Оскверненные

Может быть, дело в том, как произносишь мое имя. Может быть, именно так ты играешь в свою игру, Но это даже хорошо, я никогда не знала таких, как ты. Но это даже хорошо, я не могла и мечтать о таком, как ты. И я слышала о любви, которая приходит раз в жизни. И я почти уверена, что ты та самая любовь для меня. Потому что я в поле одуванчиков Загадываю желание на каждом, чтобы ты стал моим, моим. Я вижу целую вечность в твоих глазах, Мне хорошо, когда я вижу твою улыбку, улыбку. Все время гадаю на одуванчиках. Молюсь Богу, чтобы однажды ты стал моим. Загадываю желание на одуванчиках все время, все время. Я думаю, что ты тот самый для меня, Потому что мне так трудно дышать, Когда ты смотришь на меня. Я чувствую себя живой и свободной как никогда, Когда ты смотришь на меня. Я счастлива как никогда. И я слышала о любви, которая приходит раз в жизни. И я почти уверена, что ты та самая любовь для меня. Ruth B. — Dandelions

Север, Ледяной Дворец За три месяца до действующих событий (3 марта, 1983) 20 декабря, 1982       За четыре полных года пребывания на Севере Римус Люпин, чья жизнь круто изменилась после окончания Хогвартса, вполне освоился на чужой земле. Не сразу, но он проникся традициями суровых северян, кои по сей день относились к нему с неозвученным опасением — словно бы не исключали возможность того, что он британский шпион, слишком близко к ним подобравшийся. Быть может, не окажи князь Преображенский должного уважения к приезду близкого друга старшей дочери, Римуса давно бы погнали прочь — палками и вилами, точно он прокаженный, принесший черную хворь на намоленные земли.       Мало-помалу Римус все-таки сумел добиться расположения и толики уважения, когда начал осознанно знакомиться с древними традициями, верой, культурой северян. Когда перестал елозить вилкой по тарелке, выискивая знакомые для себя кусочки пищи; когда более не кривился при виде кваса, а пил с мужчинами за столом наперегонки, рукавом льняной рубахи утирая пенные усы. Пусть к вере он никогда не был близок, несмотря на попытки матери подтолкнуть его к ликам Святых, молиться он стал чаще — в дубовой аллее, опоясывающей священный источник — озеро «Conventus duorum luminarum».       Римус любил магию в себе, чувство комфорта, когда прокручивал волшебную палочку меж пальцев, когда неосознанно обращался к магии, призывая к себе предметы, до которых рукой падать. Однако, дабы не отличаться от здешних жителей Севера, он два года назад принял решение отложить волшебную палочку в дальний ящик, чтобы не иметь соблазна вернуться к ней. Первые полгода было неимоверно сложно. Римусу думалось, что он самый настоящий сквиб, неспособный применить простейшее заклинание.       «— Дурачье. Древко вовсе не источник магии, а проводник твоей магии. Которая дана тебе, которая живет в твоей душе, в твоем теле и течет по твоим венам. Ежели ты можешь обращаться в волка, отчего не получается погасить свечи?» — с усмешкой на губах, скрытых белоснежной бородой, вопрошал Антонин Преображенский, по правде, наставляя несмышленого англичанина на путь истинный.       Ныне, по прошествии двух лет, пролетевших как один миг, Римус в полной мере примирился со своей волчьей природой, стал обращаться в волка по желанию, научившись контролировать разум зверя и его аппетиты. С магией было чуть тяжелее, однако успехи за ним числились. Пусть не на уровне великого князя «Ледяного Дворца», нативно управлявшего магией, но подвижки имел — причем весьма недурные, как отмечали многие, вхожие в дом князя Преображенского.       Что до Волков, сразу не принявших полукровку-англичанина в силу того, что он был далек от их законов и враждовал с волчьей сущностью, — пожалуй, Римусу удалось зарекомендовать себя с лучших сторон, сдружившись со всеми в стае. На это ушли годы, сотни превращений, стертые в кровь ноги и руки. Как бы тяжело ему ни было, и как бы ни билась в закромах разума мысль: «Может, к черту? Мне и так неплохо жилось», — он ни разу не опустил руки, не сдался. Первое время его поддерживали немногие, и лишь один-единственный человек верил в него с самого начала — вожак Волков, Драган Горский.       Римус был ему благодарен. За то, что он поверил в него, не побоялся взять под свое крыло, воспитав его как настоящего Волка. Рассказал, показал, заставил почувствовать, каково это — когда волчья кровь бежит по венам, снабжая организм адреналином, на котором он мог обежать Север за сутки, а то и за ночь.       — Ты куда собрался? — спросил Драган, опустив ладонь на плечо паренька.       Римус отнял голову от груди, заплывшим взглядом уставившись на хмурое лицо мужчины, глаза которого блестели чернотой аметиста. Высокий, крупный, с бугрящимися под золотистой кожей мышцами, он был похож на греческого бога, сошедшего с Олимпа, о коих Римус читал, будучи семилетним мальчишкой.       — На прогулку. С Катериной обусловился встретиться у озера.       Собравшись, Римус поднялся с поваленного дерева, накинул тулуп, подбитый лисьим мехом. Взъерошив волосы, он натянул на лоб меховую шапку и продел руки в рукавицы.       — К ночи ожидаю тебя. Не смей запаздывать, — Драган нахмурился, отчего на лбу его залегла складка.       — Я не подведу.       Кивнув, Римус откланялся.       Держа путь через лес к озеру, скрытому магическим куполом, поскольку с древних времен оно являлось святым источником, Римус шел уверенно, изредка поглядывая себе под ноги. На пути ему никто из местных не встретился. Впрочем, так было лучше, потому как это дало время подумать о прибывших Пожирателях Смерти.       В их первый визит Римус старательно избегал мужчин в черном. А завидев их, косо посматривал, завидуя тому, с каким радушием северяне встретили возвратившихся земляков. В честь их приезда был устроен пир, продлившийся около трех дней.       Игорь ел много, пил еще больше, а рот его, казалось, не закрывался, когда кто-нибудь заводил песню или начинал разговор. Влад, напротив, помалкивал трезвым, а как нос к бочонку пива подносил, принюхивался — так тут же языком начинал трещать похлеще бабок-перешептуний.       Один только Антонин Долохов вызывал вопросы. Всегда мрачный, молчаливый, привыкший слушать, а не болтать, он пытливым взглядом скользил по лицам женщин, мужчин и детей, пробирая ужасом до самых костей.       Римус всякий раз нервно вздрагивал, когда чувствовал на себе взгляд серых глаз — почти таких же светлых, как у Сириуса. К Пожирателям он не подступал, не заговаривал, держался в стороне. Пусть и поговаривали, будто за горестями в магической Великобритании был повинен Геллерт Грин-де-Вальд, — Римус сомневался.       Все же без повода о безвинных людях не пишут, перебрасывая на них чужие грехи, — так считал Римус. Катерина, пусть и не придерживалась его мнения, лишний раз не заговаривала о политической ситуации в Великобритании. С Римусом спорить было бесполезно — он требовал факты, официально задокументированные, а она ими не обладала.       Однако Римус не мог кривить душой, не мог испытывать ненависть к Пожирателям смерти в полном объеме, когда долгими часами собирался в скромной компании близких людей, в числе которых находилась Беллатрикс Блэк. Они сдружились, пусть и не сразу, пусть она и пыталась наказать его за нелестные словечки в адрес своего кузена.       Стоило им разговориться за кружкой крепкого кваса, как обоюдное недовольство друг другом постепенно сошло на нет, будто бы его и не было прежде. Беллатрикс оказалась во многом похожа на Сириуса, из-за чего на Римуса порой накатывала несусветная тоска. Чувствуя за собой вину, он не мог от нее отделаться, не мог смириться с тем, как глупо расстался с друзьями.       В тот год многое навалилось на Сириуса, отчего он дал слабину, а гибель братьев Пруэттов окончательно добила его. Римус порывался переговорить с другом, узнать, что сподвигло его встать на темный путь, да поддался эмоциям — и все пошло прахом. Эпоха дружбы Мародеров рухнула, сделавшись эхом, оставшимся в каменных стенах Хогвартса.       Римус пожалел о содеянном, когда ему минул двадцать второй год, да было поздно. Сириус не пожелал его слушать, на что имел полное право.       Пребывая в натужных размышлениях, Римус не заметил, как добрался до озера, у кромки которого на коленях сидела Катерина, сложив руки в молитвенном жесте. Каждый день она молилась с рассвета до полудня, моля Святых о милости на их скорый брак и на свое восшествие на трон, до которого осталось не так уж долго.              Пристроившись подле Катерины, Римус задумчивым взглядом скользил по морской глади, которой не коснулся лед. Местные поговаривали, будто этого не происходит от того, что озеро является святым источником. Каким бы порой недоверчивым Римус ни был, все же верил в байки. Ведь что, как не магия, могла противостоять силе природы?       — Не надеялась, что ты явишься, — шепнула Катерина, не размыкая глаз. — Ты заставил меня поволноваться. Третий день смурной ходишь, гостям не рад.       Римус покривил губы, пожалев, что в кармане тулупа не завалялось сигареты. Он бы многое отдал, чтобы закурить, наполнив легкие горечью табачного дыма, а затем выдохнуть его через нос, обжигая ноздри. Увы, северяне не одобряли дурных привычек, поэтому и алкоголь с табаком редко где можно было отыскать.       — Не рад. Доверия они не внушают, Пожиратели, как-никак.       Завершив молитву, Катерина перекрестилась с левого плеча на лоб, а со лба — на правое плечо. Шумно выдохнув, она склонила голову вбок, покосившись на Римуса. Как бы она сейчас ни злилась на него за то, что он остается верен предрассудкам, не могла не отметить, как он похорошел, возмужал, да бородкой обзавелся, из-за чего казался старше лет на десять.       — Перестань тянуть дракона за хвост — проигрышная битва. — Смягчившись, она совладала с тоном голоса и, обняв его за плечи, опустила голову на его спину, щекой коснувшись грубой ткани тулупа. — Север не прекратит поддерживать отношения с лордом Волан-де-Мортом только потому, что ты к нему предвзято относишься.       — Предвзято? — воскликнул Римус и, опустив плечи, не глядя, нащупал девичью ладонь. Узкую и холодную, как снежную ночь в разгар метели. — Кому, как не тебе, знать, насколько они опасны и бесчестны. Каких принципов придерживается их этот…       — Повелитель, — завершила она мягко. — Позволь напомнить, что совсем недавно, года не прошло, ты жаловался на «Ежедневный пророк». Говорил, что статьи их — брехня несусветная, не стоящая ни единого кната.       — Да? — деланно удивился он, не отнимая взгляда от горизонта.       В небесной синеве священных вод при желании можно было разглядеть рыб. Чешуя их ослепительная, лучившаяся многими оттенками благородных цветов, рябью играла на воде. Они приравнивались к священным существам, потому ловля их была все равно что грешным делом. Хотя Римус с огромным удовольствием закинул бы удочку в озеро и порыбачил с отцом.       Невольно вспомнив о родителях, которых он совсем недавно перевез на Север, Римус взгрустнул. Мать не первый месяц прозябала затворницей, почти не покидая деревянного домика, выделенного Люпинам с барского плеча Князя Преображенского. Отец, напротив, разъезжал по княжествам, оказывая медицинскую помощь разного толка, в особенности детям. Своего рода ученый, он не страшился драконов, холодных мертвецов, живущих в глубине гор и свирепых Волков.       