𝚜𝚌𝚎𝚗𝚝 𝚘𝚏 𝚕𝚘𝚟𝚎.

***

      Дима ненавидит свою жизнь.       он одергивает свой около-клоунский, в силу профессии и сложной жизни, костюм, расправляя складки на брюках и примявшихся подолах куртки и направляется к выходу из трактира.       он всё равно туда вернётся, поэтому не расплачивается. там осталась его «работа», и все уверены, что без неё Дима не уйдёт никуда.       и он никуда не уходит — просто выходит подышать свежим воздухом, наблюдая, как густеют тучи на ночном небе, как резко дует холодным и солёным воздухом с моря, как становится особенно прохладно в его «клоунском» костюме, но он не спешит возвращаться в относительно жаркое помещение — он устал от бесконечно хмельных людей вокруг, от хмельного воздуха, от противного хмеля внутри, который разливается не горячей волной наслаждения, а горьким комком маслянистой кислоты по горлу, после чего хочется выблевать это обратно и больше никогда не пить эту гадость. но Дима пьёт, потому что пинта этого «алкоголя» стоит дешевле миски похлёбки, а после алкоголя есть не хочется — остаётся лишь противное послевкусие и ощущение отторжения любой еды.       начинается противный и холодный дождь. такие дожди не редкость в Редании, а особенно в это время года. будь Дима не простым попрошайкой, а кем-то с хорошей родословной или, хотя бы, хорошим образованием, он бы наверно смог сказать, как правильно называется эта смена погоды. но он лишь с сожалением медленно выдыхает, чувствуя, как вся одежда липнет к телу тяжёлым грузом. и возвращается в трактир.       Дима ненавидит себя.       его маленький угол, отведённый лично для него, совершенно не обогревается, но он и не жалуется. там относительно тепло, относительно спокойно, относительно удобно, даже спать временами удаётся больше пары часов, так что он просто стягивает с себя куртку, развешивает на спинке стула и остаётся сидеть в полупрозрачной от влаги рубашке. он понимает, что скорее всего из-за его внешнего вида могут принят за портовую шлюху, учитывая, что порт здесь и правда недалеко, но ему абсолютно безразлично на всех этих олухов кругом: будь он человеком, магом, краснолюдом, да хоть эльфом, хотя этих всех уже давно, кажись, поизловли, он готов врезать любому, кто будет лезть к нему в штаны, и даже не посмотрит, сколько ему предложат. хотя, если ему дадут сто крон, он может и подумает, но такое вряд ли случится, поэтому Дима даже и не рассчитывает на такую щедрость, отворачиваясь ко всем клиентам спиной и надеется высохнуть к следующему своему выходу.       он ненавидит сейчас себя за то, что вышел на улицу, потому что заболеть — отвратительная идея, просто верх идиотства, но тогда, под тяжёлыми тучами, которые ещё не успели разразиться мелкими, но сильными слезами, он чувствовал облегчение, даже пока в воздухе летало предгрозовое напряжение. в такие моменты из головы уходят мысли о бедности, о голоде, о сне, о ноющей спине, о покрасневших пальцах левой руки, о людях и нелюдях, о несчастной любви — остаётся лишь чувство полного спокойствия.       а ненависть к себе пропадает.       в благоговейные секунды дня, он любит сладкие вздохи свежего воздуха, любит свои отросшие волосы, свою лёгкую небритость, любит свою музыку, любит горящие глаза, внимание к своей персоне, любит прилипчивые мелодии. любит даже Реданию.       но эти секунды мелькнут в целом дне ненависти ко всему вокруг, к себе, к пьяницам, к хозяевам трактира, к собственным следам ногтей на ладонях, к своим тощим рёбрам, к стоптанным сапогам, с своей единственной тонкой рубашке. ненависти захлёстывает с силой после каждой пинты хмеля.       в любом случае, каждый день он позволяет себе наслаждаться секундами любви, и пока ветер несётся от моря, обволакивая своими холодными потоками под редкой солнечной теплотой, Дима позволяет себе шепнуть ветру такое приятное и любовное Белый волк…

