«Да, зло существует, и меня очень занимают вопросы одержимости демонами и экзорцизма. Почему демоны привязываются к людям, почему не уходят? А потому что это их единственный способ выбраться из ада. Они овладевают человеком и прилипают к нему, потому что человек — их билет из ада.»
— Уильям Берроуз
Шатов жалел, что не оделся теплее: только сойдя с крыльца он почувствовал, как осенний холод волною прошёлся по телу.
«Надо было ботинки нормальные надевать. И носки получше», думал он с досадой, сильнее кутаясь в своё старое пальто.
Однако, он был рад сбежать. За спиной грохотали весёлые голоса, через распахнутое окно отчётливо и смачно гремели бутылки из-под алкоголя. Это всё так надоело Ване, что, только выдался удобный момент, он улизнул.
Подумать только, какая ирония — со своего собственного дня рождения.
Пусть в чужой квартире. Пусть по доброй воле. Он чувствовал себя пленником.
Тело ломило. Каждая косточка отзывалась усталостью. А на лице самого Шатова отпечаталась такая проступающая крупным планом заёбанность, что можно прямо маркером по лбу: «не трогайте студента».
И в самом деле, не трогайте. Дайте завалиться домой, напихать желудок дошираком и сразу спать.
Впрочем, не факт, что Шатов вообще доберется до кухни. Возможно, отрубится прямо на пороге.
И забудет закрыть дверь. А потом нагрянет какой-нибудь грабитель, страшно обрадуется, увидев заснувшего студента. И обчистит квартиру (в которой, впрочем, не то чтобы много). А Шатова повесит куда-нибудь на люстру, чтоб без следов. Или чего мелочиться — сразу из окна. Чтобы пробуждение было экстра мягким.
Короче, Ваня был чуть-чуть параноиком. Чуть-чуть. Правда.
Но устал он в самом деле страшно. В последнее время он вообще много сомневался. В голову лезла всякая чушь. Как бы курсовую написать? Может, в церковь сходить, чтоб уж реально с божьей помощью? Зачем вставать в семь утра? Что ждёт его вообще в будущем? Это то, чего он хотел? Нужны ли ему эти дурацкие вечеринки типа на день рождения?
Короче говоря, хотелось простого человеческого — отчислиться.
Вот и сейчас Ваня, хмурый, весь сжавшийся в своё светлое пальто, спрятав шею в приподнятом воротнике, агрессивным шагом топал к автобусной остановке. Пробираться к заветному пункту пришлось в относительном полумраке. Только фонарные столбы смотрели на студента сверху вниз своими оранжевыми глазищами.
На остановке Ваня задубел. Табло постоянно сбивалось, напротив заветного «37» высвечивалось то семь минут, то двенадцать. Один раз там отчётливо мигнуло «20» и тогда глаз Шатова нервно задёргался.
Он стоял там один, прохаживался туда-сюда, чтобы не замёрзнуть сильнее, то и дело оборачивался на табло. Время было где-то девять вечера, о том, что автобус в это время может перестать ходить, Шатов не думал. А как подумал, сразу вскипел и взбесился еще больше. Откуда деньги на такси? Цены в последнее время просто ошарашивают.
Наконец, когда Ване осточертело ходить туда-сюда и он сел на холодную лавку, вдалеке показался свет.
На автобусном стекле красными буквами горела надпись «37».
Чуть ниже и мельче: «проезд — 30 рублей»
— Наконец-то, — Шатов выдохнул, вскочил в нетерпении.
Автобус плыл сквозь обволакивающую темноту. Он казался очень медленным, почти призрачным. Но чем сильнее он приближался, тем громче ревел мотор. И сильнее нарастала скорость.
Он затормозил резко перед Шатовым. Ваня рассеянно моргнул: минуту назад автобус казался сроду улитке, а тут он с ветерком примчался прямо к шатовским ногам.
— Вы заходите? — водитель, в тёмной кепке, надвинутой на глаза, вытаращился недружелюбно.
— Захожу! — Ваня, испугавшись, что последний транспорт уедет без него, мигом вскочил в автобус.
Двери за ним сразу же захлопнулись. Времени на раскачку не было. Автобус взревел и с сумасшедшей скоростью ринулся вперёд. Шатов еле схватился за поручень, чуть не завалился на
мальчика парня сзади.