По правде сказать, Лайелл Люпин сумел завоевать всеобщее уважение едва ли не в первый день своего приезда. И если некоторое время барьером служил язык — старославянский, то вскоре он заговорил на нем, как на родном. Он долго сетовал на неусидчивость сына, коему с трудом удавалось понимать, не то что говорить на чужом языке. И порывался изучить ремесло драконологов, отдающих команды драконам на древнем наречии. А знали его немногие — драконологи, да наездники драконов, реже старцы.       «— Мне непременно следует посетить горы. Уверен, князь одобрит мое путешествие. И знаете, компаньон мне не сильно надобен, я могу управиться своими силами. Катеринушка, ешь, наедайся…», — прошлым вечером заговорил Лайелл, повергнув в шок сына и супруга.       Римус с непомерным уважением относился к отцу, зачастую обращаясь к нему на «вы», отчего попросту не нашел в себе сил, чтобы воспротивиться его решению. Знал, что в горах опасно, что на дикого дракона нарваться можно, на снежных эльфов, холодных мертвецов, то бишь вампиров, и прочую нечисть. Беда в том, что отец его не послушает, разве что посмеется и, строго взглянув, словно бы пристыдив, ответит: «Не забывай мысли чужими замыслами, до которых у тебя смелости не хватит, не дорос».       Он знал всевозможные ответы отца на свои вопросы, не задавая их. Как и знал, что в его глазах он остается сопливым мальчишкой, обделавшимся при встрече с оборотнем Сивым.       — Да. Не поверю, что забыл. Не придуривайся.       — Если я обругал перо власти, это не значит, что я изменил свое мнение о тех, кого ты зовешь гостями.       Смежив веки, Римус прислушался к тому, как хрустит снег под лапами зайца, как поют птицы, не покидающие земли вечного холода. Он мог бы поклясться, что заслышал пение русалок, с которыми контактировать строго-настрого было запрещено — больно они хитрые, да жестокие в своих играх.       Удрученно простонавшая Катерина, точно взвыл ветер, нарушила его единение с природой.       — Поверить не могу, что связалась с упрямым гордецом! Ты неисправим.       Он усмехнулся, не подав виду, будто стенания Катерины его рассмешили.       — Не за это ли ты меня полюбила? Сердце свое отдала, когда я руки твоей просил?       Смолкнув, девушка прищурилась, словно бы осмыслив язвительную шутку, запропастившуюся в сказанных Римусом словах. Бывало, что ей становилось трудно понять, саркастичен он или шутлив. Из-за этого у них случались ссоры, потому что Катерина не любила оставаться в дураках, даже в глазах любимого мужчины, — зато мирились они сладко, что было весьма приятно.       Когда Римус, собравшись с духом, заявил, что не позволит Катерине ходить в девках, потому что не может примириться с тем фактом, что они друг другу приходятся близкими друзьями, как было принято на Севере, коли пара в брак не вступила, — она с дуру сболтнула: «Тогда ты должен жениться на мне, мелок». Он, надо признать, не растерялся. Встал на одно колено и протянул кольцо, которое прикупил в одной из первых поездок в Лондон.       Римус лепетал о силе своих чувств, коим он не находил покоя, когда рядом не было Катерины, — а она молчала. Глядела на него, точно на шута горохового, диву даваясь, когда он раскис, став говорить о любви. Скупой на нежные слова, Римус обычно обходился поцелуями, крепкими объятиями и боданием головы в ее плечо. Только он закончил, запыхавшись, как Катерина не сдержала смеха.       Минуту, показавшуюся долгим часом, Римус просидел неподвижно, не понимая причины веселья, захватившего Катерину. Тогда она откашлялась, пояснив, что не имеет права давать обещания стать его супругой, если их союз не одобрит ее отец, князь. Благо, Римус в самом деле имел в себе такие черты, как упрямство и настойчивость, благодаря чему добился у Антонина Преображенского права на то, чтобы претендовать на руку Катерины.       Для этого ему пришлось пройти магические обряды, доказав, что кровь его и помыслы чисты, что чувства сильны и верность будущей супруге непоколебима ни чужим телом, ни чужими замыслами. На все про все у него ушло ровно тринадцать дней. И тринадцать месяцев потребовалось на то, чтобы они с Катериной молились, свято угодные дела совершали, магические ритуалы проводили, питая друг друга и будущий брак силой магии — древних Святых.       Нельзя было лишь постель делить во время таинств и нечистыми помыслами бредить в ночи. Одна из важнейших традиций — оставаться непогрешимыми после омовения в святых источниках, далась Катерине и Римусу тяжело в равной степени. Ранее они и подумать не могли, как сильна страсть, витающая между ними искрами.       Ныне по счету шел последний из месяцев. Это значило, что на тринадцатый день января Римус и Катерина свяжут себя узами брака. Он станет ей верным мужем, взяв ее фамилию, потому как в княжестве «Ледяной Дворец» Преображенские — правящий род. Он не возражал, считая, что, отказавшись от своей фамилии, прошлой жизни платит малую цену за то, чтобы зваться мужем женщины, которую любит.       На удивление, отец благословил сына, хотя тот не особо-то нуждался в его одобрении, а вот мать не приняла его выбор. Хоуп Люпин, в отличие от супруга, полюбившего Катерину как дочь родную с первой встречи, не одобрила партию для единственного сына.       «— Она северянка! Ее народ — варвары! Их вера и традиция — грех!», — в сердцах кричала Хоуп, умываясь слезами, пролитыми из-за признания сына.       Римус, привыкший видеть мать извечно плачущей, унылой, отреагировал на очередной порыв ее эмоций холодно. Вовсе не так, как она рассчитывала, ведь раньше ей удавалось манипулировать сыном посредством слез.       Минуло около полугода прежде, чем Хоуп Люпин сдалась, решив, что уж лучше она смирится с невесткой-северянкой, нежели потеряет еще одного ребенка. Римус расцеловал руки матери, заверяя, что лучшего подарка она не могла ему преподнести. Он бы не солгал, сказав, что впервые стал свидетелем того, как отец возгордился им за то, что он сделал правильный выбор, полюбив княжну Катерину Преображенскую.       — Допустим, я. Допустим, отдала. — смиренно отвечала девушка, сохраняя на лице холодное спокойствие. — А ты согласился на все, дабы быть со мной.       — Истинно так. Поверь, я бы сделал это снова, если бы того потребовали обстоятельства.       Потянув губы в полуулыбке, Катерина крепче прижалась к Римусу, поглаживающему ее оледеневшие на морозе пальцы. Он часто сетовал на то, что она не обращается к магии, накладывая на себя чары теплоты, на что она отвечала, мол, привыкла к Северу. Да и Римус был, как печка — живой источник тепла, к которому ей было за радость прижаться.       — Даже если бы у тебя были конкуренты?       Коснувшись его щеки, Катерина мимолетно прижалась к губам нахмурившегося Римуса, не оценившего ее шутки. Она знала, что человек он не ревнивый, однако это не мешало ему тихо ненавидеть Радислава Ланцова, с коим его будущая женушка имела весьма близкие отношения. И пусть с того времени утекло много воды, Римус не мог подавить внутри себя неприязнь к волевому, видному молодому мужчине, нередко улыбавшемуся Катерине по-особенному тепло.       — Я бы загрыз всех, а потом бы тебя похитил.       На какой-то миг, весьма короткий, повисло напряжение.       Римус застыл, чувствуя туманность в мыслях. Катерина растерялась, а затем рассмеялась заливисто. Ее смех прокатился по лесу, разогнав птиц, примостившихся на заснеженных ветвях деревьев.       — Ты ужасно ревнивый, мой милый! Люблю тебя, — она поддалась ему навстречу, слившись в поцелуе, быстро набравшему оборот. И вот Катерина была готова сорвать с себя одежду, как Римус чуть отсел, удержав ее запястья в своих ладонях. — Диву даюсь твоей выдержке.       — Поверь, я сам себе удивляюсь, — прошептал он, губами мазнув по ее лбу.       — Разве волчья кровь не должна подтолкнуть тебя на путь разврата, поспособствовать тому, чтобы утолить голод?       Римус рассмеялся хрипло, без интереса проследив за тем, как пар, выпущенный из его рта, закружился в морозном воздухе.              — Бывает сложно, признаю. Благо, я властен над разумом животного, хотя порой представляю, как сожму тебя в своих объятиях и не выпущу из постели.       Закусив нижнюю губу, Катерина сдержала смешок.       — Клѧнѫсѧ, яко да бѫдѫ тебѣ отдавати сѧ всѧкъ день, яко вь первѣи, мой любезнѧи.       Смежив веки, Римус простонал сквозь сжатые губы, покрепче обхватив пальцы Катерины. Всякий раз, когда она переходила на старославянский, он млел, точно овца на пастбище.       — Аз люблѧ тебя, Кѧти. — Не без запинки выдал он, воззрившись на нее своими большими васильковыми глазами, отчего у нее перехватило дыхание.       Не больше часа они провели в объятиях друг друга, но так и не зашли дальше поцелуев, хотя Катерина наставила, что старые обычаи изжили себя, и мало кто из молодежи следует наставлениям старцев. Римус оставался непреклонен. Не мог, да и не хотел нарушать данные клятвы. В конце концов, каков с него спрос, если он не сможет сдержать слово?       Не сказать, чтобы вера северян была близка Римусу, однако он уважал старинные традиции, священные дни, отведенные на молитвы и празднования. Он сравнивал веру на Севере с четырьмя стихиями, хотя и понимал, что это посредственно, так как вера на Севере была единой, но с некоторыми ответвлениями, в зависимости от княжества.       Северяне чтили и уважали Святых, коих было довольно много, но важными персонами являлись четверо магов, добившихся независимости Севера: Святой Яков, Святой Петр, Святой Ярослав, Святая Серафима. Они отринули злобу и жажду власти, отделившись от магической Европы. И поступили правильно, потому что Север процветал, не зная боли и горя.       Северяне задабривали духов, подкупая их приношениями; жили в мире с морскими существами, драконами, вампирами, оборотнями, снежными эльфами с гор и существами, затерявшимися в горах и лесах. Северяне отплясывали у костра в памятные даты, распевая песни и много молились — за живых и мертвых.       Омыв лица озерной водой, Катерина и Римус засобирались. Она должна была вернуться, посетив отца, на назначенную аудиенцию с прибывшими Пожирателями смерти; он торопился вернуться к Волкам, но прежде намеревался наведаться к матери.       — Встретимся утром.       Подмигнув, Римус поцеловал Катерину и на ее глазах обратился в Волка. Он баданул мордой в ее колено и, добившись улыбки, рванул в лес, скрывшись за считанные секунды.       — Буду ждать, — прошептала она, и ветер подхватил ее слова.       Подобрав с снега одежду жениха, Катерина взглянула в последний раз на озеро и, перекрестившись, возвратилась к коню, которого оставила чуть поодаль. Взобравшись на коня, поприветствовавшего ее ржанием, она натянула поводья и погнала его к дому.       В волчьей шкуре Римус трусцой бежал по лесу, принюхиваясь к запахам, прислушиваясь к малейшему движению. Он устроил охоту за зайцем, одержав победу. Он мог поклясться, что вкус во время приема пищи в человеческом теле или в теле животного отличается, как и предпочтения в еде.       Наслаждаясь свободой, всего десять лет назад видевшейся ему приговором, Римус забегался, поздно осознав, что времени навестить мать не нашлось. Заслышав голоса, он насторожился, медленно подступая к деревне Волков, расположившейся чуть поодаль от жилых домов.       — …Перестань, никто не знает…       В темных силуэтах Римус признал Беллатрикс Блэк, льнувшую к груди Драгана Горского. Он и раньше замечал, что между ними есть нечто неосязаемое, то, о чем неприятно говорить за общим столом. Но предположить не мог, что это нечто — романтическая связь.       — …Ты сводишь меня с ума. С тобой я точно свихнусь, Белль…       Римус ретировался, забеспокоившись о том, что вожак мог его учуять, а он не желал быть тем, кто хранит чужие секреты. Ему и своих было достаточно.