***

      перебравшись из Блавикена в Оксенфурт, туда, где его ещё не называли шлюхой, но уже знали за прекрасные песни, Дима отдаётся музыке полностью. свою лютню он не меняет на новую и более искусную, когда получает, наконец, хорошие деньги за выступления в трактирах — не может расстаться с этим инструментом, который напоминает о многих драгоценных моментах его жизни.       почему-то, в Оксенфурте ему удаётся получать больше денег. ему вроде бы рады, даже слушают с учтивой внимательностью, кроме подачек от хозяев, Дима получает небольшие «чаевые» от клиентов, которые подпевают и вторят его песням уже через два часа после начала его концерта. возможно, это потому что в этом городе намного больше моряков, отдыхающих в перерывах между путешествиями, может потому, что Дима становится всё более и более популярным, но за его спиной все прислужницы в трактирах шепчутся, что готовы оглохнуть, лишь бы только его не слышать.       это уже даже и не обидно. он привык это слышать. он часто это слышал. он слышал это от одного единственного, кому были посвящены многие его песни. некоторые особенно впечатлительные дамочки вздыхали, ахали и охали, некоторые изображали припадки, когда слушали особенно проникновенные его песни об одной рыжеволосой ведьме, раздумывая, о ком мог лютнист писать такие проникновенные песни, кто же эта счастливица, про которую льётся песня? и им невдомёк, что эта и не молодая дева вовсе, что Дима терпеть эту ведьму не может, но раз когда-то написал про него песню, то можно и петь эту песню, раз запала народу в души.       он действительно терпеть его не может, потому что именно он украл у Димы его.       Белого волка.       и он ненавидит себя за слабость. за то, что позволил себе влюбиться, так бессовестно и быстро в мутанта, который убить может только одним взгляд, которого могут убить каждую грёбанную минуту, которому просто нельзя любить, потому что слабости ведьмаку иметь нельзя.       любовь — это слабость.       и Дима ненавидит себя за слабость.       это громкое и противное Лютик, которое он тоже ненавидит. внутри от этого всего кипит, но именно таким его запомнил народ, и Дима носит грёбанное прозвище, играя одну балладу за другой, собирая чеканные монеты, наслаждаясь многоголосой подпевкой и невычурным, но дополняющей его пение, игрой вторых партий. он меняет странный клоунский наряд на более странный, но более изысканный и приятный костюм. он перед всеми предстаёт шутом, но становится для себя человеком, которого хочется ненавидеть всё меньше.       он всё ещё ненавидит свою жизнь за шёпот за спиной, за едкие вопросы девчонок и дамочек постарше, за противные лапища мужиков на его заднице, за мерзкие взгляды, ненавидит спать на матрасе, изгрызанном мышами, пытаться не потратить все заработанные деньги сразу, чувствовать безграничную тоску от всех этих песен про мясника, словно она не сублимация, а ёбанная подкормка для чувств.       зато в новом костюме из кожи он не замерзает под сильным ветром и холодным дождём Оксенфурта.       — бард.       — ведьма.       Дима прощает Сергею всё, что угодно. и Дима понимает, что этот разговор он не вывезет без алкоголя.       он думает, раз рядом ведьма — сейчас придёт и ведьмак. где чудовища, там и они — охотники мутанты, которых с детства приучают к тому, что ничего, кроме золота, в этой жизни ты от других не получишь. но он сам только что вылез из канализации, одет, словно прячется, и Дима думает, что ему даже жалко Сергея; Дима думает, что раз Белый волк не с ней, то его и не будет. Дима думает, что он рад.       Дима думает, что уж лучше бы он пришёл с ведьмой, то ему стало бы хорошо.       Сергей ровно такой, каким Дима его запомнил: с длинными рыжими волосами, собранными сзади в аккуратный хвост, с проникновенными фиолетовыми глазами, которые светятся мягким светом при взгляде на Диму, с чётко очерченными розовыми губами, с нежно-певучим голосом. он такой, каких можно любить — зазывающий. он притягательный, он раскрепощённый, яркий, забавный, острый на язык.       Дима тоже раскрепощённый, яркий, забавный, острый на язык, а ещё он неловкий. он неловкий, а Сергей прекрасен в своём бесконечном изяществе. Белый волк явно стеснялся и стесняется Димы, он вечно шикал на него, Лютика, вечно пытался заткнуть, делал вид, что не замечает, фыркал, отталкивал, постоянно пытался избавиться от него. даже Сергей издевался над ним, оскорблял, насмехался, когда они ходили за драконом в горы. тогда, когда Белый волк оттолкнул его так сильно, что хотелось со скалы той же спрыгнуть, лишь бы этого отвратительно пожирающего чувства ненависти и досады не чувствовать. чтобы перестать думать об этом холодном и пробирающем до костей холоде голоса.       и поэтому Дима терзает себя сильными ветрами Редании, которые закаляют его. не дают бояться этого безумного холода. не дают снова пугаться.       он учиться жить с этим холодом.       он ненавидит себя за слабость и терзает.       он признаётся Сергею, что та песня была написана от разбитого сердца, и помогает ему и его новому другу — беглому Волкову.       забавно, неправда ли?

