Бес человеческий

      — Доброе утро, Ваня, — восклицает он, — Что ж ты так, милый мой, долго спишь. — Что же вы здесь делаете? — вскипает Шатов. Кулаки сжимаются, лицо бросает в жар, — Как вы сюда попали? Ведь помнит, что дверь закрыл точно. Но Верховенский лишь лениво пожимает плечами. — Я тут курсовую твою смотрю, — сообщает он и машет ему криво напечатанными листами, — Роль христианства в русской истории, исключительность русского народа, элементы православной культуры… Как необычно! Вот по вам и не скажешь. Такая тема. — Какая была, такую и взял, — грубо бросает Шатов, пока пальцы Верховенского быстро перебирают мятые страницы. — А вы, кстати, верите? — Чего? — Ну, в Бога верите? Ваня опять застыл будто статуя. Мало того, что незваный гость постоянно сбивался то на «вы», то на «ты», так еще и вопросы задает. Причем, такие вопросы! — Это не ваше дело, — хмурится Шатов. Подбирается ближе, рывком вырывает из рук Петра Степановича свою курсовую, — Я сейчас полицию вызову. Уходите! Верховенский рассмеялся. Откинулся на стуле расслабленно, глянул на Ваню, как на несмышлённого ребёнка. — Вызывайте, — он беззаботно улыбнулся, — Вы сами ведь знаете, что это пустая трата времени. Ваня насупился. Помешкав, сел напротив Верховенского. Мужчина же преспокойно пил свой кофе, поглядывая на Шатова лукаво, будто хитрый кот. — Как вы сюда попали? — упрямо повторяет Иван, — Зачем вы здесь? Лучше отвечайте по-хорошему. Для убедительности он легонько помахал кулаками. Но Петра Степановича это, кажется, только забавляло. Он с интересом склонил голову набок. — Вы так быстро сбежали вчера, — протянул он елейным голосом, — Что уж я ненавижу больше всего, так это когда гости вот так вот невежливо исчезают. — Вы вчера устроили…бедлам. Я видел… — Вы должно быть перебрали, — Верховенский отмахнулся. Рука в чёрной перчатке зашарила по столу от скуки. У Шатова в груди заскребло вязкое, противное чувство. — Убирайтесь к чёрту, — теряя терпение, зашипел он. — А то что? — оскалился Пётр Степанович. Но всё же он поднялся. Огляделся еще раз, мигнул на Шатова змеиными глазами. — А вы приходите. Вас всегда ждут. Иначе и быть не может. У вас передо мной обязательство. Вы от меня не отделаетесь. Давайте по-хорошему. Так же лучше, — с предвкушением своего превосходства он наклонил голову, — а? *** — Шатов не придёт. Ставрогин лишь усмехнулся словам Кириллова. Оттирая водой фиолетовые разводы от верёвки на шее, он смотрел на инженера через мутное зеркало. У Кириллова был вид абсолютно отсутствующий. Это Ставрогин переживал свою смерть всегда, как первую. Это Ставрогин до ужаса боялся собственных галлюцинаций. Кириллов слишком привык. — Говорил ведь, что после смерти может быть и хуже, — замечает он меланхолично, — И не нашли Рая… Ставрогин прячет усмешку, горькую и ломанную, за воротом чёрного плаща. — Может, и был бы твой Рай, — начинает он, усаживаясь рядом, — Только, если продаешься, то какой может быть Рай. — Мы все спутали. — Или он спутал. Они замолкают. Лёша пьет холодный чай. Николя любуется причудливыми красными тенями на зеркале. — А всё-таки Шатов этот придёт, — Ставрогин поворачивает голову и тянет губы в тонкой улыбке, — Как миленький примчится. Любопытство хуже всего. Кириллов поднимает на него тёмные глаза. — Если придёт, то он полнейший идиот. *** Единственное, чем запомнился в дальнейшем день — это сигаретами в собственных дрожащих пальцах. И молчаливым упрёком в глазах Даши. — Ну чего ты опять так смотришь, — огрызается Ваня, пока сестра продолжает хранить молчание и буравить его взглядом, — Не понимаю, какое тебе дело? Оставьте мою жизнь в покое! Даша отвечает: — Тебе пора уже перестать столько курить. И в ее голосе столько непоколебимого спокойствия, столько кротости, что именно это выбешивает Шатова больше всего. Иногда он реально сомневается, способна ли сестра на какие-то эмоции. — Не указывай мне. И Даша послушно замолкает. У Вани