***

5 января, 1983       Добиться приватной аудиенции с Князем Преображенским пришлось ожидать менее трех недель из-за занятости правителя княжества «Ледяной Дворец». Название этим землям было дано задолго до того, как Север отдалился от магического мира, став жить обособленно, — и значило оно: «Среди ледников и холодных мертвецов высится дворец расписной. Люди там живут к чужим хмурые, да к своим радушные. Богам древним молятся, подношения в дни особые приносят. Дружбу с мертвецами водят, к Лешему в гости в лес заходят, божеств морских почитают. И нет среди них дурноты — магия путь очищает, мысли темные развивает».       Антонин Долохов, в силу возраста и положения, был назначен лидером операции, порученной ему Темным Лордом. Он-то, урожденный северянин, знал обычаи древние, традиции строгие, и ведал, почему Антонин Преображенский, тезка его, заставляет его теряться в ожиданиях. Все просто, маринует он, прощупывая, насколько тот вынослив, почтителен и терпелив. Скажем, не растерял ли духа, став жить среди англичан, французов? Нет, не растерял, минувшим ужином обмолвился Антонин Преображенский, заявив, что старшая дочь станет присутствовать подле него, когда гости заморские пожалуют.       Катерина добрым словом отблагодарила отца, заметив, что ее младшие сестры — восьмилетняя Лидия, двенадцатилетняя Мария и четырнадцатилетняя Софья — не отреагировали должным образом на слова отца. Долгие собрания, где не было молодых красавцев, их утомляли, навевая скуку. Зато на конных прогулках, охоте, в вышивании и в игре в шахматы равных им не было. Если Катерина прилагала уйму сил, чтобы добиться успеха, сестры ее, казалось бы, плыли по течению, обходя подводные камни. Впрочем, это нисколько не приуменьшало их сестринских нежных чувств друг к другу.       Авдотья Преображенская — вторая жена Князя Преображенского, пусть и любила по-своему падчерицу, заботилась о ней, как о родной, но не могла наступить себе на горло, задушив стремление дать своим дочерям то, что причиталось им по праву рождения. И разве они, освобожденные от древнего проклятия рода Преображенских, недостойны дотянуться до власти, продолжив великий род? — всякий раз задумывалась Авдотья, когда разговор заходил о политике или будущем. Что останется ее дочерям, когда Катерина взойдет на трон отца? Пыль под ногами.       Тяжелые думы подолгу одолевали разум Авдотьи. Годы шли, однако она так и не сумела притупить сомнения и страх за судьбы дочерей. Выросшая во время страшной войны, когда сильные маги отбирали земли у слабых, она знала, чем чревата расплата за желание власти, граничащей с мнимой безопасностью. Пробовала пить настойки из лесных трав и ягод, чтобы избавиться от гадких чувств, таившихся в ее душе, когда лишь взгляд ее касался светлого лица Катерины, ведь она любила ее. И как боялась, что та отлучит ее сестер от родной земли, так и страшилась крови пролить невинной.       У Авдотьи были вполне оправданные опасения. Ей было пятнадцать, когда отец пришел к ней с радостной вестью — князь просит ее руки. Она, не думая, согласилась, обрадовавшись собственной удаче. Среди красавиц и кудесниц князь Преображенский выбрал именно ее, польстив и озолотив. Месяцы ушли на укрепление брачных уз, и в последний день перед свадебной церемонией ею было получено предсказание. Изольда Преображенская, мать ее будущего супруга, в ту ночь готовила Авдотью к браку, и она же, проходя гребнем по золотистым локонам невестки, зашептала, переходя на крик: «Воительница беловолосая, судьбинушку твою мраком покроет. Рев ее дракона храбрости тебя лишит, да огню предаст, коли пощады не будет. Погубит тебя кровь ведьмовская, кровь моя…».       С супругом своими опасениями Авдотья не делилась, потому как опасалась его реакции. Он мог легко сослать ее, разлучив с детьми, а то и удушить во сне, если бы того захотел. Не было между ними никогда любви и чувств нежных. Сердце Антонина принадлежало Валькирии, кою он похоронил, горько оплакав. Доверие у них было, уважение было, но не понимание.       — Изволите испити кваса? — гостеприимно осведомилась Авдотья, застигнув нервно расхаживающего гостя.       В помещении витал полумрак, разгоняемый желтым светом, излучаемым масляной лампой.       — Нѧтъ, благодарю, сударыня.       Выпрямившись, Антонин Долохов сцепил руки за спиной. В тот же миг двери в зал отворились, и замерившая на пороге Катерина кивком головы пригласила его войти.       Отвесив поклон Авдотье, Антонин поспешил на встречу.       Грузный, высокий мужчина, на вид лет шестидесяти, взглянул на вошедшего исподлобья. Голубизна его глаз напоминала утреннее небо без единого облака. Его белоснежные длинные волосы были заплетены в тонкие косы у висков, кои впадали в единую косу, переброшенную на спину. Борода, ухоженная, тщательно расчесанная, представляла собой три косы, с которыми можно было найти схожесть с персонажем из детских книг — змеем-горынычем.       — Здравиѧ, гость добрыи.       Мужчины крепко обнялись, не поскупившись на улыбки. Антонин поклонился Катерине, больше взглядом на ней не заостряя, поскольку знал: она чужая невеста, вот-вот должна стать женой. На незамужних дам на Севере не было принято холостым мужчинам обращать внимание без надобности, особенно тем, кто состоял в законном браке. Сие считалось оскорбительным, хотя и были прецеденты, когда мужчины, реже женщины, отдавались греху, путая мысли крепким заморским алкоголем, который не был в почете на Севере.       Затеяв долгий разговор о выгодном партнерстве, Антонин Долохов, истосковавшийся по родным краям, обычаям и хмурым лицам северян, неустанно скользил взглядом по темному помещению, обставленному добротной деревянной мебелью. Порой он задерживался на деревянных ставнях высоких окон, подолгу наблюдая за тем, как в свете солнца лучатся белоснежные сугробы. На Севере дышалось по-иному. Да что там, он чувствовал себя, как дома, однако не забыл, кто и почему отнял у него то, что принадлежало ему по праву рождения.       Антонин знал: не за горами тот день, когда он снимет шкуру со Злобиных и Ланцовых за то, что они сотворили; как и спросит с тех, кто присягал его семье на верность вечную, но не явился в час нужды, держа знамена семьи Долоховых — алого рыцаря, отражающего удары пущенных в него стрел, за спиной его разинул пасть дракон на черном полотне. Он помнил, как тяжело ему пришлось в ту пору, когда с Севера, с родных земель, пришлось бежать, потому что Злобины задумали погубить выживших мужчин рода Долоховых.       Во время войны, за жесткость, прослывшую как — «Кровавая бойня», князь Богдан Долохов отправился на битву вместе с двумя старшими сыновьями — Всеволодом и Тихомиром, где испустил последний вздох, оставив за старшего в доме Антонина, должного было оберегать мать — Владлену Долохову, двух младших сестер — Божену и Ладомиру и Владимира.       Антонин денно и нощно молился за отца и братьев, жалея, что не находится рядом с ними на поле боя. Явись к нему ворон, он бы в тот же час, оседлав дракона, бросился бы на подмогу войску отца. Спустя три дня, за которые успела пролиться невинная кровь, посыльный доставил весть: «Войско разбито, ваши близкие мертвы, а выжившие взяты в плен». Тогда под рев матери и сестер Антонин взял на себя полномочия отца, облачившись в черный кафтан, усыпанный рубинами.       Он был готов возвратиться в родовой дворец, да мать не позволила, в первый же день трансгрессировав со всеми детьми к доброму и справедливому другу семьи — Антонину Преображенскому, в честь которого она с супругом назвала сына. Сильная, умная женщина предусмотрела план отступления, но сдалась, как узнала о гибели любимого и двух сыновей. Опустошенная, онемевшая от ужаса утраты, она оставалась безмолвной, когда высокопоставленные мужчины обвинили ее семью в страшном — некромантии, а затем разделили между собой княжества: «Арполас», «Лунный Дом» и «Ведьмин Очаг».       Осунувшаяся, поседевшая за одну ночь, Владлена перестала походить на стойкую и властную княгиню Долохову, перед красотой и острым умом которой падали ниц многие. Она осталась безучастной даже в тот миг, когда ее дочерей сосватали за сыновей мужчины, который нанес смертельный удар ее милому Богдану. Стоило ей узнать, что немыслимое задумал Аристарх Злобин, как сила и уверенность вернулись к ней. Бесстрашная, подняв меч над головами стражников, должных сторожить покои ее сыновей, Владлена отпустила их, велев немедленно покинуть Север.       Антонин не соглашался, был готов биться до последнего и, как его отец, не боялся своей кончины, а ему всего-то было двадцать пять лет. Мать настояла на уезде сыновей, и те, слезно с ней простившись, бежали через горы и леса, припорошенные снегом. Когда Антонина и Владимира схватили, Владлена крепче сжала меч, физической и магической силой сдерживая тех, кто был готов погубить ее оставшихся в живых сыновей. Она пала от руки Аристарха Злобина, со спины пронзившего ее мечом, как несколькими днями ранее ее супруга.       Простить вероломное предательство и убийство семьи Антонин не мог. По сей день в нем горел огонь, обещающий сжечь каждого, кто покусится на его близких. Помимо сестер, таки ставших женами убийц их родни, у Антонина оставались племянники, племянницы и их золовки от старших братьев. Жили они ныне в Румынии под защитой Пожирателей смерти. Вместе с ними жили и его супруга с тремя сыновьями и двумя красавицами-дочерьми, которых он видел незадолго до приезда на Север.       Антонин клялся живым и мертвым, что вернет свое во что бы то ни стало, вне зависимости от того, останется ли он в живых, увидит ли правление и величие своей семьи.       Разговор между мужчинами, в котором Катерина участия не принимала, но слушала внимательно, затянулся на более чем четыре часа. Как оказалось, прийти к общему знаменателю двум гордым и горячим северянам не так уж и легко, как могло бы показаться поначалу, когда их глиняные кружки, наполненные квасом, сошлись в глухом звоне. Ни один не уступал другому, когда чаша весов перевешивала в чужую сторону.       Князь Антонин Преображенский бился за права и безопасность Севера, не желая принимать участие в военном конфликте, когда время настанет. А оно, несомненно, придет. Антонин Долохов, понимая и разделяя опасения Князя, приходившегося ему не только теской, но и отцом по вере, — не отступал, отстаивая замыслы и предложения Темного Лорда. На пятый час переговоров они сошлись на том, что в случае неизбежной войны в Европе окажутся полезными друг другу.       Немногие северяне, последовавшие за Томом Реддлом в его первый приезд на Север в 1967 году, когда ему было двадцать три года, — в настоящее время проживали в Румынии, поддерживая порядок. Румыния являлась независимой страной, находившейся под властью Тома Реддла, о чем знали единицы — верные Пожиратели смерти, получившие метку доверия. Для остальных в магическом мире Румыния представляла собой обособленные от магической Европы земли, на которых якобы велись беспрерывные войны.       