Мэднесс

      На крыше они остались одни.       Джеки увёл зевающую Мисти, когда на горизонте занимался рассвет. Она уже вовсю дремала, уложив голову Джеки на плечо, и даже громкие разговоры и смех Ви не приводили её в состояние бодрости. — Пойдём, querida, — сказал Джеки и повёл Мисти вниз по лестничному пролёту, поддерживая за талию. Стук её каблуков глухо отскакивал от каждой бетонной ступени.       Виктору не хотелось уходить. Ему хотелось сидеть на крыше до скончания времён, пока на Найт-Сити с неба не упадёт метеорит, и не наступит конец всего, о котором так много и часто вещают уличные проповедники.       Хоть Ви и просила обойтись без подарков, они с Джеки раздобыли ящик настоящего белого сухого вина, не синтетического, а того самого, старого, французского. Бордоский Сотерн стоил как пара “Клинков Богомола” и полторы “Кироси” в довесок.       Большинство оттенков в вине разобрала Мисти. Она мечтательно зажмурилась, когда сделала глоток, но Виктор подозревал, что скорее всего Мисти узнала запахи. Ви сказала, что вино на вкус как карамель с мятой. И с этой секунды он только и думал, что теперь у губ Ви такой же вкус, у её языка, у её шеи, потому что Ви прыснула от какой-то шутки Джеки и пролила половину бокала на себя.       Сам он выпил своё вино, не чувствуя никаких нюансов и оттенков. — Не хочу уходить. Город никогда не спит, и я не буду спать. Вик, ты тоже не спи. Будем сидеть на этой крыше, пока ветер не сдует нас до самой Пасифики! Вик! — она повернулась к нему, раскрасневшаяся, со сверкающими глазами, и Виктор в очередной раз спросил сам себя, как вообще выносит красоту Ви весь остальной окружающий мир. — Вик, я счастлива. Сегодня мой второй день рождения, и я счастлива, как никогда.       Сколько под ними этажей, двадцать, двадцать пять? Но там никого, и на улицах тоже, только, может, сверху есть сущность — Бог или Первопричина, или что угодно, но Ви не могла просто так, без умысла появиться в жизни Виктора. — Я рад за тебя, малютка, — искренне сказал он. — Приятно видеть тебя счастливой.       И это тоже правда. Он рад видеть, как Ви смеётся, как бежит с Джеки наперегонки на крышу, поднимая чудовищный грохот, как притопывает ногой в такт музыке из хриплого динамика где-то парой этажей ниже, как развеваются на ветру её волосы. Он занял позицию наблюдателя на крышке вентиляционной шахты, свесив ноги по краям, и Ви перед ним, как на ладони, и она знает, что он смотрит и как он смотрит, и немного рисуется, но Виктору это тоже нравится.       Потому что это похоже на хитрую игру. Они каждый день кружат вокруг друг друга, перебрасываются двусмысленными фразами, но не трогают руками, не прикасаются, если не считать спарринга и операций, когда Виктор совершенствует её тело. Это не считается, потому что вперёд выступают их социальные роли.       Но тут, на крыше, нет ничего лишнего. Есть только любовь и белое сухое вино. — Ждёшь чего-то? — поддразнила его Ви.       Виктор понял, что слишком пристально на неё смотрит. Это не смогли скрыть даже тёмные очки. — Да, знаешь ли… Когда ты уже начнёшь танцевать, малютка?       Он думал, что шутка поможет выпутаться и избавит от небольшой неловкости, но в этот раз чаша весов склонилась в другую сторону. Ви посмотрела на него из-под ресниц, и у Виктора остановилось дыхание.       А потом она взяла одну из початых бутылок вина. И начала танцевать.       Рассвет делал её голые руки розовыми, почти как те пудровые сыпучие специи, которые Виктор иногда видел в “Эзотерике”.       И танцующая Ви в кожаных брюках и белой безразмерной майке была самым горячим зрелищем, что он мог вспомнить. Виктор смотрел, как плавно движутся её бёдра. Как ладони по очереди гладят живот. Как Ви, с совершенно дьявольским взглядом, подносит к губам бутылку и сжимает острые зубы на пробке, как вытаскивает её с глухим “чпок” и из длинного зелёного горлышка в алый рот льётся вино.       Он забыл о своём собственном бокале. Во рту пересохло. Виктор не мог отвести глаз, будто его загипнотизировал своими жестами проповедник.       Ви снова на него посмотрела, но теперь в её глазах не различить было огня, только бархатную черноту огромных зрачков. — Иди сюда, Вик. — Я не танцую, — удаётся сказать ему. — Я покажу, как. Иди сюда.       Конечно, он идёт. Он пойдёт за ней куда угодно, понимает вдруг Виктор, хотя бы для того, чтобы видеть, как она танцует на фоне лучей просыпающегося солнца.       Ви надоело ждать, и она потянула его за руку, заставляя встать и подойти ближе к краю крыши. Она выхватила из ящика новую бутылку, кинула вино Виктору, и тот едва успел его поймать на лету. — Открой. У тебя лучше получается.       Пока он возился со штопором, Ви выправляет края его хлопковой рубашки из-за пояса, расстёгивает мелкие пуговицы. Когда Виктор вытащил пробку, Ви потянула рубашку вниз, неловко стряхнула с рук. Тут на крыше не слишком чисто, но про эту мелочь Виктор сразу забыл, когда почувствовал жар разогретого тела.       Ви помогала ему поднести бутылку к губам, и Виктор стал пить. Зажмурившись. Потому что Ви смотрела на него так, что пламя внутри начинало реветь и обжигать сердце. Потому что ему хотелось впитать в себя её вкус, вкус карамели с оттенком мяты.       Вино проливается мимо, заливает грудь, впитывается в ткань белой майки. Ви добилась, чего хотела. Её рука на его бёдре задаёт медленный темп, и если бы Виктор посмотрел вниз, то увидел бы, что расстояние между их телами сократилось до считанных сантиметров.       Но он смотрит только на Ви, только на её мокрый жадный рот. Ему интересно, смотрит ли она в ответ на отражение в его очках или может разглядеть безнадёжное желание сквозь чёрное, запотевшее от дыхания стекло. — Хорошо получается, — прошептала Ви.       Виктор краем сознания понимает, что они почти не двигаются с места. Ленивые покачивания больше напоминали транс.       Ви снова поднесла бутылку ко рту, но на сей раз недостаточно близко. Майка пропитывается в считанные мгновения, прилипает к коже. Запах сводит Виктора с ума. — Я хочу её снять. — Да, да, да… — звенит в его голове нетерпеливый голос Ви.       Кажется, бутылка из его руки выскользнула и упала вниз. Кажется, бьётся стекло. Но он услышал только хриплый стон, когда поймал языком каплю вина в яремной впадине.