— Извините, — буркнул Ваня, обернувшись.
Это был кондуктор — стройный парень, светловолосый, с большими детскими глазами, с кожей бледной и будто бы очень нежной.
— Пустяки, — кондуктор улыбнулся.
А потом буднично поинтересовался:
— Платить чем будем? Валюту назовите.
— Э-э-э, ну, в рублях…
— Душой, сердцем, жизнью, волей?
— Чего? — Ваня глянул на шутника, как на ненормального, — Хэллоуин не скоро. Карточка у меня.
Кондуктор моргнул несколько раз, хмыкнул презрительно.
— Карточка, значит.
По карте расплатиться не получилось, аппарат барахлил, как старое радио, но всё безуспешно. Тогда Шатов вручил тридцать рублей наличкой. Перед этим он долго выискивал мелочь в своём портфеле под взглядом паренька, полном нескрываемого любопытства.
Деньги тот взял. Правда, сообщил после этого:
— Странный ты чувак, Ваня Шатов.
«Кто бы говорил», подумал студент. Ваня отошел, плюхнулся на сиденье рядом, вцепившись в поручень рядом. Ведь автобус ехал настолько быстро, что картинка за стеклянными окнами ходила ходуном. Только и делали, что тормозили и ехали, тормозили и ехали.
«Шумахер какой-то, а не в автобус», думал Шатов.
Только сейчас ему стукнула в голову мысль. Юный кондуктор не держался за поручни, пока говорил с ним. А еще… Откуда он знает, как его зовут?
«Странный ты чувак, Ваня Шатов».
Студент еще раз стрельнул глазами на кондуктора. Однако тот не обратил ни малейшего внимания — он сидел на своем месте и увлечённо смотрел ТикТоки вслух.
«Мда, еще и такую фигню смотрит», усмехнулся Шатов.
После этого Ваня обратил внимание на других пассажиров. Их было немного. Они то галдели с остервенением, то замолкали и глядели в никуда пустым взглядом.
Люди выходили быстро и резко. Пассажиров в автобусе становилось всё меньше.
Шатов остро чувствовал себя чужаком. Было ощущение какого-то подвоха, тревога слабо, но настойчиво звенела в голове.
И тут автобус резко тормозит. «Конечная!», объявляет механический голос, «Остановка: Кафе «Суета». Повторяю, конечная».
Люди резко вскочили и поспешили к выходу. Ваня, поколебавшись, медленно побрёл к выходу.
Снаружи пассажиры разошлись быстро — никого не было. Шатов огляделся. Рядом был будто бы лес.
«Я не знаю это место», нахмурился Ваня, «
Куда я, блять, приехал? Что за кафе «Суета»?
Он долго мялся. Водитель в автобусе сидел и невозмутимо жевал бутерброд. При этом он чавкал так, что в тишине звуки казались увеличенными в три раза.
Кондуктор в это время всё также смотрел свои тиктоки. Правда, теперь он был на улице. Корпусом прислонился об автобус. На губах его скользила неподдельная, беззаботная улыбка. Настолько безмятежная, что ее можно было бы сравнить с детской.
— Э-э-э, извините, — наконец, Шатов нашёл в себе силы обратиться у кондуктору, — Вы не знаете, где я сейчас нахожусь? Я не знаю куда идти.
Паренёк поднял голову, усмехнулся.
— Потерялся? — язвительно отозвался он.
Ваня начинал раздражаться.
— Хватит лыбиться. , — проворчал он, складывая руки на груди, — Говори, давай, дорогу. Завезли хрен знает куда.
Тот рассмеялся.
— Ты сам себя сюда завёз, — почти ласково протянул он, — Значит, надо было тебе что-то, очень надо было. А если так, то покажу уж тебе дорогу. Знаю, куда тебе надо прямо сейчас.
— Ну нифига себе! Вот это ты, конечно, молодец! Ответственность разом переложил! Ты б со мной так не шутил!..
И Шатов многообещающе помахал кулаками.
Но бессовестный кондуктор только ткнул его пальцем в нос и заметил:
— Хватит выебываться, Шатов. Если приехал — идём. Выбора у тебя сейчас нет. Там про тебя, наверное, уже знают. Заждались.
Ваня расхохотался.