Не только у «Ежедневного Пророка» имелась журналистка Рита Скитер, бросающая пыль в глаза недругам Министра магии и сеющая хаос, обвиняя во всех грехах Лорда Волан-де-Морта и его сподвижников. У Тома Реддла были заслоненные казачки повсюду — в Великобритании, Италии, Франции, Испании, на Королевских островах, — критикующие власть Румынии, тонущую в коррупции и крови. Ложь да и только, зато никто не совался, поскольку знали — румыны, как и северяне, народ гордый, жестокий и скорый на расправу.       Вот беда, знали-то они лишь то, что им втюхивали. Не ведали, что Румыния, встав на ноги, процветает; что чтит древние традиции, культуру и свой народ. На землях ее царил мир и покой, за исключением редких набегов магглов, кои сами того не ведали, пересекли черту между своим миром и миром магов. Разумеется, караул нес пост ответственно, да только порой бывало, когда в заслоне охраняемых границ возникали бреши. Редко, но все же случалось.       — Стано быти… — Антонин Преображенский пригладил бороду, меж собой сплетенную в три косы и потянул себя за ус, обдумывая. — Сѣверъ окаже поддержку вь случаѣ конфликта, ровно, якоже и Пожиратели смерти, должныи явитися на Сѣверъ по первому зову, ежели над «Ледянымъ Дворцомъ» нависнетъ угрозъ.       Антонин Долохов, мужчина видный, крепкий, широкоплечий, разменявший четвертый десяток, до дна допил содержимое кружки. Кивнув, он заговорил четко, ровно, не выдавая усталости, накрывшей его веки:       — Да будетъ тако. Пожиратели не оставятъ васъ вь бедѣ, коли сие случится, и примутъ в Румынии, ежели нужда в томъ станется. — язык Антонина был чист, без акцента и запинки.       Мужчины поднялись с деревянных стульев, не предназначенных для долгих переговоров, обменявшись крепким рукопожатием. На том они не закончили. Уставший от ожиданий в зал вошел Владимир Долохов. Напряженный, неравный, он сумел расслабиться лишь в тот момент, когда поймал на себе взгляд старшего брата, незаметно кивнувшего ему.       — Так и Север откроет ворота для нуждающихся, как сделал это ранее, приняв беглецов, — мужчина перешел на английскую речь, склонив голову в поклоне.       Князь Антонин Преображенский был человеком слова, но вместе с тем не забывал напомнить в нужный момент о своей значимости. Не преследуя корыстные цели, он подчеркивал, что выгоднее быть его другом, нежели врагом.       Антонин Долохов, зная и понимая замашки северян, соглашался, поскольку возразить нечего было, да и не нужно.       Катерина, тихая и юркая, наполнила кубки вином и поднесла их мужчинам, пролившим свою кровь, смешавшуюся с вином. На подготовленном свитке, исписанном обязанностями и привилегиями, они оставили свои инициалы кровью, скрепив магический контракт магией крови, когда, обменявшись кубками, испили из них.       — Свидетельствую тому, что свершилось.       В один голос громко проговорили Катерина и Владимир, став свидетелями совершенной магической сделки. Не было в ней лазеек, как и была она нерушимой за счет магии крови, скрепившей слова и жизни мужчин. Антонин Долохов, являясь доверенным лицом своего представителя, клялся от его имени. Князь не возражал.       Опустив пустой кубок на стол, князь Преображенский накрыл ладонью плечо мужчины, чуть отведя его в сторону, подальше от Катерины и Владимира, хранивших молчание.       — Моя личная просьба заключается в том, чтобы ты, друг мой сердечный, помог моей дочери получить то, что причитается ей по праву рождения, коли кто посмеет на власть ее посягнуть, — бодро зашептал князь Преображенский, и лицо его помрачнело. — Пусть, я уже не так молод и красив, как тридцать лет назад, но ум свой не растерял. Вижу, как Авдотья моя глядит порой на Катерину, дурными помыслами промышляя. Не желаю я, чтобы кровь моя пролилась, когда меня не станет.       Опустив голову, Антонин Долохов обернулся через плечо, задержав долгий изучающий взгляд на бледном худом лице княжны Преображенской. Он помнил ее совсем девочкой — смелой, молчаливой и извечно хмурой. Сейчас же она повзрослела, достигнув двадцати шести лет, всем пойдя в отца и в покойную мать.       Антонин не сомневался в том, что Катерина Преображенская и без его помощи получит желаемое. Она умна, в меру свирепа и имеет верных сторонников. Хотя он и сомневался в том, что Ланцовы, предавшие и вставшие против его семьи, не поступят точно так же с Преображенскими, с коими связаны родством.       Все же, как ни прискорбно, власть дурманит разум людей.       — Даю слово, князь, ежели дочь твоя пошлет за мной — я примчусь в тот же час и собой ее прикрою, отражая нападки недругов.       Антонин Преображенский просиял, крепко обняв крестника.       Катерина и Владимир, оставшиеся в стороне, украдкой переглянулись. Их хмурые лица, толком не отражающие эмоции, в свете наступивших сумерек казались белыми, как снег, освещенные масляными лампами.

***

10 января, 1983       Проснувшись спозаранку, Римус Люпин, не став завтракать, поскольку домочадцы пребывали во сне, переоделся и, утеплившись, отправился на задний двор. Отрабатывая удары на соломенном чучеле, он неплохо владел мечом, пусть порой и брал минуту-две на то, чтобы перевести дыхание и промочить горло. Морозный ветер, порывами касающийся разгоряченной из-за физических упражнений кожи, преодолевал магическую защиту, наложенную Римусом. От того, что он отказался от волшебной палочки, ему не слишком хорошо давались простейшие заклинания, благо волчья натура почти что оберегала.       Князь Преображенский и Драган Горский уверяли, что вопрос времени, когда его организм привыкнет к тому, чтобы вырабатывать магию без помощи проводника в виде древка. Римус надеялся на это, но не сказать, что бездействовал. Не привыкший ждать, он подолгу тренировался, наращивая физическую мощь, выносливость и, конечно же, магию. Успехи были, хоть и не великие. Как прежде, северяне над ним не подтрунивали, напротив, порой давали дельные советы, реже заостряли взгляд, дабы не смущать.       Римус прижился среди снега, гор, драконов, нечисти лесной и северян хмурых, привыкших к нему и переставших глазеть так, словно он кузнечик. Кузнечик. А ведь совсем недавно, всего-то пять лет назад, они только так его и величали, а ныне по имени обращаются, реже на «вы».       — А ну, нападай давай! Аз отобью!       Утерев влажность под носом, Римус кивнул, сделав выпад в сторону парнишки — Добряна — воспитанника князя Преображенского.       Познакомились они, когда тот только прибыл на Север. Поначалу четырнадцатилетний мальчишка с недоверием отнесся к гостью заморскому, вскоре же они поладили. Не мешал им языковой барьер. Со стороны многим думалось, что Добрян и Римус понимают друг друга с полуслова, невзирая на то, что изъяснялись на разных языках.       Лезвия мечей сошлись в металлическом лязге.       Высокий, шустрый, бедовый парнишка сделал ложный выпад влево, тем самым запутав Римуса, нанесшего над ним меч. Лукаво улыбнувшись в моменте, Добрян ужом проскользнул за спину мужчины и, подошвой тяжелых сапог, нанес решительный удар, ударив того по коленям.       Римус повалился в снег, не выронив меч. Перевернувшись на спину, он зашелся в смехе, мысленно обругав себя. Зная о стиле борьбы Добряна, о его уловках, он все равно повелся на его очередной трюк. Впрочем, винить парнишку смысла не было. Беда Римуса в том, что не умел он играть нечестно.       — Благодарю, — пробормотал Римус, когда Добрян, протянув ему руку, помог подняться.       Прищурившись, Добрян покачал головой, на ломаном английском ответив:       — Не благодари. Не принято за пустяки.       Передернув плечами, Римус кивнул, набросив на плечи шубу, припорошннную снегом. Взглядом он зацепился за темные фигуры — Беллатрикс Блэк и Игоря Каркарова. Первая шла смурная, явно не выспавшаяся, второй же, прошлым вечером засидевшийся до поздней ночи, был бодрее водяного черта, коему каждое воскресенье северяне подносили подаяния.       Признав знакомые лица, Игорь, оставив спутницу чуть позади, направился к самодельной тренировочной площадке. Добрян крепко его обнял, Римус обошелся рукопожатием и скупой улыбкой.       — Рад видеть, Люпин. Пока, Люпин, — Игорь подмигнул, намекая на скорое бракосочетание.       — Не беда, — несколько растерянно проронил Римус, почесав затылок.       Под уговоры Добряна, Игорь выпустил несколько стрел из лука, перед этим хорошенько прицелившись. Римус присвистнул — Игорь попал в яблочко.       — Учись, молодежь! — бросил напоследок Игорь и, вернувшись к Беллатрикс, возобновил путь к дому доброго друга.       Римус, проводив подозрительную парочку в черных мантиях недоверчивым взглядом, гадал: что они замышляют вдали от любопытных ушей? Простившись с Добряном, Римус скрылся в конюшне, где обратился в волка и бросился в чащу леса. Его одежда осталась припрятанной в одной из пустующих конюшен.       Ржание лошадей эхом сопроводило его, как и восхищенный взгляд Добряна, вовсе не придерживающегося мнения Авдотьи Преображенской, коя время от времени бросала гадкие слова: «Волчий выродок».       Игорь Каркаров и Беллатрикс Блэк, преодолев заснеженные дорожки, добрались до деревянного домика, в котором расположились Долоховы по воле Князя «Ледяного Дворца». Антонин негодовал, пусть и был благодарен. Подумать только, восемнадцать лет назад он жил в большой семье, не зная горя, а ныне не имел ничего своего. Он даже права не имел навестить свою драконицу — Виларкрис.       Проклятый 1965 год.       Владимиру было чуть больше шести лет, когда вместе со старшим братом он бежал с Севера, не зная, что Злобины помышляли о их убийстве. Антонин поступил верно: как только представилась возможность, он отправил невесток, племянников, племянниц, супругу и детей в Румынию. Однако младшего брата он всюду брал с собой, воспитывая его, готовя к правлению, потому как не исключал возможности, что в разгар неминуемой битвы погибнет. За детей своих он не беспокоился — жена воспитает их достойно, неотличимо от того, был бы он рядом или же навещал, как повелось, по возможности.       Антонин мог бы опустить руки, не лишая своих детей фигуры отца. Мог бы, да не стал. Гордый, свирепый, до последней капли крови преданный долгу и чести, он не имел права дать слабину и простить тех, кто погубил счастье его семьи. Кто забрал его родителей, старших братьев, сестер сделал женами убийц их братьев, кто отнял дом и драконов.       И прощать не станет — время придет, и он прольет кровь недругов, отомстив за родню. Антонин знал: сестры его, с которыми он тайно поддерживал связь, ответят на его зов, наставят оружие против мужей своих, оправдав девиз дома Долоховых — «За кровь родную чужую кровь проливаем».       — Встречай нас, князь! — с привычной улыбкой, от уха до уха, Игорь вошел в дом, вперед пропустив Беллу. — Гостинцы вам принесли. Княгиня Преображенская требовала передать.       Водрузив на деревянный стол лукошко, Игорь уселся на скрипучий стул, поглядев на временного гостя скромной обители. Белла последовала его примеру, укуталась в мантию. Чары, сохраняющие тепло, не спасали от вечной мерзлоты Севера.       Мрачный, как небо перед грозой, Антонин Долохов с опаской поглядывал в небольшое окошко, беззвучно шепча заклинание, дабы незваный гость, притаившийся неподалеку, не услыхал приватный разговор. Задернув шторы, он обернулся, взглянув на собравшихся.       Его младший брат Владимир, в котором преобладали черты их матери и сестер, мало чем походил на почившего отца, еще меньше он о нем помнил. Однако Антонин, взявший на себя заботы о брате, обучал его традициям, обычаям и языку северян, дабы тот не забывал о своих корнях. В некотором смысле Антонин воспринимал Владимира за сына, оберегая его, обучая и воспитывая. Владимир, понимая, чем старший брат жертвует ради него, уважал его и любил, словно он и есть его родной отец.       — Считаю, мы достигли успеха в миссии, возложенной на нас. Заключили выгодный союз и приобрели на своей стороне весомую поддержку, — задумчиво начал Антонин, подкурив сигару. — Полагаю, в скором времени мы, заручившись одобрением Повелителя, сможем вернуться в Лондон, а то и в Румынию.       — Не все из нас вернутся, — с недовольством напомнила Беллатрикс, смело поглядев на Антонина.       — Правду говоришь, не все. Тебе не велено возвращаться. Рано.       Выпустив дым изо рта, Антонин склонил голову вбок, припомнив, как лет семь назад Беллатрикс Блэк не первый месяц пыталась его соблазнить. Пыталась да тщетно, поскольку не в его характере — предавать любимых, то бишь семью. Однако Беллатрикс, прознав о том, что понравившийся ей мужчина несвободен, отступила, более не предпринимая попыток к сближению. За это он ее зауважал, правда, со временем, когда она проявила себя на поле боя.       — Ну трусь, скоро мы тебя заберем, — Игорь хрипло рассмеялся, поиграв с незажженной сигаретой, одолженной у Влада. — Поди, истосковалась по родным?       Беллатрикс искоса глянула на Игоря, не оценив причину его веселья. В первый день своего прибытия на Север он отдал ей письма от тетушки Вальбурги и Сириуса, обещавшего вернуть беглянку домой. Ей польстило, что о ней не забыли, планировали, так сказать, воскресить, да что с того, если она отдавала отчет тому, насколько сложным будет ее возвращение. Для магического мира она — предательница, а для сплетников из высшего общества — обезумевшая ведьма, схоронившая двух женихов и супруга — Корбана Яксли.       Несомненно, Беллатрикс ожидала часа возвращения в родной дом, к людям, которых любила, пусть они и считали, будто бы она в самом деле погибла, как и Рабастан Лестрейндж. И пока Сириус готовил почву и ожидал возможности вернуть кузину, она неплохо проводила время на Севере, хотя первое время морозы и хмурые северяне, не ставившие ее ни во что, сильно гневили. Да и дела на личном фронте не знали паузы. Беллатрикс не промахнулась, выбрав себе в любовники видного мужчину, а вернее — вожака Волков.       Драган Горский всем был хорош: умен, красив, храбр, властолюбив, но при том справедлив. Ему не были чужды страсти души и тела, тяга к алкоголю и свободе. В этом они с Беллатрикс были похожи и, видно, потому сошлись, едва ли не в первый день официального знакомства в местной таверне, отдавшись сиюминутным чувствам, со временем переросшим в запретный роман.       Беллатрикс знала, что он в Лондон за ней не последует, а она ради него на Севере не останется, да и кровь свою с волчьей мешать не станет. Она, как бы отец ни стремился подыскать для нее подходящую партию, под венец не стремилась. Более того, Белла вовсе могла бы не выходить повторно замуж, при условии, что ее дорогой кузен, лорд Блэк, не прикажет ей этого сделать. Уж если он настоит на необходимости брака, то выбора у нее не останется, и вновь придется подыскивать свадебное платье, на радость тетушке Вальбурге.       — Довольно припираться, — возвысил голос Антонин, и все тотчас стихли, повинуясь его воле. — Исходя из последних событий, на нашей стороне княжества «Ледяной Дворец» и «Драконий Рев».       Игорь кивнул, горячо заверив, что его побочный брат Иван Ветер не посмеет нарушить давние договоренности и, в случае беды, примчится на выручку. С его слов Антонин натужно рассмеялся, не без сарказма заметив, что значение имеет не нынешнее уполномоченное лицо в княжестве «Драконий Рев», а тот, кому оно принадлежит по праву рождения.       На Севере так уж повелось, что к бастардам относились более чем сносно, при том, что процедуры признания не существовало. Это означало, что как такового наследства они не имели, во всяком случае, при живых родственниках по женской и мужской линиям. Получается, что Иван Ветер, перенявший власть от брата Игоря, управлял владениями его земель. Свергнуть его не пытались по той причине, что знали, когда наступит время, Игорь Каркаров возвратится на Север, обзаведется наследниками и станет единолично править.       Антонин Долохов с уважением относился к Игорю, хотя и осуждал его опрометчивый поступок — отказаться от власти, перебросив ответственность на плечи брата-бастарда. Из уважения к старинному другу и его семье он не осуждал положение дел в княжестве «Драконий Рев», разве что мысленно сетовал на безрассудство тех, кто в здравом уме отказывается от своего наследия во имя призрачных надежд на приключения, обернувшихся тяжкой службой в чужой стране.       Беседа о дальнейших действиях бравой компании затянулась на добрый час. В основном говорил Антонин, изредка осведомляясь о мнении присутствующих. Владимир предлагал дождаться конкретного плана действий от Повелителя, Игорь подталкивал к веселью в кабаках, а Беллатрикс помалкивала, с грустной улыбкой вспоминая о последних новостях, кои вычитала в письмах.       — Предлагаю на сегодня закончить. У нас еще будет время обговорить прелести союза, — подытожил Антонин, опустив ладонь на колено.       — Несомненно! До скорой встречи!       Игорь, завидев в оконце благородный стан неземной красавицы, подскочил со стула, опрокинув его. В спешке накинув зимнюю мантию, подбитую мехом, он выскочил из дома, нагнав Елену Добромирову, с близкими подругами державшую путь в лес. Знали они друг друга со времен детских лет. В семь лет, в пятнадцать, в шестнадцать и еще парочку раз Игорь клялся, что женится на ней, а она в ответ смеялась, говоря, мол, замуж за бездельника и повесу не пойдет.       — Постой, не торопися, красавица Елена, — подоспевший Игорь тронул девушку за локоть.       Красивая, бледнолицая, с белоснежными волосами, точно первый снег, Елена обернулась к мужчине, окинув его оценивающим взглядом. Она знала: вопрос времени, когда Игорь отыщет ее.       — Здравиѧ, кнѧжа, З — Елена склонила голову в шутливом поклоне, заслышав, как подруги ее хихикают, поглядывая на нее и ее поклонника. — Не ждалъ встречі съ тобою.       — Да, а аз могу поклясться, что ты третьи разъ проходишь под окномъ, дабы мя привлечь, — Игорь растянул губы в широкую улыбку, ни на кого, кроме Елены, не обращая внимания. А среди подруг ее были девушки красивые, вполне способные свести мужчину с ума, при желании, разумеется. — Что жъ, аз тя замѣтилъ.              Елена звонко рассмеялась.       — Милый, княжа, что же ты удумал? Обманываешься, — она говорила сладко, тихо, чарующе. Намеренно перешла на английский, чтобы подруги ее лишнего не услышали. — Не пристало невесте на мужчин свободных заглядываться.       — Невесте? — переспросил Игорь, не поверив. — Так ты…       За мгновение лицо мужчины переменилось, отчего он сам перестал быть похож на себя. Помрачневший, осунувшийся, он отшатнулся и, словно бы на автомате, отчеканил не своим голосом извинения.       Елена вновь рассмеялась, на этот раз гораздо тише.       — Я нет, а подружка моя да. Ты не беспокойся, не стану рассказывать ее жениху, как ты за нами погнался.       Игорь просветлел, зашелся в смехе и потянулся к ладоням Елены, обцеловывая ее бледные пальцы. Она не сопротивлялась, лишь хихикала, точно пятнадцатилетняя девчонка.       — Полно, княжа!       — Отчего же? — удивился он, поглядев на нее исподлобья. — Да пусть проклянут меня Святые, если с нашей последней встречи ты не стала более прекрасна. Скажи, Елена прекрасная, где и когда мы можем свидеться?       — С чего бы вдруг? Я женщина незамужняя, не могу тайком с мужчинами гулять.       — Сама ведь говоришь, что я твой княжа.       — Княжа без княжества, — Елена покачала головой, ухмыльнувшись уголком губ. — Не ищи встреч со мной, Игорь, не пойду за тебя замуж. Отца моего тревожить не смей, ни к чему ему слушать твои глупые речи.       Игорь не успел ответить — Елена вернулась к подругам, возобновив путь. Он, с легким сердцем, отправился в таверну, предполагая, что встретит женщину, в которую давно влюблен, на свадебной церемонии, до которой остались считанные дни. Оба они ждали встречи друг с другом, невзирая на их смехотворный диалог.       Елена Добромирова, питавшая нежные чувства к Игорю Каркарову, отказывала многим ухажерам, оставаясь верной клятве — дождаться суженного. Отец, крепко ее любивший, порой гневался на дочь, беспокоясь о ее будущем. Ей скоро стукнет третий десяток, а она все без супруга, да без детей. Елена не серчала на заботливого отца, каждый раз объясняя, что не нашлось в ее окружении достойного мужчины, а за кого попало замуж не пойдет.       — Я не я, если ты не станешь княгиней Каркаровой, — бросил напоследок Игорь и трансгрессировал.       В тот же час Антонин, оставшись в доме, допоздна перечитывал письма супруги, разглядывая прилагающиеся к ним колдографии.       Под вечер вернулся Влад в дом брата после увеселительной прогулки в таверну с Игорем, где они опорожнили бочонок с пивом. Выпивший, но развеселившийся, он немного потолкался на пороге, попытавшись стянуть с себя тулуп, на котором не сразу отыскал массивные пуговицы. С ругательством на языке, скинув валенки, Влад опустился на скамью, уронив голову в ладони.       Он с теплотой вспоминал о Кларе Цепеш, желая вернуться к ней в Румынию. Они здорово провели время, повеселившись на сеновале, в конюшне, в его постели. И, можно сказать, роман, ни к чему не обязывающий, удался, да вот загвоздка — Влад хотел большего. Ему было мало ночных встреч вдали от чужих глаз.       Влад желал быть свободным с ней в отношениях: держать за руку, когда вздумается; целовать, пока губы не заболят от натуги; нести за нее ответственность, как полагается мужчине, решившему создать семью. И, как ни странно, Влад был к этому готов — к женитьбе, к детям.       «— Поверь мне, повстречаешь свою женщину — тогда и о семье задумаешься. А то, что ты сейчас по кабакам бегаешь — да ради Святых, мешать не стану. Лучше повеселись сейчас как следует, пока молодой».       Влад не забывал о наставлениях старшего брата, в лице которого видел отца. Он уважал его и считался с его советами, ни разу не подведшими. Антонин, мужчина умный, всегда знал, как словом поддержать, как подсобить. Приглядывая за младшим братом более натужно, чем требовалось бы, он не оставлял его наедине с бедами. Напротив, всегда подставлял плечо.       — Я вернулся, — подал голос Влад, пройдя в комнату.       Пламя в камине отблесками скользило по окнам и посуде, порой отражаясь на стеклянных поверхностях. Антонин, как полагается, без дела штаны не просиживал. Скромно отужинав в одиночестве, он принялся знакомиться с доставленными накануне письмами и прочими документами, некоторые пришлось перечитать, дабы вспомнить детали.       — Присаживайся, еда стынет.       Влад хотел бы возразить, мол, не голоден, да не стал. Не хватало нарваться на безмолвный взгляд брата, мурашками, точно иглами, пробирающий до костей. Антонин придерживался мнения, что пища для ума — несравненно хороша, но какой в ней прок, коли в желудке пустота? Высокий, сильный, крепкий, он ел за двоих и брата тому же учил, дабы тот здоровье не портил с молодых лет, пренебрегая полезными привычками.       Переодевшись в домашнюю одежду — футболку, сшитую на маггловский манер, и растянутые спортивные штаны, так похожие на те, что надевали спортсмены на тренировки, — Влад убрал волосы в низкий хвост, дабы они не мешались, когда он станет ложкой суп черпать. Опустившись на стул, чуть скрипнувший под его весом, он потянулся за свежеиспеченным хлебом и кружкой кваса, наполненной до краев.       Покрошив хлеб в миску с супом — ужасно нелепая привычка, оставшаяся за ним с ранних лет — Влад смачно сербнул. Когда он со старшим братом скитался по магическому миру, не всегда в их карманах звенели золотые монеты, потому и приходилось питаться пустым бульоном, в который оба крошили хлеб или булку, так сказать, для сытности. Те времена Антонин зачастую вспоминал с презрением, касавшимся его тонких, по привычке поджатых губ. Влад же с особым трепетом. По правде, ему нравилась жизнь на чемоданах. Да что там? Он другой не знал.       Обучением Влада занимался никто иной, как Антонин, в свое время с отличием окончивший Колдовстворец и даже успевший отучиться один курс в академии темных искусств — «Храм Святых». В учебных заведениях он не числился, поскольку старший братец опасался за его жизнь — враги могли подстерегать, где угодно, даже в том же славном Хогвартсе. Влад не жаловался. Его тяга к знаниям оправдала себя, когда за его обучение взялся Том Реддл, а затем уже Фелициан Нотт и приложивший руку Абраксас Малфой.       Все они, как один, хвалили его, а Антонин вздыхал с натугой, понимая, что раскрытые таланты младшего брата, коего он всеми силами старался уберечь, когда-нибудь сыграют с ним злую шутку.       — Не горбись. Выпрямись. — Антонин искоса глянул на брата, мгновенно послушавшегося его приказа. — Вечно сгорбишься, точно тарелку отбирают.       — Я голоден.       — Да? — голос мужчины зазвучал на октаву выше, не без издевки. — А в дверях топтался, как девка нецелованная, не знал, как возразить, когда я тебя к столу позвал.       Сглотнув тяжело, Влад исподлобья поднял взгляд на старшего брата, уткнувшегося в одно из писем. Казалось бы, давно пора привыкнуть, что мысли от Антонина скрыть — себе дороже, а удивляться он так и не перестал его талантам. Все он знал, все видел, с полуслова понимал. Да что там! По одному лишь взгляду читал его, точно он — книга, раскрытая с картинками вместо текста.       — Что пишут? Случилось что?       Антонин по-особенному хмыкнул — мрачно, язвительно, тяжело. Словно ноша на него неподъемная легла, а он подняться не мог, как бы ни тужился. В принципе, так оно и было.       — Зачитать?       Кивнув, Влад быстро прожевал и отложил ложку вместе с тарелкой, на дне которой остался недоеденный суп. Непременно он к нему вернется и даже добавки попросит — но после того, как послушает, о чем пишет княгиня Долохова.       — «Милостивый муженек мой родной, за нас не беспокойся. Все спокойно. Добрыня помогает мне с ребятней, сам понимаешь, за ними глаз да глаз нужен, не то, поди, чего худого набедокурят. Не совру, если скажу, что после твоего отъезда он воспринял сказанное тобой всерьез и назначил себя главным мужчиной в семье. Пусть так — не стану ему малину портить. Да только жаль мне, что он повзрослел слишком рано. Всего четырнадцать годков, а по деревне важный ходит, на знакомцев твоих волком смотрит, если те ведут себя ему не по нраву. Всем он в тебя пошел и молчит так же красноречиво, как ругается — а делает он это часто в последнее время».       Взяв паузу, Антонин выдохнул с шумом, вспомнив о сыне. Губы его, точно по волшебству, в улыбке растянулись. В самом деле, первенец его всем в него пошел, но отчего-то напоминал его отца — славного князя Богдана Долохова.       Отпив настоявшийся квас, он прочистил горло и снова зачитал вслух:       — «Володар все гонится диких скакунов оседлать. Ни в какую не желает слушать меня, когда речь заходит о драконах и прочих опасных тварях. Знаю, что скажешь — кровь в нем твоя бушует, но это не умаляет моих волнений. Совсем он юный для столь серьезных подвигов, благо Добрыню слушается. Милош вытянулся в росте, окреп и перестал хворать. Бегает во всю, носится, точно буря несет, но в основном спокоен». — Антонин всего на мгновение сомкнул веки, выдохнув с необъятным облегчением. — «По хозяйству мне помогает и девчонок к труду приучает. Они за ним хвостиком бегают, а он порой злится, однако я-то вижу — ему приятно их внимание. Сам понимаешь, в большой семье каждый выделиться хочет».       Двумя пальцами зажав кожу на переносице, Антонин поглядел на приложенные к письму колдографии трех сыновей, двух младшеньких дочерей и красавицы жены. Володар внешне был похож на Влада, да нрав у него куда покруче. Смелости и храбрости, а порой и отчаяния ему было не занимать, отчего он частенько волновал родителей, потому как мало заботился о собственной безопасности. То в драки с ребятами постарше втягивался, а Добрыня его за шиворот оттягивал и тумаков обидчикам его раздавал, пока те на задницы не падали.       Милош, напротив, спокойный, тихий, трудолюбивый, взял лучшее от обоих родителей, однако Антонин мог поклясться, что в глазах сына видит свою мать. Он был так же силен духом, а когда злился — искры в воздухе загорались. Ласковым он был лишь с родней, а за пределами дома вел себя, как старшие братья — ходил важно, держался уверенно. Как подобает наследнику отца — Князя великого.       — Красавцы наши, — заключил Влад с одобрительной улыбкой. — Продолжаю. «Василиса и Дарица порой садятся у окошка и тебя ждут. Пусть они совсем крохи, а все понимают. Как чувствуют, что ты далеко, но рядом — в их сердцах. По вечерам, прежде чем заснуть, все просят рассказать о Севере. Обещают оседлать драконов и взмыть так высоко в небо, чтобы к тебе добраться. Ох, я бы не удивилась, подбей они Володара на полет на драконе. Уж эти, когда подрастут и объединятся — будь уверен, Север содрогнется…».       Антонин не стал зачитывать то, что принадлежало ему одному — нежные слова супруги, полные любви и веры в его замыслы. Она ни разу не упрекнула его в том, что он где угодно, но не с ней, не с семьей. И это грело сердце в самые морозные ночи, когда Антонин, засыпая в одинокой постели, представлял свою красавицу жену, которую роды не испортили.       Она оставалась все такой же красивой, молодой, незабываемой, как в день их первой встречи. Быть может, ее тело потерпело изменения после стольких-то родов, но Антонин не замечал недостатков, потому что не находил их. Госпожа Долохова оставалась для него самой желанной женщиной, самой любимой, скольких бы красавиц он на своем пути ни встретил. Все они меркли в его глазах, ничем не выделяясь из толпы сотен красавиц.       В конце концов, кто мог бы сравниться с женой его, подарившей семью, любовь, заботу? Совершенно верно — никто. Ни из живых, ни тем более из мертвых.       — Знаю, ты тоскуешь по родным, — заговорил Влад, покончив с ужином и допив содержимое кружки. — Не думал вернуться к ним и махнуть?..       Он не договорил — Антонин взметнул руку, призвав брата к молчанию.       — Не сотрясай напрасно воздух. Знаю, что станешь пытаться отвадить меня от моих замыслов — не выйдет. — Антонин поднялся со стула, и Влад за ним следом — притихший, осунувшийся. — Я не успокоюсь, покамест не отомщу тем, кто разрушил нашу семью, кто отнял наши земли, наш дом, наше право на счастливое будущее.       — Понимаю…       Антонин напирал, не давая возможности возразить или согласиться.       — Тебя за собой тянуть не стану. Ты взрослый мужчина — сам решай, что будешь делать. Возвращайся в Лондон или в Румынию. — В голосе мужчины витал холодок, скрывающий волнение, томившее его. Лишь дрожь пальцев, сжатых в кулак, выдавала его.              — С тобой или без тебя я верну величие нашему роду.       Влад задышал чаще.       Он бросился следом за братом, когда тот, оставив его, намеревался скрыться в личных покоях. Как-никак, время позднее. Преградив ему путь, Влад, сам себе не отдавая отчета в происходящем, уверенно кивнул и сгреб старшего брата в крепкие объятия.       Секунда прошла, другая, а Антонин не пошевелился.       — Я не оступлюсь! Не оставлю тебя. Мы будем вместе биться за то, что принадлежит нам по праву рождения. За что братья наши и отец с матерью кровь проливали.       Антонин чуть отстранился. Склонив голову вбок, он словно бы впервые взглянул на младшего брата как на равного себе, не считая его молодым и глупым. Накрыв лицо Влада своими ладонями, Антонин склонился над ним из-за разницы в росте, нависнув, точно могучая тень.       — Ты со мной?       — До последнего! — без колебаний отозвался Влад.       В тот же миг Антонин обнял Влада по-отцовски, и тот обмяк. Сминая непослушными пальцами льняную ткань рубахи брата, он полной грудью вдыхал его аромат — примесь леса, ягод, мяса и вина, — как будто чувствовал, что это могут быть их последние объятия.       — Ради нашей семьи!       — Ради нашей семьи, — повторил Влад, продолжив мысленно: «Ради тебя, брат мой».       Быть может, если бы Влад помнил жизнь на Севере, родичей и мать, отдавшую жизнь за сыновей, чтобы те смогли избежать гибели, — он бы не сомневался, не гадал, есть ли смысл сражаться за то, что у них отобрали кровью. Быть может, он всего лишь боялся, что история повторится, и брат его — не названный отец — падет в последней битве.

