нужно придумать решение, при котором они трое могли бы уйти отсюда, согласившись, что всё это просто недоразумение, вызванное излишком тестостерона и недостатком грёбаного здравого смысла; просто сначала Бенни подумал членом, а потом Кас переборщил с ответной реакцией, как тот республиканец, бросившийся перед машиной своей жены, чтобы не дать ей проголосовать за демократа.       Хотел бы он знать, как сделать это.       — Время выбрать сторону, Дин.       Дин моргает. Один раз, два. Затем он сокращает пространство между собой и Кастиэлем, обнимает его правой рукой за шею, тянет его на себя и прижимается лбом ко лбу Каса, подтверждая их общую реальность.       — Я думал, что уже сделал это, — затем, прежде чем успеет передумать, он тихо добавляет, так, чтобы только они могли это услышать. — Отпусти его, Кас. Пожалуйста. Только в этот раз.       Кастиэль проводит губами по щеке Дина, успокаивая его тем странным способом, которым только он может.       — Ты знаешь, что я не могу этого сделать, — он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть Дину в глаза. — Даже если бы и хотел… хотя я не хочу. Скажи мне, что, по-твоему, произойдёт, если я сделаю, как ты просишь?       Дин смотрит на Бенни, не отрываясь от Каса.       — А что, если он будет молчать?       Он почти может слышать, как Кастиэль закатывает глаза.       — Он полицейский, Дин. Ты же не можешь действительно думать, что, выйдя отсюда, он не попытается выследить нас? Они никогда не оставят нас в покое.       Возможно, в мире Каса всё действительно только чёрное и белое. И красное. Но здесь, в реальным мире, — с которым Дин мало соприкасался в последнее время, — есть оттенки серого.       Он так сильно хочет, чтобы всё было хорошо, но даже не знает, с чего начать.       К сожалению, ему даже не дают шанса.       Бенни — большой парень. Сплошные мощные мускулы и грубая сила. Дин, может, и выше, но в нём нет той же силы, и в настоящее время его не подпитывает адреналин и ярость. Поэтому, когда Бенни вырывается из своих пут и бросается в их сторону, он относительно легко отталкивает Дина в сторону.       Он отшатывается назад, размахивая руками, изо всех сил стараясь удержаться в вертикальном положении. Но, в конечном счёте, это оказывается бесполезно, потому что он спотыкается и падает, с тошнотворным треском ударяясь головой о ближайшую стену. Его зрение размывается от вспышки боли, и хотя он всё ещё в сознании, ему требуется несколько долгих секунд, чтобы осознать это. Однако его собственное благополучие очень быстро становится несущественным, потому что в нескольких футах от него на полу борются Бенни и Кас.       Бенни сидит верхом на Касе, в нескольких дюймах от его лица, его сильные руки обхватывают шею Кастиэля, давят, большие пальцы вжимаются, грозя повредить трахею, и Дин никогда в своей жизни не был так чертовски напуган.       Нет времени ни на что, кроме как действовать инстинктивно, и, не осознавая этого, Дин действует; отталкивается от стены в направлении двух тел и наклоняется, чтобы дотянуться до ножа, который, должно быть, был выбит из руки Каса. На руке Бенни кровоточит порез, значит, Кас не сдался без боя. Однако бой длился недолго, потому что сейчас руки Кастиэля зажаты под весом Бенни, сильные локти удерживают его на месте, несмотря на то, что он борется, и его глаза начинают закатываться от нехватки кислорода.       Нет. Нет нет нет нет.       Резко бросаясь на Бенни, Дин вонзает лезвие ему в спину и, где-то между хрустом ножа о кость, он чувствует, что пробивает лёгкое. Бенни судорожно бьётся под ним. Дин вытаскивает лезвие. Высоко поднимает руку, бьёт снова, влажный звук проколотой плоти и густые потоки крови повсюду. Повторяет столько раз, сколько требуется, чтобы голубые глаза Кастиэля снова вернулись к нему, и в них горит яростная гордость, которая согревает Дина до самой его только что запятнанной души, даже несмотря на то, что он забирает жизнь невинного человека.       Всхлипнув, Дин с грохотом роняет нож на грязный пол склада и отшатывается от Бенни, отталкивая его безжизненное тело с большим усилием, но с абсолютным безразличием. Бросается к Кастиэлю, его скользкие от крови руки дрожат, когда он проверяет Каса, лихорадочно и потрясённо.       Он осознаёт, что его губы двигаются, повторяя имя Каса, как благословение, как молитву, но он едва слышит это из-за собственного пульса, грохочущего в ушах, и резкого звука прерывистого дыхания Кастиэля, нервного и болезненного. Кас смотрит на Дина, на его лице и шее кровь Бенни, разбрызганная, как краска, как ужасный тест Роршаха. Дин зачарованно проводит большим пальцем по быстрообразующемуся синяку на горле Каса, ярко-красному пятну на его кремовой коже.       