— Да кто меня ждать-то будет? Совсем с дуба рухнул?
— Пошли уже. Меня, кстати, Эркелем зовут.
«Ну и имя.А чего не Франциском?».
Они шли минут десять в полном молчании. Вокруг было тёмно, будто их накрыли чёрным матовым колпаком. Вороны на деревьях громко каркали Шатову вслед и кружили над верхушками высоких деревьев.
Эркель шёл быстро, бодро, будто они скакали по ровному городскому асфальту, а не по лесной тропе. Ваня же еле за ним поспевал и постоянно пыхтел.
Наконец они вышли из-под плена торчащих в разные стороны веток. На поляне стояла деревянная избушка. В окнах искрился свет, будто туда поместили диско шар: стекло красилось то в неоновый красный, то в светящийся зелёный. На дубовой крыше висела картонная надпись, перекошенная и неровная: КАФЕ «СУЕТА»
— Нам туда, — заметил Эркель, — Но тебе туда без меня. Иди, а у меня есть дело.
И он исчез, будто его и не было
Шатов поозирался. Задумчиво почесал затылок. «Чертовщина какая-то».
Тем ни менее, он двинулся к небольшому дому. Вдруг из-за угла показалось несколько мужчин.
Один из мужиков закашлялся протяжно, опустился на крыльцо и, чиркнув зажигалкой, закурил. Глаза его, тяжёлые и опухшие, скользнули по Шатову равнодушно, будто он был просто деревом.
Другой же мужик, весь чернявый, шатающийся, громко окликнул Ваню.
Ну, как окликнул…
— Эй, пацан! — затянул он, — Слышь, поговорить надо!
Он вцепился Ване в воротник, усмехнулся и выдал:
— Дай на водку…
— Отстань, ё-моё, — Ваня пытался высвободиться, но пальцы пьяницы, бледные и грязные, вцепились мёртвой хваткой.
— Хватай за горло! Хватай за горло! Хватай за горло!
Шатов попытался вздохнуть, но его вдох потоп и задавился. Тысяча рук, цепких, длинных, испачканных в какой-то земле или грязи, вцепились ему в глотку.
Ваня не выдержал напора и свалился. Руки сверху массово и беспорядочно давили на горло, голоса пищали и басили:
— Хватай за горло.Хватай за горло, хватай за горло! Держи пацана, за горло держи, держи!
От удушья начали слезиться глаза. Глаза Вани закатились, он почти всхлипнул, как…
— Это что за безобразие? Это что за суета?
Громкий голос. Яркий зелёный свет. Руки тут же отскакивают от Шатова. Ваня наконец делает вдох, пытаясь восстановить дыхание. Поднимает голову.
Деревянная дверь распахнулась. На пороге стоял человек, объятый неоновым болотным светом — за его спиной какая-то светомузыка.
Неизвестный закрыл за собой дверь, отошел и осмотрелся. Мужики при виде его задрожали и поспешили уйти восвояси.
— Иван Павлович, — он склонил голову, — Извините, прошу вас. Такая наглость! А ведь мне крайне жаль, что моего гостя так обидели. Прошу вас, заходите. Там уж всяко лучше, чем здесь, на холоде? Нынче осенние ночи довольно холодны. А меня зовут, кстати, — мужчина согнулся в театральном поклоне, — Пётром Степановичем Верховенским, милости прошу на огонёк. Шатов, мы вас очень ждали.
Глаза Петра Степановича светились неподдельной радостью. Сам он был одет довольно официально: пиджак в серую клеточку, шёлковая рубашка, чёрные классические брюки. Волосы, русые, чуть отросшие, были аккуратно зачесаны наверх, что придавало особый шарм.
Ваня не думал. Ведь действительно было очень холодно, так что он сам чуть ли не рванул в помещение.
Пётр Степанович за ним беззвучно щёлкнул задвижкой.
Как только Ваня зашёл, его сразу же будто обдало жаром. Тут было жарко, как в печке. Громко гремела музыка, люди бешено плясали, кричали, громко смеялись и выли.
Но поражало другое.
Размеры.
Снаружи это была деревянная избушка, очень маленькая, тесная, ветхая. Но внутри было так же просторно, как в торговом центре. Кроме того, дизайн был самый современный: от бар стойки и танцплощадки до звукооборудования и взбитых диванчиков.