спазмом внутри прокатывается раздражение — как можно быть такой бесхарактерной?.. — Если тебе так хочется кого-то поучать, делай нервы родителям, — сердито чеканит он, — Сколько можно так наивно верить… И ведь держатся за своих работодателей, как крепостные. А потом удивляются, где наши деньги! Почему недодали! — Хватит, — девушка встаёт и сорвавшимся голосом прерывает его тираду, — Не говори так о них, они стараются, как лучше. — Тогда пусть не лезут ко мне со своим советским воспитанием! Я терпеть несправедливость не стану! Даша вздохнула. Положила руку брату на плечо, но тот скинул ее чуть ли не сразу, раздражаясь еще больше. — Они и так расстроились, что ты всё бросил и уехал учиться в университет, — терпеливо объясняла она, — Они ведь хотели тебя в колледж, на плотника. Говорили, что такая работа всегда нужная, востребованная. — Да как она может востребованная быть в наши дни! В двадцать первом веке! — воскликнул Шатов, — Даш, ты хоть понимаешь? То есть что со мной, что я хочу, никого не интересует. — Вот именно, что интересует! У тебя уже вторая пачка пошла! — ее рука указала на захламленный подоконник, — Если отец с матерью узнают, их хватит удар! — А ты побудь хорошей девочкой, впрочем как всегда, — язвительно цедит Шатов, мягко, но настойчиво подталкивая сестру к выходу, — Ничего не говори. И займись уже наконец своей жизнью! Дверь хлопается прямо перед ее лицом. Шатов сердито и громко щелкает задвижкой. Потом слушает, как тишину прерывает лёгкий цокот каблуков. А потом вздыхает, приваливаясь виском о дверь, одновременно испытывая ненависть и к себе, и ко всему миру. Он вдруг почувствовал такое острое желание, чтобы раз — и курсовая написалась как по маслу, и родители чтоб перестали зависеть от этих своих директоров и начальников, чтоб Даша перестала выносить мозги и занялась уже своей жизнью. Как бы всё было у Шатова хорошо тогда! Через час он отходит от эмоций. Даже думает звонить — потому что как всегда сорвался, нагрубил. Но как всегда, лишь блокирует экран мобильника. «Не буду извиняться, вот еще». *** На улице пусто. Небо серое, тусклое, на асфальте застряли не высохшие после утреннего дождя лужи. В магазине Ваня берет молоко, хлеб и доширак. Молоко, потому что он не может пить кофе по другому. Хлеб — для поспешных бутербродов с утра. И доширак, потому что нет сил что-либо готовить. На мокрой, потемневшей от дождя дороге, Шатов замечает карты. Сначала это была одна карта, небрежно оставленная на скамейке. Потом на дороге ему попалась другая. В луже возле подъезда третья. «Чёрти что», подумал Ваня, чуть ли не бегом забегая в подъезд. Он обедает и бежит в универ, стараясь выкинуть из головы всё, что было. *** Следующее утро встретило его непривычной тишиной. Ваня даже несколько раз заходит в мессенджеры — но ничего. Ни очередных нравоучений Даши, ни плохих новостей от родителей. Становится легче. Ваня жарит себе яичницу в полной тишине, ставит чайник, наблюдая за тем как шипит старенькая сковорода. После завтрака Ваня садится было за курсовую. Но…взгляд цепляется за толстую папку на столе. Аккуратно пальцами он ее раскрывает. Скрепленные белые листы, плотные, тёплые, будто только что напечатанные. На титульнике выведено чёрным шрифтом — курсовая, студента Ивана Шатова… Ваня пролистывает, пробегается взглядом по тексту. Безупречно. Невероятно. Готовая курсовая. Причем такая, что закачаешься. У Вани глаза на лоб полезли, потому что такую работу он и за три года никогда бы не написал. Поражённо размешивая сахар в кофе, Ваня решает позвонить родителям. Те ответили сразу же, что удивляло. Не сбрасывали, не отнекивались, потому что много работы и некогда. Счастливые голоса по ту сторону трубки сообщили Шатову спокойно, что со старой работы они ушли, устроились на новую, лучше. Ваня был приятно поражен. Под вечер он сам не вытерпел и позвонил Даше. Должно быть, она их надоумила! Но сестра сбросила почти