В венах Дина гудит какая-то беспокойная, электрическая энергия, которая заставляет его поспешно прижаться губами к губам Каса, это почти болезненно, слишком много зубов, слишком много языка, слишком много всего. И всё же этого недостаточно, Дину нужно больше; больше вкуса Каса, больше ощущения его. Дин никогда не сможет этим насытиться.       Он не может поверить, как близко был к тому, чтобы потерять его.       Никогда больше.       Губы Кастиэля прижимаются к губам Дина, слова похвалы теряются в их прикосновении и в скольжении языков. Дину всё равно. Ему не нужно слышать их в этот раз. Он знает.       Решив, что Касу, вероятно, нужно дышать больше, чем когда-либо, Дин неохотно отстраняется, опускает голову и кладет её ему на ключицу. Руки Каса держат Дина, ладони прижаты к его лопаткам.       В конце концов Дин говорит, это едва ли больше, чем отстранённая мысль:       — Вот дерьмо.       — Красноречивое резюме, — голос Каса тихий и хриплый.       — Ты в порядке? — спрашивает Дин.       Кастиэль слегка кивает.       — А ты?       Они оба знают, что Кас имеет в виду не травму головы Дина.       — Да, — Дин утыкается носом в место, где под кожей бьётся пульс Кастиэля, богатый железом привкус крови накладывается на естественный запах мужчины. — У меня всё ещё есть ты. Даже не думал об этом.       — …спасибо.       Дин не знает, что на это ответить, поэтому вместо этого спрашивает:       — Что теперь?       Кастиэль собирается ответить, но останавливается, кажется, что-то взвешивает в уме, прежде чем принять решение.       — Прибраться. Свалить отсюда. Свалить из Лоуренса, — прежде чем Дин успевает что-то сказать, Кастиэль добавляет, — последнее необязательно. Просто предложение.       Дин задумывается. Здесь у него нет ничего, кроме Каса. И если Кас хочет уехать, Дин последует за ним. Он предпочтёт жить в мире Каса, чем жить в своём без Каса. На самом деле даже поражает, как всё просто.       — Хорошо. Мы уедем из Лоуренса, — соглашается Дин, — но у меня есть два условия. Мы берём мою машину и сжигаем твою.

***

      Огонь потрескивает, густой серый дым поднимается вверх, пожирая небо и поглощая солнце.       Они наблюдают за этим некоторое время, стоя в тишине, плечом к плечу. Это самый спокойный момент, который был у Дина за последние годы. Там есть чувство вины, конечно, есть. Но с ним легко справляться, когда Дин думает о контексте. Кас несколько раз спасал Дину жизнь, буквально и метафорически, и теперь Дин начал отплачивать ему тем же. Обстоятельства этого, конечно, не идеальны, но когда они бывают такими?       Кастиэль в порядке. Это самое важное.       Стоя посреди канзасской глуши с грязью под ногтями, Дин размышляет о том, что сделал бы, если бы Бенни просто сбежал. Остановил бы он Каса, чтобы тот не последовал за ним? Позволил бы Касу убить его, но сам бы в этом не участвовал?       Конечно, сейчас это не имеет значения. Что сделано, то сделано.       Однако это не мешает Дину задаваться вопросами. Например, почему Бенни бросился на Каса, а не попытался сбежать? Путь к отступлению был свободен. Но он решительно направился к Касу, минуя Дина, чтобы добраться до него. Как будто его жизнь была менее важна, чем необходимость убедиться, что Кас потеряет свою.       Дин высказывает свои мысли вслух.       — Я бы сказал, что это довольно очевидно, не так ли? — хрипло говорит Кастиэль, отблески огня искажают и подчёркивают черты его лица, которые Дин никогда не перестанет находить завораживающими.       Дин не думает, что это очевидно, поэтому он и спросил, но он не говорит этого, просто кивая:       — Да, думаю, да.       Они снова погружаются в уютное молчание.       Дин использует этот редкий момент спокойствия, чтобы мысленно составить список того, что нужно сделать, прежде чем они уедут. Он отвезёт Каса к его дому, чтобы тот мог собрать всё необходимое, а потом отправится к себе домой и сделает то же самое. Заберёт Каса, они сделают быструю остановку в библиотеке, а потом уберутся из города. А ещё им обоим, вероятно, стоит переодеться.       Всё просто.       И это всё, что он может сделать в Лоуренсе. Не с кем прощаться, не по чему скучать. Раньше это скорее всего привело бы Дина в уныние, но сейчас? Сейчас это только всё упрощает. Они понятия не имеют, куда направляются, у них нет какого-то конкретного пункта назначения, но это часть веселья, да? Они могут делать всё, что захотят.       