𝚜𝚌𝚎𝚗𝚝 𝚘𝚏 𝚕𝚘𝚟𝚎.

***

      — прекрати!       Диме приходится раздирать горло, пока сердце рвёт досада. он кричит, словно в пустоту, стараясь докричаться до чего-нибудь, что поможет и спасёт, что унесёт его отсюда далеко-далеко, лишь бы побыть наедине с собой хотя бы пять минут. ему бы хватило этого времени, что бы проплакаться, вытереть слёзы, выдохнуть, успокоиться и хоть как-то приготовиться к чему угодно. замолкая, он чувствует, что у него уже влажные щёки.       — пожалуйста, прекрати…       теперь его голос звучит жалобнее и тише. он сдаётся, опускает руку, сам прекращает сопротивляться и расслабляется. его тут же отпускает, но истерику не отменишь, не вернёшь. она набрасывается со спины, перекрывая горло так, что слёзы брызжут.       хочется кричать от удушающей паники, что сковывает тело, но получается лишь беззвучно трястись, склонив головку к груди.       — ей, да чего ты? это же простая машинка…       Диме восемь.       он был в детдоме с шести лет.       его усыновили через два года.       он второй ребёнок в чете Гречкиных.       старший ребёнок — Кирилл — сущий монстр.       — это не простая машинка… — у мальчишки из горла вырывается хрип и еле разборчивые слова. — это подарок моей мамы…       он плачет, смирившись, что его машинка теперь навсегда останется у Кирилла. он не ни за что не поверит, что эта самая лучшая красная машинка ещё когда-нибудь окажется у него. в голове утвердилось одно — Кирилл забрал машинку. её не вернуть.       — твоя мама — Лиза. а та, кто отдала тебя в детдом, тебе не мама.       прибегают слуги уже тогда, когда Кирилл прячется в другой комнате, а Дима утирает глаза, пытаясь успокоится и больше не плакать. на ручке след от крепко хвата старшего брата не дававшего ему забрать игрушку. на все вопрос он молчит, за два года в детдоме выучив, что молчать — себе лучше. не смолчишь — прослышь ябедой — потом сильнее изобьют.       он отдельно от Кирилла ужинает, раньше идёт чистить зубы, раньше ложиться спать, только уже в кровати позволяя себе разрыдаться в подушку, прикусывая её край и сдерживая все звуки в горле.       тогда он не ответил, что мама не сдавала его в детдом. тогда он предпочёл промолчать. его мама умерла. и машинка — последний её подарок. кажется, это не секрет, потому что приёмные родители точно владеют этой информацией, но Диме кажется, что лучше хранить это тайной у себя в душе, сохраняя последний образ матери очень близко к себе, чтобы не растерять остатки таких драгоценных воспоминаний.       отца он вообще не помнит. тот ушёл, когда мальчику было три. от него всегда пахло мамиными котлетами, а потом, почему-то, стало пахнуть чем-то противным и кислым, из-за чего идти к нему на колени совершенно не хотелось.       отец был, вроде, добрым. таскал конфеты, водил в парк, крепкими руками подбрасывал, играясь и с огоньком в глазах наблюдая за смеющимся сыном. мама была лучшим человеком в мире: помогала делать поделки, ходила на утренники, готовила лучшие макароны с сахаром и компот из вишни; у неё были тёплые руки, нежные объятия и вечно витавший вокруг неё запах персикового крема для рук.       у Лизы были холодные руки, она никогда не сажала его к себе на колени, довольствуясь лишь быстрыми, прохладными объятиями и сдержанными улыбками каждое утро за столом. Дима не может всё ещё принять, что теперь его мама — холодная и ужасно чопорная леди.       Всеволода же он практически не видит, так что ничего для него серьёзно не изменилось.       Кирилл же доставучий. он был единственным ребёнком десять лет. целых десять лет, его баловали! он был один, мог делать всё, что вздумается, могу устраивать скандалы, лишь бы получить то, что желает. он избалованный неженка с не задетым чувством собственного восхищения. да, пару раз в месяц отец грозится отдать его в интернат, чтобы его там воспитали как надо, но Лиза тут же устраивает истерику, чуть ли не в ноги мужу падает и молится, чтобы он не забирал её единственное чадо.       — тогда роди себе ещё одного ущербного, чтобы отпустить оболтуса Кирилла на все стороны.       рожать она была не намерена — слишком сильно повлияет на её фигуру. да в её-то возрасте! пускай в тридцать пять и в первый раз рожали. ребёнок из детдома — хороший вариант. но Дима семью ни скрепил, ни разрушил, ни отлучил Кирилла от материнской сиськи.       Дима чувствует, что он здесь явно лишний, он явно здесь никто, он явно здесь призрак. никому нет дела до него. он просто есть. да, Лиза делает вид, что заинтересована в своём втором сыне, велит Кириллу вести себя дружелюбно и делиться игрушками (хотя Гречкины могут такие же игрушки, как у Кирилла, купить не только Диме, а ещё и нескольким десяткам других детей); велит слугам наблюдать за мальчиками, помогать Диме освоиться — всем начхать на то, что же там с бедненьким Дубиным Дмитрием Евгеньевичем, только лишь бы с Гречкиным Кириллом Всеволодовичем было всё хорошо.       эта явная разница в статусах раздражает. и пугает.       в маленьком разуме сразу же истерика, что он ненужный и одинокий. брошенный и потерянный. и ничем такая жизнь не отличается от жизни в детском доме. хотя, в этой семье его хотя бы хорошо кормили и одевали, а в детском доме за это приходилось драться.       Дима засыпает со слезами на глазах и пропускает своего полуночного гостя, который возвращает ему на тумбочку красную машинку и в ночной тиши шепчет прости.