Верховенский по-дружески приобнял Шатова за плечо. Глаза Петра Степановича забегали по нему с любопытством. Зал на миг осветился пронзительной зелёной вспышкой — и тогда Ване показалось будто зрачки мужчины превратились в змеиные очи.
Но секунда — и вновь веселящийся взгляд Верховенского стал по-человечески голубым.
— Вы тут осваивайтесь, — Шатову вкрадчиво шептали на ухо, ненавязчиво касаясь неснятого пальто, — Я на минуту покину вас, а вы будьте как дома.
И Пётр Степанович, обворожительно улыбнувшись, скрылся в толпе.
Шатов стянул с себя злополучное пальто — было слишком душно. И отправился осматриваться.
Его внимание привлек человек, полностью одетый в чёрное. На шее у него болталось что-то тёмное, видимо, неудачно завязанный галстук.
Мужчина был очень красив. Несмотря на то, что его лицо казалось неподвижной маской, черты лица поражали своей красотой.
— Меня зовут Коля Ставрогин, — холодно и раздражительно сообщает он, когда Шатов присаживается рядом с ним.
— Я буду называть вас Ставрогиным, — зачем-то роняет студент, — Кстати, я Ваня Шатов.
— Зовите меня как хотите. В первый раз тут?
— Да.
— Будьте готовы, что в последний.
Только сейчас Ваня заметил, что на голове у Ставрогина была корона. Чудо какая корона! Вся золотая, обшитая бриллиантами, изумрудами, объемная, по-своему изящная. С высокими, отточенными наверх зумбцами, увенчанными тяжёлыми самоцветами.
Корона так выгодно обрамляла лицо Коли, его чёрные волосы, аристократичный вид, что он вдруг показался Шатову иностранцем. Ну, тем самым, которого постоянно помещают на обложки модных журналов и считают чуть ли не иконой.
— Красавец, — вырвалось у Вани непроизвольно.
Губы Ставрогина дёрнулись, изломались в некрасивую складку.
— Красавец! — он зло рассмеялся, — И вы туда же!
— Что это значит?
Ставрогин грустно усмехнулся.
— А вы пока не видите… Тут всюду бесы. А этот, он мою жизнь купил, а я поддался лишь от скуки, только потому что жить уже в тягость, понимаете? У меня рассудок не свой. А он тоже: красавец, царевич… Теперь я навеки царевич, а это самые мои тяжёлые цепи.
— Вы перепили. Ставрогин, вам бы похмелиться.
— Ха-ха, похмелиться! А как вам такая корона, а, Шатов?
И Коля, всё так же безумно улыбаясь, чуть сдвинул корону на голове. Из нее ровными струями покатилась кровь, прямо на бледное лицо.
Шатов вскочил, схватился за голову, пока Стаарогин заливался сумасшедшим смехом.
— Оставьте его, — тут чья-то рука мягко опустилась на плечо Вани, — Оставьте и следуйте за мной.
Это был высокий брюнет, худощавый, с такими тёмными глазами, что казался мертвецом. На виске у него было смазанное багровое пятно; Шатов невольно выхватил эту деталь взглядом.
«Наверное, след от губной помады».
Брюнет потянул его прочь. Они нырнули в уединённую комнату. Здесь грохот музыки и голосов был значительно тише.
— Что это было? — Шатов плюхнулся в кресло, — Извини, у меня видимо усталость сказывается.
— Понимаю, — собеседник слегка улыбнулся, поставил перед Ваней чай и сел напротив, — Вы чай пейте.
— Спасибо. А вы кто?
— Лёша Кириллов, — сообщил брюнет, — Вы как здесь оказались, Шатов?
— На автобусе завезли. Не знаю в чем дело.
— А вы зачем их звали?
— Не звал я.
— Не звали, не пришли бы, — Лёша мягко покачал головой, оттянул ворот футболки задумчиво, — Вам бы уходить, но теперь поздно. Смотрите в оба.
Темные глаза Кириллова светились дружелюбием.
— Почему ты мне это говоришь? — Ваня недоверчиво сощурился.
— Потому что человек хороший, а я так давно не встречал, — голос Лёши был грустным, — А еще потому что нечего живому среди мёртвых быть.