***

13 января, 1983       Ближе к девяти часам вечера Катерина Преображенская, заручившись помощью младших сестер, стала готовиться к скорому бракосочетанию. Она приняла ванну, предварительно на рассвете искупавшись в священном источнике, — умастилась душистыми маслами. Смешав в деревянной посуде древесный уголь с медом, она покрыла тело руническими знаками, в чем ей вновь помогли сестры.       Облачившись в серебристый кафтан, расшитый драгоценными камнями и мехом, Катерина восседала в кресле, держа спину ровно. Порой она глядела влево, через зеркальное отражение замечая изменения в своем внешнем облике. Сестрицы ее трудились, порой шутили, гадая, как Римус отнесется к морозной ночи. К их разговору Катерина отнеслась снисходительно, по правде забавляясь с их высокоинтеллектуальных теорий.       — Помилуйте, он выдержит. Как-никак, Кэти отхватила себе волчонка. Он-то ее и отогреет! — громкий смех сотряс комнату.       Софья, высокая, красивая, весьма дерзкая на язык, была хорошо сложена. Для своих четырнадцати лет она мало отличалась от уже созревших, статных девушек, готовых идти под венец. В седле она держалась также уверенно, как танцевала с молодыми людьми, едва ли не в рот ей заглядывающих.       — Не рано ли тебе говорить о таком? — Катерина взглянула на сестру, укладывавшую ей волосы, красноречиво выгнув бровь. — Если папенька узнает, запрет тебя.       Лидия и Мария переглянулись.       — Будет тебе, Кэти! — Софья опустила ладони на плечи старшей сестры, шепнув ей на ухо. — Папеньке лучше не знать о том, что может потревожить его сны.       Не к месту разразившись смехом, Лидия трижды хрюкнула, от смущения залившись краской.       — Простите мне, сию удачность, — промямлила Лидия, девица тринадцати лет.       — Оплошность, душенька. Оплошность! — поправила Софья, смеха ради подтолкнув сестрицу в плечо. — Не хмурься. Разъ уже батюшка велѣлъ овладѣти языкомъ заморскимъ, тако тому и быти.       Лидия, согласившись, кивнула. Как и сестра, внешне она была прекрасна — стройна, высока, с белоснежными волосами до бедер и небесной голубизной глаз. Разве что характером она была менее пылка, в основном пуглива, да так же сурова, как морозы на Севере.       Младшей из сестер — Марии — на данный момент не было и девяти лет. О ней мало что можно было сказать, поскольку зачастую она была немногословна. Больше слушала, нежели говорила, и всегда внимательно относилась к деталям. Как и сестры, она умела владеть холодным оружием, уверенно держалась в седле. И пела, подобно ангелу.       Не все дочери князя Преображенского имели музыкальные таланты, за исключением младшей дочери, — и сколько бы они ни прикладывали сил, музицирование оставалось их слабой стороной. Впрочем, в крепких сестринских связях им равных не было, невзирая на приличную разницу в возрасте. Все же Катерине должно было минуть двадцать шесть лет.       Однако столь незначительный факт не отменял того, что сестры оставались дружны, даже тогда, когда Катерине пришлось покинуть Север.       — Кэти, ты обворожительна! — заключила Софья, восторженно разинув рот. — Теперь и я хочу себе женишка!       Дважды покружившись вокруг своей оси, Катерина продемонстрировала красоту наряда. Богатого, добротного, непохожего ни на один кафтан, который бы ей прежде довелось примерить.       — Это матушкин свадебный наряд, — прошептала Катерина.       Лидия чрезмерно громко втянула воздух и также выдохнула, без умысла обратив на себя внимание. Не сговариваясь, она с Софьей и Марией подступили к старшей сестре, точно пчелы, облепив ее.       — У тебя есть мы, Кэти, — нарушила тишину Мария, сжав ладонь сестры в своей. — По мертвым не тоскуют, когда есть живые.       Обернувшись, Катерина ладонями обхватила лицо Марии, оставив на ее лбу легкий поцелуй.       — Ты єси права, злато. У мене єсть вы.       Дверь скрипнула, впустив в помещение молодую женщину, несомненно хорошую собой. Авдотья Преображенская, жена Князя Преображенского, одним лишь взглядом дала понять, что ее младшим дочерям стоит немедленно удалиться.       Те так и поступили, однако напоследок Софья бросила звонкое:       — Не покусай єя, матушка. У нашєй Кѧти вперѣди брачная нощь!       Авдотья вознамерилась шлепнуть дочь по плечу, но рука ее рассекла воздух наравне с тем, как за девушками захлопнулась дверь. Выдохнув, словно собравшись силами, она с улыбкой обернулась к Катерине, заключив ее в крепкие объятия. Та прильнула к груди мачехи, сомкнув веки.       — Я рада, что ты пришла, — заговорила Катерина на английском.       Авдотья хмуро кивнула, приняла правила игры — беседы.       — Как ты себя находишь? Не думала передумать? Все же, мальчишка не ровня тебе.       Губы Катерины дрогнули в подобии улыбки, когда она отстранилась. Мачеха не отпустила ее руки, тем самым не дав возможности увильнуть от вопросов.       — Знаю, он тебе не нравится…       — Он не волшебник и не волк. Жалкий полукровка! Понимаю, сейчас ты руководствуешься чувствами, но что будет, когда пройдут годы, ведь…       Катерина, мотнув головой, оборвала речь мачехи, утянув ее на заправленную постель.       — Мои чувства — все, что может у меня быть. Ты ведь знаешь, мне не стать матерью. Так к чему искать мужчину, равного мне по статусу?       — Потому что ты — наследница своего отца!       Авдотья всплеснула руками и тут же затихла. Она не скрывала своей антипатии по отношению к Римусу Люпину, вскоре должному стать частью ее семьи. Его статус и происхождение вызывали в ней отвращение, ровно как и он сам.       «Недостойный! Недостойный полукровка!» — часто причитала Авдотья Преображенская, стоило ей взглядом зацепиться за него.       — Ты могла бы поддержать меня, как моя матушка. К чему недовольства в такой вечер?       Авдотья ахнула, сдержав эмоциональный порыв. Заблестевшая в уголках влага не тронула ее щек, оставшись незаметной.       — Что ж, раз уж ты довольна…       — Более чем! — заверила Катерина, обеими ладонями удержав руки мачехи.              — В таком случае, я умолкаю.       Опустив взгляд на несколько веточек рябины, Авдотья обратилась к магии. В то же мгновение ягоды слетели с ветвей, увенчав волосы Катерины лесной красотой. Древняя традиция, когда мать дарует дочери нечто, что в ее супружеской жизни принесет счастье. И пусть Авдотья не была Катерине родной матерью, она не могла отпустить ее без подарка.       — Ты проводишь меня?       — Для меня сие будет честію, моя Кѧти.       Ровно в полночь Катерина вышла на крыльцо внутреннего двора, босыми ногами ступая по заснеженной дорожке, приукрашенной лесными ягодами и ветвями елей, должными отвести злых духов от молодоженов.       В серебристом кафтане, лучившемся в свете молодого месяца, она шла уверенно, потому что в десяти метрах от нее стоял Римус Люпин. Тот самый гриффиндорец, которого она полюбила в Хогвартсе. Тот, чью волчью сущность она приняла, не тратя время на сомнения. Тот, кто принял ее такой, какая она есть — со всеми недостатками, достоинствами и недугом.       В черном кафтане, расшитом серебряными нитями, отделанном рысьим мехом, Римус, пораженный красотой невесты, замер, взгляда отвести от нее не смея. На свете, — как он размышлял, — не нашлось бы подходящих слов, способных уместить в себе мысли и чувства Римуса, кои он питал к красавице северянке. Она подарила ему все, о чем он не смел мечтать — цель в жизни, семью, любовь и землю, годы спустя которая непременно станет ему родиной.       Не замечая лиц близких людей, собравшихся засвидетельствовать союз двух молодых людей, Римус и Катерина воссоединились у алтаря, который представлял собой небольшое деревянное возвышение, украшенное ветвями елей, мхом, ягодами и костями тех животных, коих принесли в жертву ради удачного союза брачующихся. В узком кругу они дали клятвы верности, уважения и любви.       Пролив по капле крови в кубок с вином, пряным медом, Катерина и Римус испили поочередно, не замечая хмурых взглядов своих родичей.       Князь Антонин Преображенский намедни имел честь по душам поговорить с дочерью, которую, в глубине души, не желал отпускать. Спустя много лет она оставалась его любимицей, то ли потому, что являлась первенцем, то ли от того, что была рождена женщиной, которую он любил по сей день, в сердце храня нежные воспоминания о ней.       «— Быть может, я не был с тобой столь ласков, как должен был. Я многого от тебя требовал, больше, чем смеет требовать отец от сына. Ты, Катерина, мой величайший дар, веренный мне твоей матерью. И сейчас я намерен задать тебе вопрос, от ответа которого зависит твое будущее.       Антонин потянул губы в улыбке, возложив руки на плечи дочери. Она улыбнулась ему в ответ, зная, какие мысли охватили его разум.       — Батюшка, знаю, о чем ты хочешь спросить меня. Будь покоен, в своем выборе я уверена, как никогда прежде. Римус именно тот мужчина, с которым я готова встретить все радости и невзгоды. У нас с ним не будет детей, но наша любовь затмит эту помеху.       — Ты рассказала ему?       — Да. Он не отвернулся, не усомнился. Римус принял меня точно так же, как это сделала я. Мы оба дефектные, так отчего же нам не держаться вместе? Отец, я люблю его».       И только после того, как она смело уверила его в том, что желает брака с мальчишкой из Великобритании, сомнения Антонина развеялись. Со спокойной душой он отдал Римусу свое сокровище — любимую дочь. Он благоволил ему, его отцу, однако матушка Римуса ни разу не произвела приятного впечатления. Особливо ее недолюбливала Авдотья, под руку державшая супруга.       — Аще сия старая карга посмѣетъ вмешатися вь ихъ бракъ, слѣдующимъ днѧмъ єя приидется искать вь проруби. — шепнула Авдотья, крепче сжав пальцы на рукаве мужчины.       