Мелодия

      То, как Сычжуй играет на гуцине, — это смотреть и не отводить глаз. Это изящество в каждом движении, чистота каждой ноты, почти идеальная умиротворяющая мелодия. «Почти» потому лишь, что нет предела совершенству, потому что семнадцатилетний юноша, хоть и один из самых способных младших адептов, достичь его может не сразу — ещё нужно поднабраться опыта, и уже потом, со временем... Всё обязательно придёт.       Для Цзинъи же, уже не первый раз наблюдающего за упражнениями Сычжуя в игре на гуцине, это всё ещё уму непостижимый уровень. Сколько бы сам он ни старался, у него так не получается — он всегда промахивается с темпом, ускоряя мелодию, всё получается слишком отрывисто и рвано, а о пресловутом изяществе и речи не идёт, разве что иногда, когда от учителя Ланя послышится третье за занятие замечание, не сулящие ничего, кроме переписывания правил. Наверное, характер виноват — как в ордене ни прививают размеренность и спокойствие, Цзинъи усвоить эти уроки никак не удаётся. Поэтому он просто иногда смотрит за Сычжуем и молча восхищается разворачивающейся перед ним картиной.       — Как у тебя это получается? — спрашивает Цзинъи, когда последние ноты повисают в воздухе.       Он стоит в дверях уже давно, просто ждал окончания мелодии, но Сычжуй всё равно дёргается от звука его голоса и машинально накрывает струны гуциня рукой, совсем заглушая слабые отзвуки. И даже в растерянности выходит это неизменно изящно.       — Цзинъи? — когда он поворачивается, на лице Сычжуя такое выражение, словно его застали за нарушением правил, хотя на деле стремление к совершенствованию только поощряется. Разве что мелодия, которая совсем не походила на те, что изучаются на занятиях, могла смутить. — Что ты имеешь в виду?       — Даже не знаю, как объяснить, — Цзинъи подходит ближе и садится напротив, нарочно игнорируя удивление в голосе Сычжуя, явно не ждавшего здесь чьего-то появления сегодня. — У тебя получается... Очень проникновенно и... правильно, что ли? Прямо как... Как у Ханьгуан-цзюня!       — Т-ты что! — щёки Сычжуя в одно мгновение приобретают пунцовый оттенок, а сам он чуть не подскакивает на месте от такого заявления. — Нас никак нельзя сравнивать. Мастерство Ханьгуан-цзюня... Мне до него ещё очень далеко.       — Если тебе далеко, то кому вообще близко? — Цзинъи широко улыбается и опирается локтями на столик, где стоит гуцинь, — так просто удобнее. Удобнее наблюдать, как Сычжуй вновь смущается и плавно отводит взгляд.       — Ты тоже хорошо играешь.       — Ага... Если не брать в учёт гору замечаний — вполне прилично.       — Если тебе не нравится твой уровень, значит надо больше упражняться. Немного усидчивости и упорства, и...       — Ай-ай, перестань! — Цзинъи шутливо, совсем по-детски накрывает уши руками и мотает головой, словно отгоняя надоедливую муху. — Не хватало мне ещё в свободный от занятий день слушать маленькую копию учителя Ланя!       — Цзинъи, нельзя...       — Неуважительно относиться к старшим, помню. Но я сейчас не про уважение. Просто, когда дело касается совершенствования, ваш с ним словарный запас до удивления одинаков.       — Я ведь как лучше хочу, — Сычжуй никогда всерьёз не обижается, но сейчас Цзинъи почему-то кажется, что в глазах напротив он видит именно это выражение. — Ты ведь очень способный на самом деле. Просто не хочешь прикладывать больше усилий.       — Я прикладываю усилия, но учителю Ланю всё равно в большинстве случаев не нравится результат, — Цзинъи тяжело вздыхает и снова садится ровно, тут же скрещивая руки на груди. Он и не думал, что Сычжуй вдруг решит перевести разговор в подобное русло. — Я не понимаю. Столько лет заниматься с гуцинем, а в результате каждый раз умудряться что-то делать не так... Может, ты мне совет какой дашь, а?       — Совет?       