— Все живые.
— Поверь, не все.
Шатов расхохотался.
— Вы сколько, блять, пьёте, — воскликнул он, — Ну тебя нафиг, Лёха, не доверяю я чаю твоему.
— В любой другой ситуации я бы оскорбился, — заметил Кириллов, снисходительно приподнимая уголки губ, — Но тебе прощаю. Мой тебе совет: вали поскорее, пока можешь.
— Не указывай.
Занавеска вздёрнулась. В комнату быстро влетела фигура.
— Что же вы это делаете, Кириллов, а, милый мой, — Верховенский разом опустился на диван рядом с Шатовым. Рука его очутилась на плече Вани, — Опять провоцируете скандалы? Ай-яй-яй! Да чего вам не хватает, Алексей Нилыч?
Кириллов лишь поджал губы.
— Опять ты.
— Что, так не рады меня видеть? — на лице Петра Степановича появилась ехидная улыбка, — Брось, Лёша. Ты совсем запугал нашего Ваню.
После этих слов Верховенский всем корпусом поворачивается к Шатову, отдавая студенту всё своё внимание.
— Не слушайте его, Кириллов — человек, конечно, умный, образованный, но иногда говорит такую брехню, что хоть стреляйся.
Незаметно Пётр начал тянуть Шатова к выходу. Ваня поддался, не заметив. Только выйдя из импровизированного шатра, когда на него вновь разом свалился и свет, и музыка, он вдруг очнулся, вспомнил предупреждающие слова Кириллова. Оглянулся — но плотные занавески красного цвета разом сомкнулись.
Тем временем музыка стала поспокойнее. Количество людей то ли уменьшилось, то ли большинство расселось кто куда — Шатов не понял. Но Верховенский с величайшей радостью притащил студента к длинному, позолоченному по краям столу.
— Дамы и господа, господа и дамы! — воскликнул он громко, разом привлекая внимание людей за столом, — Начинаем игру! Шатов, играем в карты.
— Я…
— Возражения не принимаются! Ну же, не будьте таким скучным! Садитесь, садитесь!
Руки Верховенского надавили Шатову на плечи, легко и быстро усадили за стол. Ваня сам не понял, как это вышло, а когда хотел возразить, то его вновь сбили с толку.
— Неужели вы в свой день рождения не позволите себе большее, — Пётр опустился, зашептал вкрадчивым голосом Ване на ухо, — Решайтесь. Вы можете быть звездой, Шатов, в вас столько скрытых талантов! Я таких сразу вижу, так давайте сыграем.Или вы трус?
Последнее резко бросило в жар. «Никакой я не трус!», подумал зло Ваня, «Что он себе позволяет».
Верховенский вдруг улыбнулся. Шатов увидел отчётливо в зеркале напротив себя, растерянного, задетого и его, с оживленнным голодным блеском в голубых глазах и с широкой улыбкой на лице.
«Будто бы он знал».
— Так докажите мне.
Шатов сжал губы. С готовностью присел поближе, кивнул. Послушно принял бокал вина из рук Верховенского. Выпил залпом — под одобрительные овации Петра Степановича. Голова слегка загудела.
— Со мной будете играть? — бледная светловолосая женщина, безумно улыбаясь, взглянула на Ваню.
— Буду.
— Как хорошо! Как хорошо! — женщина громко захлопала в ладоши и залилась смехом.
— Никто ни в какие карты играть не будет.
Это прозвучало так же оглушительно, как выстрел из автомата. Все разом повернули головы. Во главе стола мрачным пятном стоял Ставрогин. Только теперь он не смеялся, не улыбался. Он был угрюмым. Немного испуганным. Но от того казался еще внушительнее.
— Ставрогин, солнце моё ясное, ты чего опять учудил? — Верховенский так умилительно улыбнулся, будто Николя был презабавным плюшевым мишкой, а не суровым мужчиной, — Ты не видишь, мы веселимся. Или тебе скучно? Вот никак ему не угодить.
— Брось это всё, — Коля оттолкнул Верховенского, — Терпеть не могу тебя и это место. А теперь заканчивай.
— Не надо расстраивать меня, Ставрогин, — Пётр оскалился предупреждающе, — Ты же знаешь, как я этого не люблю. Я же тебе говорил много раз. Ты царевич, ты солнце! Ты — император этого Бала. Подумай, что я тебе даровал — император!.. — и скажи мне всё это еще раз.