***

      Дима ненавидит свою жизнь.       ему приходится мириться со всеми возможными неудобствами этой жизни, не бриться неделями, не принимать душ месяцами, спать на чём Хаос пошлёт, есть раз в несколько дней, носить одно бельё долгое время, выслушивать поток грязи в свою сторону, топить прохудившуюся обувь в грязи по колено, убегать ото всех, от кого можно, воровать, терять лютню (точнее, наблюдать, как её разбивают), лишаться всего и сразу. он ненавидит свои откровения перед Сергеем из Венгерберга, которого покарал ёбанный хаос, трусость перед ужасно заросшим воином из Нильфгаарда Волковым, ложь и пафос, которые ему нужно выдавливать из себя. он думает, что ему, видимо, нужно потерпеть, чтобы потом, когда-нибудь, в далёком (и вряд ли ближайшем) будущем ему на голову свалиться что-то хорошее.       он помогает этим двоим, как Свиристель, пробраться на корабль. он понимает, что чувствует жалость к Сергею, но это чувство пропадает, как только его начинают пытать. он думает, что вот бы его кто-то так пожалел.       но жалость всё-таки чувство плохое, особенно если учитывать, что Сергей, кажется, солгал.       он ненавидит эту жизнь и себя за слабости.       распевая с мышками свои баллады, Дима не думает ни о чём. он просто отрывается под конец жизни. перед смертью не надышишься, поэтому он поёт, надрывая горло и выдыхая последний воздух из лёгких, чтобы потом не повадно было хвататься посиневшими губами за кусочки бесформенной жизни.       он ненавидит голос стража, ненавидит свои обречённо звучащие нотки, ненавидит Сергея, ненавидит людей за стенами их кутузок, ненавидит Нильвгаард и их «зачистку» эльфов, словно они мусор какой-то, ненавидит собачий холод на деревянном полу его собственной кутузки, ненавидит собирать зёрнышки пальцами, выковыривая их меж половиц. его раздражает абсолютно всё, включая комментарии сторожа, недовольные стоны соседей.       Дима мечтает снова выйти к морю, где швартуются корабли, вдохнуть полной грудью солёный воздух и пошатываться под сильными холодными ветрами, надеясь, что его унесёт с этого проклятого континента. куда-нибудь далеко, туда, где ему будет хорошо и будет нечего ненавидеть.       мечтать и мечтать можно вечно.       и иногда, если особо захотеть, мечты сбываются.       — …Игорь? — наверно, всё-таки жизнь проверяет его на прочность, раз дала такой шанс. видимо, она гоняла его ровно до этого момента. ровно до момента полного отчаяния, чтобы дать что-то хорошее. — да ну нахрен…       Белый волк, Игорь, мясник, он — обнимает Диму сильно и крепко притягивает к себе. кажется, что он тоже скучал.       — мне нужна твоя помощь…       и смотрит этим глазами-солнцами.       Диме нужны все силы, чтобы не поцеловать его.       но зато он попадает туда, где ненавидеть буквально нечего. Игорь сосредотачивает на себе всю ненависть Димы, и Дима не может его теперь ненавидеть. не тогда, когда его попросили о помощи.       возможно, потом он будет корить себя за слабость, но сейчас он обожает прохладный голос и глаза-солнца.

***