Сычжуй задумчиво хмурится, едва-едва сводя тонкие брови к переносице — даже морщинка между ними пролечь не успевает — и подносит тонкие пальцы подбородку. Он, кажется, сам этого не замечает, такое выражение лица скорее привычка, и Цзинъи может с уверенностью это подтвердить. Сколько занятий, сколько совместных наказаний, сколько ночных охот они провели вместе. И каждый раз на лице Сычжуя появляется эта серьёзная сосредоточенность. А Цзинъи почему-то очень нравится эта эмоция. Впрочем, как любая эмоция, отражающаяся на утончённом лице Сычжуя.       — Нет, так сходу не могу, — Сычжуй неопределённо мотает головой и убирает руку от острого подбородка. Его внимательный взгляд же сразу устремляется на Цзинъи. — Понимаешь... Здесь нет какой-то закономерности. Мелодию надо просто... Пропустить через себя, прочувствовать. Просто расслабиться и играть на интуитивном уровне, так, как кажется правильным тебе. И тогда получится. У меня всегда получается, — тут он делает паузу, а затем вдруг резко встаёт на ноги и указывает на место перед гуцинем. — Садись. Попробуй сыграть что-нибудь, на примере будет лучше.       Цзинъи хочет удивиться и поспорить — он, вообще-то, собирался сегодняшний день провести без каких-либо тренировок — но, глядя в участливые глаза Сычжуя, мгновенно забывает все слова. Ну конечно, это ведь Лань Юань. Он хочет помочь всегда и всем, и так глупо было думать, что простым советом в этот раз обойдётся. Но Цзинъи не против, совсем нет. Поэтому покорно встаёт и садится напротив гуциня.       — Есть разница, что играть? — лишь когда руки повисают над струнами, он понимает, что совсем не знает, что делать. Нет, он, конечно, помнит все мелодии — если бы он не выучил, сейчас бы не здесь сидел, а переписывал правила как минимум в тысячный раз — но сейчас в памяти отчего-то совсем пустой лист.       — Абсолютно никакой. Но лучше будет, если попробуешь то, с чем обычно возникают проблемы.       То, с чем обычно возникают проблемы? О, это значительно упрощает ситуацию, конечно! Выбирать теперь приходится всего из пары десятков мелодий ордена, вместо сотен. Да, совсем несложно. Совсем...       — Тогда «Покой», — эта мелодия приходит в голову первой, поэтому за неё Цзинъи и решает зацепиться. Если вспомнить, сколько раз учитель Лань ругал его за спешку именно здесь, то и в самом деле можно подумать, что эта мелодия у него получается хуже. О чём он не забывает напомнить и Сычжую, почему-то не спешащему отходить в сторону: — Только... Если будет плохо — говори сразу, не жди, ладно?       — Я всё же думаю, что настолько плохо не будет, — он улыбается так искренне, что Цзинъи почти готов заразиться этой верой в свою небезнадёжность. А затем Сычжуй опускается рядом, и с его стороны вдруг доносится лёгкий аромат благовоний. Цзинъи кажется, что у него сейчас закружится голова. — Но, если ты так хочешь, я остановлю.       Цзинъи заторможено кивает и переводит взгляд на повисшие над инструментом руки. Опускать их на струны почему-то страшно. Не то чтобы он боится играть на людях — если так, то какой толк вообще изучать мелодии ордена? Но вся ситуация в целом выбивает из колеи. Он не собирался садиться за гуцинь сегодня, а вопрос с самого начала был лишь предлогом для продолжения разговора и объяснением своего совершенно беззастенчивого наблюдения. И уж точно Цзинъи не собирался оказываться так близко к Сычжую — дистанция едва больше одного бу между людьми вообще разрешена правилами? — а сейчас всё вместе это заставляло судорожно вспоминать все известные дыхательные упражнения, чтобы не задохнуться. Кажется, последнее даже помогает — Цзинъи удаётся успокоиться достаточно, чтобы наконец заставить себя коснуться струн.       Начинает он как нельзя лучше. Аккуратно опускает руки на струны и изо всех сил старается не спешить, играть мягко и нежно, пропуская каждый звук через себя, как учит учитель Лань, как говорит Сычжуй. У последнего, кажется, объяснить выходит даже лучше — Цзинъи почти понимает, что значит «прожить» мелодию, и пытается играть интуитивно, а не по нотам. В какой-то момент он совсем забывается, уходит с головой в игру, и, кажется, именно тогда всё идёт наперекосяк. Пальцы начинают двигаться резче, привычнее, струны дёргаются сильнее нужного, вибрируют яростнее. Когда до ушей Цзинъи доносится отрывистая и энергичная, слишком активная для «Покоя» мелодия, ему хочется улыбнуться, ведь ему так нравится то, что получается. А потом осознание того, что это совсем не то, что должно получиться, вдруг ударяет по голове, и он резко отдёргивает руки от инструмента. Ну вот... Снова.       — Зачем ты остановился? — брови Сычжуя чуть сведены к переносице, словно результатом их эксперимента он недоволен. Цзинъи так и решает, ведь не успевает заметить, что выражение это появилось на лице Сычжуя лишь когда он убрал руки от инструмента, а не когда мелодия отклонилась от привычного курса.       — Я же говорил, у меня не получается, — Цзинъи закрывает лицо руками, а самому ему так хочется кричать от отчаяния. Ну сколько можно, неужели у него никогда не выйдет? Он ведь прислушался, играл так, как чувствуется… Не может, просто не может быть, чтобы совет Сычжуя был неверным. — Это разве «Покой»? Да под это даже расслабиться нельзя! А я даже не знаю, как это исправить. Точнее, знаю... Но не могу.       — С чего ты взял, что надо что-то исправлять? — Цзинъи после этой фразы вскидывает голову и смотрит в серые, удивительно ясные глаза, пытаясь понять происходящее. Кажется, что ему это послышалось. Не могло не послышаться! Как же можно не исправлять, если он совсем неправильно играет?       — У каждого свой подход к исполнению, поэтому нет ничего страшного в том, что твоя игра отличается от моей или игры учителя Ланя, — спокойно и размеренно продолжает Сычжуй. — Возможно, тебе просто следует сделать упор на мелодии... атакующего характера. Там нужна скорость. И точность. А у тебя с этим очень даже ладится.       Цзинъи слушает и не верит своим ушам и глазам. Сычжуй не просто даёт совет — он по-настоящему вживается в роль учителя, вот только… Что-то мешает воспринимать его как наставника. Не возраст, не многолетняя дружба, не неформальная обстановка… Скорее это мягкая улыбка и удивительная податливость голоса и слов, которые так несвойственны учителю, но кажутся такими привычными для этого юноши. А ему это иррационально нравится.       — Нет, — тяжело выдыхает Цзинъи после долгой паузы. Сычжуй, погрузившийся в объяснение, поднимает на него озадаченный взгляд. — Вы с ним всё же не похожи. Учитель Лань никогда бы такого не сказал. Он считает, что все должны уметь всё и уметь в идеале. То есть согласно всем правилам.       — Я с ним полностью согласен, — Сычжуй пожимает плечами, и Цзинъи снова кажется, что он видит в нём черты старших, держащихся за правила ордена как за единственно важную вещь. Однако чувство это обманчиво, и уже следующая фраза окончательно добивает его: — Но иногда бывают случаи, когда нарушение правил может только улучшить результат. В твоём случае, например... Цзинъи? Что случилось?       — Что ты только что сказал? — Цзинъи напрочь игнорирует вопрос. Широко раскрытые в удивлении глаза ясно говорят, что он его даже не услышал.       — Я сказал, что иногда бывают случаи, когда нарушение правил может улучшить результат, — терпеливо повторяет Сычжуй, хотя на сидящего напротив смотрит с беспокойством. — Ты думаешь, как была придумана Техника смертельных струн? Судя по словам учителя Ланя, она не очень-то соответствует правилам ордена. И тем не менее, является одной из сильнейших техник ордена. Так и здесь: если у тебя в упор не получаются «Покой», зачем тратить на него время? Ты можешь в совершенстве освоить другие мелодии и это будет лучше, чем знать всё, но на достаточно простом уровне.       — Поверить не могу! — когда до Цзинъи наконец доходит, ему стоит больших трудов не засмеяться в голос. У него даже почти получается: только дёргающиеся плечи могут выдать настрой. — Если бы здесь был учитель Лань, у него бы точно сердце прихватило из-за таких заявлений с твоей стороны. Подумать только — один из лучших младших адептов, и говорит, что правила можно нарушать! Что об остальных говорить тогда?       — Цзинъи! — голос Сычжуя срывается на громкое восклицание, но от этого становится только веселее. Наблюдать, как краска медленно заливает его щёки — бесценное удовольствие. — Не переворачивай мои слова с ног на голову. Такие случаи — одно большое исключение. Это не означает, что ты можешь не соблюдать комендантский час, или распивать алкоголь, или…       — Да я же шучу, не воспринимай так близко к сердцу, — Цзинъи всё же не выдерживает и начинает громко — насколько это позволительно в Облачных Глубинах, конечно — смеяться. Сычжуй на это лишь отводит взгляд и снова хмурится. Обижается? Нет, Лань Юань слишком благонравен, чтобы обижаться на такие мелочи. Скорее просто борется с желанием указать на то, что смеяться без видимой на то причины — против правил.       — Ну всё, перестань, не дуйся, — Цзинъи наконец успокаивается, хотя задорная улыбка всё ещё не сходит с губ, и подбадривающе кладёт свою руку поверх ладони Сычжуя. Последний сначала дёргается, но руки не отнимает. Цзинъи на это улыбается ещё шире. — Я понял, что ты имел в виду, и обязательно прислушаюсь к совету. Лучше скажи, — он вдруг понижает голос до шёпота и заговорщицки произносит: — Когда я вошёл, ты что-то играл. Что-то новое, я раньше не слышал. Что это за мелодия?       — А это... — щёки Сычжуя, едва успевшие приобрести нормальный оттенок, снова розовеют. — Если я расскажу, ты будешь смеяться.       — Не буду, — Цзинъи мотает головой даже слишком усердно и убеждённо. — Ты же знаешь, смеяться над товарищами запрещено.       — Можно подумать, тебя часто это правило останавливает, — тон, с которым это произносится, не несёт в себе цели обидеть. И Цзинъи не обижается. Только для вида скрещивает руки на груди, серьёзнее некуда произнося:       — Ты слишком плохого мнения обо мне, если думаешь, что я смеюсь над тобой, — и для пущей убедительности церемонно поднимает руку и обещает: — Я не буду смеяться, честно. Не только из-за правила.       — Похоже, придётся тебе поверить, — Сычжуй мягко улыбается и переводит взгляд на гуцинь. О чём-то недолго размышляет, а потом начинает говорить: — Эта мелодия... Она мне приснилась. То есть как... Я плохо помню этот сон. Я там всё пытался что-то сыграть, но мелодия мне ни в какую не давались. Всю ночь на неё потратил, так и не исполнил и пары тактов без запинки. Когда проснулся — первым делом сел за гуцинь. Я не ждал никаких результатов, но... всё вышло как-то само собой. Забавно, ведь я даже нот не знаю. Я просто… Просто играю и всё тут. Глупость, да?       — Нет. Ты ведь сам говоришь, что играть нужно интуитивно. Вот у тебя и получается даже без знания нот, — Цзинъи долго не думает и отпускает руку Сычжуя, тут же отодвигаясь чуть в сторону, давая ему сесть прямо напротив инструмента. — Кстати об этом… Можешь ещё раз сыграть? Я слышал от силы половину, но мне кажется, что это очень красивая мелодия. Хочу потом тоже попробовать её повторить.       «Хочу просто ещё немного посмотреть на тебя», — добавляет он мысленно, когда взгляд его снова цепляется за правильные черты лица, уже не первый раз за последние несколько минут вытянувшиеся в удивлении. Цзинъи на это коротко усмехается. Да, да, ему просто хочется получить лишнюю возможность свободно посидеть рядом с ним, не думая том, что скажет учитель Лань по поводу его беззастенчивого разглядывания товарища.       Сычжуй ничего не отвечает, но кивает и молча садится за гуцинь. На то, чтобы собраться, у него уходит гораздо меньше времени, чем у Цзинъи. Он не успевает и пары раз моргнуть, как струны снова начинают вибрировать под длинными изящными пальцами.       Мелодия, отражающаяся от стен, — лёгкая, словно призрачная, неосязаемая… Нежная, словно и в самом деле соткана из снов, она заставляет забыть обо всём. И если раньше хотя бы попытка сосредоточиться и запомнить каждую ноту, чтобы потом обязательно её повторить, казалась возможной, теперь Цзинъи окончательно сдаётся. Сдаётся и заворожённо смотрит за ровной спиной, точёным профилем и умело дёргающими струны пальцами.       Пожалуй, ради этой картины он готов терпеть тысячи правил.