— Заваливай свой хлебальник. Шатова я тебе не отдам.
— Ставрогин, вы же помните, что меня не стоит расстраивать? Царевичи должны сидеть и царствовать; позволять восхищаться их героизмом, улыбаться и махать ручкой! И только! А вы мешаете!
Ставрогин насмешливо вздёрнул бровь.
— Героизмом? Я не герой.
— Как скажете. Злодей!
Тут Коля не выдержал. К удивлению Шатова, он схватил Петра Степановича за волосы и как со всей силы стукнул о стол! Когда лицо Верховенского вновь показалось, то Ваня увидел, что из носа фонтаном хлещет кровь.
— Теряете хватку.
Ставрогин зашипел. Ударил еще несколько раз — это были тупые, механические удары. При этом на лице его не было ни испуга, ни удовольствия. Брезгливость и только.
— Насекомое, — прошипел он.
— Насекомое? — Пётр приподнялся, захохотал, поперхнулся смехом. Лицо его было будто бы омыто в крови, но сам он улыбался так широко, что Шатова передёрнуло, — Вы совершили огромную глупость, Ставрогин. Так и думал, что вы спустя два века всё тот же избалованный, туповатый барчонок. Но вы красивы, как Аполлон, и вы отчасти мое создание, потому и будете со мной вовек.
Верховенский щелкнул пальцами. Из-под чёрного пиджака Ставрогина повылетали стаи мотыльков. Сам Николай в ужасе отшатнулся, упал на пол, забился в агонии. Мотыльки, глазастые, уродливые, продолжали вылетать из-под чёрной ткани. Царевич бился в истерике; царевич срывал голос на беззвучном крике, рвал на себе белую рубашку, хватался за тёмные волосы. Корона на его голове дёргалась от движений, но никак не падала. Чем сильнее она тряслась, тем больше бледное, искривлённое в гримасе лицо, пачкалось в крови.
Шатов в ужасе отпрянул.
— Кошмар, — вырвалось у него.
Вокруг было так много мотыльков, что он ничего не видел. В смятении он кинулся в сторону. Столкнулся с кем-то, упал, чуть ли не рыдая, поднимался и вновь бежал вслепую. По-прежнему гремели истошные крики Ставрогина. Ваня даже слышал смех той бледной женщины.
— Князь! Князь! — раздавался ее тоненький голос.
А потом она вновь забывалась и смеялась.
Только, когда Шатов вышел в длинный холл, наполненный тишиной, его отпустило. Ваня сморгнул непрошеные слёзы, прерывисто выдохнул.
«Как будто в аду побывал».
— Почему как будто? — поинтересовался знакомый голос.
Ваня оглянулся. Кириллов стоял сзади него и грустно улыбался.
— Не послушал меня.
— Да, надо было послушать.
Они долго молчали. Кириллов вертел в руке пистолет, о чем-то напряженно думал. Шатов разглядывал алеющее пятно у него на виске.
— Это что? — наконец решился спросить.
— Это мой приговор. Должен был быть спасением, свободой, а стал приговором. Это, чтобы я помнил.
— Что помнил?
— Что продал волю. И вовек обязан.
Опять молчание. Только вот Лёша вдруг напрягается и тихо говорит:
— Хочешь, я помогу тебе уйти? Но с одним условием. Ты никогда сюда не вернешься.
«Не очень-то, блять, и хотелось»
— Давай, — Шатов легко согласился.
По винтовой лестнице идти было пыльно и страшно.
Кириллов шёл быстро, Шатов еле поспевал за его мчащими вперед ногами. Но старался, ведь потерять из виду макушку Лёши и остаться в полумраке одному, совсем не хотелось.
Вынырнули они у входа какой-то подземки. Шатов обалдело огляделся. Людей не было, небо было почти чёрным. Ваня автоматически глянул на часы — те показывали два часа ночи. Студент нахмурился. Это было удивительно, ведь до этого они вдруг останавливались.
— Идёмте, — отрывисто бросил Кириллов через плечо.