***

      — хватит!       Диме приходится сдавленно шипеть, чтобы не привлечь внимания слуг. это уже третий их конфликт, так что вот-вот и их накажут. ему приходится напрягаться, как может, стискивать зубы и тащить блокнот на себя — лишь бы только Кириллу не отдать. лишь бы только не отдать в чужие руки. ему страшно не за себя, а за клочок бумаги в толстом кожаном переплёте, который из банального любопытства и какой-то едкой зависти из его рук выхватывает брат.       — пожалуйста, хватит…       теперь его голос звучит чуть громче и жёстче. он не намерен сдаваться, но безумная волна безразличия захватывает тело, окутывает руки и почти разжимает пальцы. Дима в последнее мгновение перехватывает тяжёлую обложку посильнее и выхватывает её из рук Кирилла.       от того, как резко становится легче на душе, прикрываются глаза, а в тело в прямом смысле появляется безумная лёгкость, от которой хочется кружиться.       — ей, да чего ты? это же простой блокнот…       Диме шестнадцать.       он окончательно разочаровался в жизни.       он пытался сбежать пару раз.       он имеет экстерном законченное среднее образование.       его брат — Кирилл — идиот с еле вытянутым общим образованием.       от, естественно, глупого вопроса, Дима дёргается, волком смотрит из-под белой чёлки на Кирилла, а потом убегает. убегает в свою комнату — подальше от пытливых глаз брата, прячет в тумбочку на замок блокнот, а затем залазит под одеяло, выравнивает дыхание.       падая в спасительный сон, радуется, что всё закончилось.       вроде.       просыпается Дима от лёгкого шума тихой поступи по полу своей комнаты.       через несколько секунд он чувствует сбитое, но тёплое прикосновение к своим губам чего-то мягкого и нежного. через секунду прикосновение пропадает, а затем снова появляется, но теперь короче и быстрее.       только после того, как тёплое дыхание пропадает с его лица, Дима понимает, что это был поцелуй.       очень трепетный и нежный.       такой волнительный, для целующего, и первый, для поцелованного.       в шоке Дима распахивает глаза, как только дверь в его комнату закрывается с другой стороны. как только ручка тихо поднимается, человек за дверью очень громко выдыхает и бежит. это отчётливо слышно, как и безумный стук сердца в грудной клетке.       ни мама, ни папа. слуги отметаются, потому что они все обходят парня за три метра, считая выродком и лишним человеком в семье Гречкиных, которая прославлена чистотой крови. остаётся Кирилл.       после мысли о нём, сердце то замирает, то снова бьётся, как сумасшедшее, словно всё-таки сможет пробить грудную клетку. и страшно, и волнительно. Дима медленно проводит пальцами по губам — чуть влажные от гигиенической помады.       парень подрывается на кровати. сон теперь точно не придёт.       в голове мысли суетятся и копошатся. что же делать? идти к нему сейчас? утром? вечером? идти ли вообще? показывать вид, что он знает?       но главная мысль: хочется ещё.       может даже чуть дольше, может с раскрытыми губами и языком. может с рукой на затылке и плече. может на коленях у Кирилла, или лёжа.       на самом деле это не важно, когда есть сам факт того, что хочется. хочется так, что даже встаёт от мысли, что у Кирилла тёплые и нежные губы, покрытые гигиенической помадой.       следующим вечером это повторяется.       только в этот раз губы отдают мятной пастой и украденным из отцовских запасов коньяком.       Кирилл становится тихим, почти бесшумным и незаметным. его становится мало. его не хватает.       летние каникулы с каждым днём становятся всё нуднее и нуднее. делать ровным счётом нечего: документы поданы везде, где только можно (а если Дима не пройдёт никуда (в чём никто не уверен), то Всеволод проведёт с сыном спокойную информативную беседу и заплатит любому ВУЗу, на который укажет дрожащий худой пальчик), друзей у парня нет, все книжки, которые есть в семейной библиотеке прочитаны. всё, чего ждёт Дима — вечера.       теперь за час до сна он ничего не ест (особенно острого, кислого и солёного) за полчаса проглатывает три или четыре мятных конфеты, зубы чистит тщательно и всеми силами старается не вырубиться.       почти каждый день к нему приходит Кирилл.       иногда просто сидит, наблюдая, на полу, иногда на пару минут присаживается на кровать. почти всегда целует в губы, оставляя, бывает, даже смазанный влажный след языка. как-то раз он даже забрался на кровать сзади от Димы и приобнял его со спины. правда, в тот раз от него пахло алкоголем, и Дима сделал вывод, что такого больше не повториться (но дрочить на короткие поцелуи за ухом ему никто не запрещал).       всё нормально? ты тихий — Лиза задаёт вопрос Кириллу за завтраком, а тот лишь отмахивается, сбегая из дома на весь день. в тот вечер Дима не ждёт его у себя.       но Кирилл приходит около второго часа. Дима просыпается от его громких шагов.       — знал бы ты, как ты красив… видел бы ты меня своими глазами…       Кирилл шепчет пьяную белиберду. если бы не густая темнота ночи, то он бы даже смог увидеть румянец парня.       — я же просто хотел быть единственным. но теперь мне тоскливо без тебя.       в этот раз Дима отвечает на поцелуй. неумело, скомкано, спонтанно. приоткрывает рот, языком касается случайно чужой губы, привстаёт на постели. ему на затылок тут же ложиться горячая ладонь, притягивает ближе, и теперь поцелуй уже слишком нежный.       — давно ты знал?       — сразу.       — и?..       — мне тоже тоскливо. мог бы узнать, если бы прочёл тот блокнот.       Кирилл остаётся у Димы в постели, где они целовались и обнимались, испытывая многолетний тактильный голод, а после Кирилл обнимает Диму со спины, прижимая к своей тёплой груди.

***