Буквально. Потому что, когда последнее табу нарушено, нет абсолютно никаких причин этого не делать. Отныне это просто игра в числа.       Свобода — как концепция — прекрасна; она заманивает так много людей привлекательными обещаниями, которые никогда не могут быть исполнены на самом деле, главным образом потому, что в лучшем случае она субъективна. В худшем — полная ложь.       После того, как они убили Аластара, Кас повернулся к травмированному этим Дину и сказал, что видит свободу как кусок верёвки. Используете ли вы её, чтобы повеситься или задушить кого-то другого, — это полностью ваш выбор; в любом случае для государства результат один и тот же, но всё же наказуемо только одно.       Дин начинает понимать, что именно это значит.       Хотя прямо сейчас это означает, что Дин, который всю жизнь играл по чужим правилам, наконец-то может начать придумывать свои собственные. Или, может быть, просто переделать кое-какие из правил Каса под себя.       Потому что именно в этом весь смысл. Всегда был.       Пепел медленно спускается на землю, как огромные грязные куски снега.       Дин поворачивается к Касу с кривой улыбкой и говорит:       — Твой ход, Кас.       Ответная улыбка Кастиэля так же коварна, как и сам ублюдок.       — Ты уверен в этом?       Как будто это не очевидно.       Дин думает, что ему, наверное, следует разозлиться из-за этого вопроса. Но он не злится. Это нулевая точка. Ему просто нужно быть умнее в следующий раз.       И он будет.       Надеется, что будет.       Нет. Он точно будет умнее.       Демонстрируя свою сверхъестественную способность читать мысли Дина, Кастиэль спрашивает:       — Всё ещё думаешь, что можешь выиграть в этой игре?       — Не узнаю, если не сыграю, верно?       — Стоит ли так рисковать?       Дин ни секунды не медлит с ответом.       — До сих пор стоило.

***

      Вот и всё.       Дин едет на переднем пассажирском сиденье Импалы со своими мирскими пожитками на заднем. Или, точнее, с пожитками, которые стоили того, чтобы их забрать. И в любом случае не то чтобы у Каса нет денег, чтобы купить ему большие, лучшие версии того, что он хочет или в чём нуждается.       Так что, держа это в уме, Дин уехал почти налегке. В его спортивной сумке, поверх кое-какой одежды и серого халата, лежит его пистолет, фотография Сэмми с выпускного и диск с «Ужасным доктором Файбсом».       Да. Только самое важное.       И последняя вещь, которую он взял во время их последней остановки, к большому удовольствию Каса. Технически, она не принадлежала Дину, но теперь принадлежит.       Дин велел Касу не глушить двигатель, пока он сбегает внутрь, чтобы подать заявление об увольнении. Бэла сидела за стойкой, обслуживая мать с её маленькой дочерью. Дин остановился и вытащил ключи из кармана, быстро работая пальцами, чтобы снять библиотечные с кольца. Швырнул их на стол с улыбкой и словами: «Спасибо за всё, Бэла», — даже без сарказма, — прежде чем броситься наверх по изогнутой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.       Пробегая мимо тележек и полок, Дин улыбался и кивал посетителям, пока не добрался до самого конца зала. Присев на корточки, он нашел то, что искал.       Теперь у него на коленях лежит экземпляр «Взгляни на дом свой, ангел».       Почему-то это кажется важным. Как будто было бы странно уехать без него.       Дин много переезжал в попытке убежать от голосов в своей голове. В попытке перехитрить дурные сны, которые мучили его по ночам, и воспоминания, которые очерняли его дни.       Это первый раз, когда он уезжает откуда-то, но не сбегает.       По крайней мере, не сбегает прочь.       Нет, скорее навстречу чему-то.       Внезапная мысль возникает в голове Дина. Вопрос, который он даже не думал задавать.       — Эй, Кас?       — Да, Дин?       — На какой странице лежал конверт?       Наступает короткая пауза, когда Кас, по-видимому, пытается понять, о чём на самом деле спрашивает Дин. И когда он отвечает, его голос звучит как довольный рокот:       — Сто пятьдесят семь.       Дин открывает книгу на коленях, листает страницы, пока не доходит до 157.       Там, подчёркнутый карандашом — потому что Кастиэль никогда бы не испортил совершенно хорошую книгу — короткий отрывок, который по просьбе Каса он читает вслух:       — Я, думал он, часть всего, чего я коснулся и что коснулось меня, — того, что, не имея для меня существования, кроме полученного от меня же, стало не тем, чем было, приобщившись тому, чем я был тогда, а теперь вновь изменилось, сливаясь с тем, чем я являюсь теперь, а это, в свою очередь — завершение того, чем я постепенно становился. Почему здесь? Почему там? Почему теперь? Почему тогда?