Антонин, вскинув брови, искоса поглядел на супругу. Он остался более чем доволен ее словами — дерзкими, правдивыми, ведь знал, если того потребуют обстоятельства — Авдотья ни перед чем не спасует, если тень опасности нависнет над головой Катерины. Несомненно, она любила свою падчерицу.       — Авдотье, милая, сия карга, яко ты выразилась, слабоѧ звѣно. Ничего отъ єя ожидати не следѧтъ. Посмотри, вѣи нѧтъ стержня, магіи, силы. — поспешила ответить Изольда Преображенская — мать князя Антонина Преображенского.       Авдотья кивнула, наблюдая за тем, как Римус Люпин вписывает свое имя в книгу древности и приписывает к нему иную фамилию. Отныне он — Римус Преображенский, законный супруг будущей княгини «Ледяного Дворца».       Хоуп Люпин, продрогшая до костей, стояла с супругом по левую сторону — ближе к Римусу. Она, не желая смотреть на то, как сын обрывает связь с фамилией, данной ему при рождении, стояла молча. Лайелл, напротив, гордился тем, что его сын нашел место на суровом Севере, взяв в жены женщину, равной которой нет.       «— Если ты станешь ей мужем, ее щенком… Я… я наложу на себя руки! — взревела миссис Люпин, задержав сына в дверях. — Я не переживу ваш союз. Так и знай, не переживу!       — Матушка, твои слезы на меня не действуют. Не теперь, — сдерживая нарастающий гнев, степенно отвечал Римус.       — Мы должны покинуть эту варварскую страну! Должны вернуться в Лондон! Там ты подыщешь для себя другую юную девушку. Ты не будешь связан обязанностями ее рода! Ты…       Римус взметнул руку, оборвав мать, не закончившую претензионную речь.       — Довольно! Я могу понять причину твоего недовольства, но я не стану терпеть унижающие речи в адрес моей будущей жены. Хочешь ты этого или нет, но мы с Катериной поженимся. Я стану ей мужем, она мне супругой. Если ты не явишься в ночь нашего бракосочетания, что ж, будь посему. Тогда и я с тобой не заговорю, не навещу тебя. Ты не принимаешь мой выбор — я твой».       Слова Римуса вразумили его мать. В тот же вечер она пришла к мысли, что не так страшно приобрести нежеланную невестку, нежели потерять единственного сына. Много лет назад семью Люпин постигло несчастье, когда им пришлось проститься с младшей дочерью — Джуно. Ее гибель сломала их, но они не опуская рук, продолжали бороться ради оставшегося в живых сына.       — Они чудесная пара! — воскликнул Лайелл Люпин.       Сурово поджав губы, Хоуп встретилась взглядом с Авдотьей, и под тяжестью ее взора выдавила из себя отнюдь не радостную улыбку.       Собравшиеся проводили Катерину и Римуса в чащу леса, где для них был подготовлен шатер. Одна из вековых традиций гласила: коли молодожены, проведшие ночь в лесу, вернутся на рассвете рука об руку — брак их благословлен духами, ежели нет — ждет их горе.       Гостям, собравшимся в доме князя Антонина Преображенского, скучать не приходилось в ожидании часа петуха.       Северяне поднимали кубки за здоровье молодых, поздравляли их родителей, не особо довольных родственными связями друг с другом. Они танцевали, распевали песни и устраивали магические представления. Не было тех, кто скучал, разве что губы кривил, как Хоуп Люпин, пока ее муженек участвовал в постановке вместе с северянами, с каждым днем относившимися к нему с радушием.       Беллатрикс Блэк, притаившись в тени деревянной колонны, смаковала прохладный квас с долькой лимона, украдкой поглядывая на Драгана Горцкого, пустившегося в сложный танец с элементами магии вместе с Волками. С приездом Антонина, Влада и Игоря, разумеется, она вздохнула, сумев избавиться от призрака — Корбана Яксли.       Как известно, несколько лет назад Беллатрикс, по указке отца, вышла замуж за представительного джентльмена, как принято считать, Корбана. Долго они вместе не прожили. Поскольку Беллатрикс изначально не горела желанием менять вольготную жизнь на супружескую, поступила так, как когда-то Вальбурга Блэк избавила себя от общества супруга — отравила его.       С того дня, как Беллатрикс перебралась на Север, ее стали посещать призраки прошлого, в частности муженек, погибший от ее руки. Он изводил ее, силясь вызвать в ней чувство вины за содеянное. Тогда Беллатрикс пришла со своей бедой к Князю Преображенскому. Выслушав ее, он пришел к мнению, что несчастье, постигшее ее, — последствия убийства родича — страшный грех. Князь отказал мисс Блэк в помощи, сказав, мол, Святые покарали ее.       Методом проб и ошибок Беллатрикс пыталась решить свою проблему самостоятельно. К сожалению, ее действия не дали результата. Не сумев более выносить постороннего присутствия, которое с каждым днем становилось труднее не замечать, она послала письмо Антонину Долохову — северянину до мозга костей, знавшему тонкости законов и древних традиций. Как следствие, он отказал ей в помощи, согласившись с решением Князя Преображенского.       Благо, Игорь Каркаров не отвернулся от близкой подруги, прислав ей весточку. В письме он подробно описал ритуал, который Белле следовало провести, чтобы избавиться от того, что мешало ей жить. Следуя его инструкциям, она изгнала из мира живых призрак неупокоенной души, а позже узнала, что проклял ее отец Корбана.       Беллатрикс зареклась отомстить старикашке Корбану, когда вернется в Лондон. Однако вот незадача: она не знала, когда это случится, да и уезд отяжелел малоприятной новостью — третий месяц Беллу не посещали регулы. Потому ей было необходимо переговорить со своим любовником — Драганом Горским.       — Поверить не могу, за все время от нее ни одной весточки, — пожаловался Владимир Долохов другу, вздыхая по Кларе Цепеш, не желавшей покидать его мысли. Он умудрился целых пять раз отправить ей письмо совой, но она-де ни на одно не ответила.       — Не кисни, вскоре встретишь свою ненаглядную, — без энтузиазма отозвался Игорь, подмигнув Елене, той самой, от которой он не был силен отвести взгляд. — Я почти уверен, что вскоре нам придется вернуться в Румынию.       — Не шутишь?       — Ни в коем случае! До меня дошел слух, что наш Повелитель намерен сделать Блэка главным лицом Румынии на три года, может, лет на пять. Могу его понять, Блэк невероятно трудолюбив, да и опыт в управлении государством никогда лишним не будет.       Влад призадумался, размышляя о том, кем Том Реддл видит Сириуса Блэка. Как он его воспринимает и какие планы имеет на его счет. Если бы он не знал о том, какие цели на магический мир имеет Повелитель, вероятно, счел бы возможным, что тот готовит Сириуса в качестве своего преемника.       Быть может, так и было, но знать об этом не требовалось, точно не Владимиру.       — Ну что ж, пожелай мне удачи.       Одним махом осушив содержимое кубка, Игорь протиснулся сквозь толпу танцующих, следуя за Еленой Добромировой, скрывшейся в одной из жилых комнат. Он шел, ведомый зовом сердца, и таки отыскал ее с первого раза, безошибочно отворив нужную дверь.       — Нам не следует оставаться наедине, — взяла слово Елена, оттеснив мужчину к стене. Она напирала, а он не сопротивлялся. — Это может дурно отразиться на моей репутации.       Игорь усмехнулся, не сопротивляясь напору прекрасной женщины. Если бы она попросила, он бы, не раздумывая, опустился бы перед ней на колени. Не грех оказаться у ног той, при виде которой у него сердце замирало.       — В таком случае, не должен ли я воспользоваться сей возможностью, чтобы твой батюшка вынудил меня жениться на тебе? Уверен, более чем, ты доведешь меня до ручки и так не ответишь взаимностью.              Елена млела от пылких поцелуев, которыми Игорь, не позволяя ей вырваться из объятий, осыпал ее шею и декольте. Она не сопротивлялась. Скорее, охотно отвечала на ласки, по которым порядком истосковалась.       — Дурачье! — воскликнула Елена и запрокинула голову, с ума сходя от жгучих прикосновений мужских пальцев меж своих бедер. — Ты ведь знаешь…       — Мне нужно остаться на Севере, править, и тогда…       — Я стану твоей, — на одном дыхании прошептала Елена.       Игорь и Елена многие годы поддерживали связь посредством писем. Они встречались лично, когда выдавалась редкая возможность, и всякий раз не могли оторваться друг от друга. Казалось бы, их громкие мысли, жаркие прикосновения давно должны были стать достоянием общественности — предметом для сплетен.       Однако к Елене продолжали свататься женихи, невзирая на ее возраст. А Игоря ожидали на Севере, вернее, его задницу на троне княжества «Драконий Рев». При всем желании они не могли связать себя брачными узами, во всяком случае, покамест Игорь не вернется на родину. Если бы и осмелились, батюшка Катерины не отдал бы ее мужчине, далекому от их земель.       Менее чем через полчаса Игорь закурил, наблюдая за тем, как обнаженная перед его взором Елена торопится одеться.       — Постой! — взмолился он, попытавшись утянуть ее на диван.       — Ты знаешь правила, пока о нас никто не знает — выдавать природу наших отношений нет смысла, — напомнила Елена, покачав головой.       В прошлую поездку Игоря на Север ему посчастливилось встретить Елену. Они поддались чувствам, а в день своего возвращения в Лондон он молил ждать его. И она ждала. Гневалась, выплескивала боль и обиду от ожидания на тренировочном поле, но своей клятвы не нарушила.       Игорь предложил ей руку и сердце — Елена согласилась. Вот только воссоединиться они могли лишь тогда, когда он возвратится, заняв место, принадлежавшее ему по праву рождения. И она была готова ждать столько, сколько потребуется.       — Дай мне год, всего год, и нам больше не придется скрываться.       Игорь ладонями обнимал лицо Елены, оставляя поцелуи на ее щеках и губах.       — Возвращайся… Возвращайся ко мне, Каркаров.       Перед тем как расстаться, Игорь и Елена соединились в поцелуе. Укромное местечко они покинули по отдельности, дабы никто не подумал, что в момент отсутствия на пиру они были вместе.       На рассвете возвратились Катерина и Римус, крепко державшиеся за руки. С их появлением выпал снег.       Встречающим сразу стало ясно: их брак благословлен.