Ваня рванул за ним. Лёша был одет легко, но, казалось, холода он не чувствовал. Остановились они только на следующей улице. По пустой дороге проехалась машина, резко развернулась в сторону Вани и Лёши, затормозила прямо у тротуара. Стекло опустилось. Шатов встревоженно оглянулся на Кириллова, но тот и бровью не повёл.
— Еще здесь? — раздался голос из машины.
— Да, ты вовремя, — успокоил его Лёша, — Вот этого студента нужно отвезти. Сможешь?
— Смогу, — был ответ.
Шатова легонько подталкивают. Шатов плюхается на заднее сидение. Водитель нажимает на газ. Лёша за стеклом автомобиля остается позади.
— Ты как здесь очутился вообще? — раздается голос.
Очень грустный голос.
— Оно само получилось, — вяло оправдывается Шатов.
Ваня потер вспухшие глаза, откинулся назад, на мягкое сидение. Перед ним был лишь салон автомобиля, водитель, молчаливо сидящий у руля. Но на сетчатке отпечатались образы, слепящие, кроваво-красные, жгучие, поражающие своей жестокостью. Перед глазами они проносились как снимки: Ставрогин сгинается на полу, рвет рот в крике, пока кровавые капли сыпятся с пышной короны; мотыльки, заполонившие пространство; Кириллов, с мрачно-пугающей отметиной; Верховенский, одним движением закрывающий дверь; автобус, ревущий и мчащий в глубокой темноте; Эркель, чудом державшийся на ногах…
«Платить чем будем?».
Шатов жмурится, обнимает себя руками. Он чувствует на языке запах крови, не сразу понимает, что сильно закусил губу.
— Приехали.
Ваня кивает сбивчиво, дрожит от холода (от холода ли?). Он почти толкнул дверь, как водитель повернулся и сообщил:
— Знаешь, у них тут одну девушку вот так затянуло. И приходится мне теперь одному куковать, туда-сюда маяться. Иначе не умею: одной ногой здесь, другой там. Привязан я очень. Живу теперь половинчатый.
А потом добавил, еще тоскливее:
— Ты, пожалуйста, не возвращайся. Даже если захочется. Особенно если захочется. Может, по тебе также кто-то застрянет.
Ваня ничего не понял. Только поспешнее вышел из машины. Даже поблагодарить забыл, хотел быстрее отделаться.
Почти на конце улицы его окликнули:
— Стой! — кричал водитель, полувысунувшись из окна.
— Ну, чего? — огрызнулся Шатов.
— Ты Лизу видел?
Ваня зло усмехнулся. Больше всего на свете ему хотелось вернуться домой, в безопасность, в привычное место.
— Не видел никакой Лизы, — грубо уронил он.
Водитель опустил голову. Рука прошлась по поседевшим его волосам, губы пробормотали что-то. На лице было такое страдание, что Ваня больше не мог смотреть. Развернулся и убежал прочь.
***
Следующее утро встретило Ваню раскатистой головной болью.
Ваня приподнимается на локте. Морщится — потому что голова болела так, будто его избивала толпа мафиози. Обессиленно утыкается носом в подушку — потому что он будто и не выспался.
Во сколько он вообще вчера пришел? В час? В два?
Теперь Ваня начинает смутно припоминать. Да, вчера с ним произошло нечто странное.
А происходило ли? Может, это был просто сон?
Шатов отмахнулся от всех этих мыслей. Подошёл к окну, чиркнул зажигалкой и закурил прямо в раскрытую форточку.
Да уж, подумал он, пустым взглядом уставившись в окно,
опять я курю натощак.
Сигареты не принесли должного успокоения. Ваня тушит ее об импровизированную пепельницу из жестяной крышки от одной из банок, ерошит свои пшеничные вихры на голове и топает на кухню.
Напрягается только в коридоре, когда вдруг слышит неторопливый звон чайной ложки.
Ваня осторожно заходит. А там его с улыбкой встречает довольная рожа Петра Степановича. Верховенский сидел за столом, неспешно помешивая сахар в стакане с кофе, с крайним любопытством перелистывая шатовскую,
не совсем совсем не до конца написанную курсовую.
Мужчина услышал «тихие» шаги Шатова почти сразу. Вскидывает голову. Лицо его расползается в широкой улыбке.
— Доброе утро, Ваня, — восклицает он, — Что ж ты так, милый мой, долго спишь.