сразу. Через мгновение на дисплее высвечивается сообщение: «Занята. Давай завтра». Вечером Ваня ужинает макаронами с сыром, когда звук уведомлений прерывает тишину. На экране сообщение от неизвестного номера: «Ну, как дела? Встретимся? Посидим в кафешке, поболтаем? ;) «. *** Для встречи Верховенский выбрал место уж очень дорогое. Ваню, неловко застрявшего у входа, проводили до их столика. Столик Верховенский забронировал уединенный. Скрыт он был от посторонних глаз бархатными алыми занавесками. На столе уже красовалась бутылка красного вина и два высоких стакана, но Ваня ждал. Наконец раздаются поспешные шаги. Фигура в клетчатом пальто мелькает сквозь тяжелые занавески, стягивает с себя шарф и внимательно оглядывается. — Холодно, — деловито цокает Пётр Степанович, сбрасывая с себя пальто. Он потирает ладони, озирается по сторонам. Ваня продолжает хранить молчание. Взгляд цепляется за чёрные перчатки — кажется, неизменный атрибут. Верховенский, ослепительно улыбаясь, шумно опускается в мягкое кресло напротив. — Айм сорри за опоздание, — заявляет он, закидывая одну ногу на другую. Глаза его востро пробежались по Шатову. Для встречи Пётр Степанович оделся менее пафосно, чем обычно. Тёмный пиджак свободного кроя на белую футболку, чёрные джинсы, шитые будто из лёгкой ткани. Волосы его отливали незнакомой ранее рыжиной. Но в глазах привычно купались черти. — Так что же, Шатов, — сразу же начинает Пётр Степанович, — вы счастливы? Его руки быстро распечатывают бутылку. Верховенский, не сводя с Вани взгляда голодного зверя, разливает вино по стаканам, проливая часть жидкости на белую скатерть. На белоснежной ткани расползаются бордовые следы. Ваня смотрит на них, не решаясь почему-то ответить сразу. Но Верховенский не теряется. — Что бы вы хотели в жизни еще несколько дней назад? — интересуется он будто бы невзначай. Ваня поднимает на него тяжелый взгляд. — Это ведь вы, — бурчит он, — как-то сделали. Петр Степанович смеется. — Конечно, я, — улыбается он хищно, — Вы же не глупый человек, Шатов. Сами всё поняли. — Вы дьявол? — срывается нечаянно с губ. — Не всё ли вам равно? — собеседник лишь растягивает губы в тонкой улыбке, — Какая разница, если вам оттого выгодно. Только, знаете ли, есть одна деталь. Приходите к нам, Шатов, давно уж вас ждём. Ваня смотрит на хитрого беса. Где-то там шумят голоса, но за плотными занавесками они ощущаются чужими и далекими. — Ну, — произносит он, сглатывая. Кадык нервно метается: он не уверен, он чувствует подвох, — Давайте так. Верховенский поднимает бокал. Красная жидкость плещется внутри, будто взбитая кровавая пена. — Дорогой Шатов, я верю, нас ждет великое будущее впереди, — тянет Пётр Степанович. И залпом опрокидывает в себя жидкость. Дата встречи была назначена на следующее число, около десяти вечера. Это было поздно, что отметил Шатов, но Верховенский лишь отмахнулся. — Да бросьте вы, — хмурится он, — Или вы что, школьник, что для вас это поздно? Это задело Ваню, потому он перестал спорить.

***

Забрал его мужчина, лохматый и неказистый. Ваня удивленно посмотрел на белую машину, притормозившую у его дома. — Садись давай, студент, — грубом басом говорит ему водитель, — И поживее. — Вы Фёдор? — Ваня заглядывает в свой телефон. Проверяет утреннее сообщение от Верховенского: «Мой человек заберет вас в районе пол десятого. Фёдор Каторжный, сейчас пришлю номер машины». — Ну а кто еще, — ухмыльнулся собеседник и, полувысунувшись через окно, мотнул головой в сторону сидения, — Залезай уже. Только Ваня опустился на жесткое сидение, как машина подорвалась с места. Было очень тесно — Шатов чуть ойкнул, когда легонько ударился затылком о торчащую с багажника коробку. Сухие и мозолистые пальцы Каторжного крутанули колёсико на панели с кнопками. По салону тотчас прокатилась песня из «Радио Шансон» на полной громкости. Какой-то мужик, хриплым от алкоголя голосом, басом пел про какого-то Серафимыча. Шатов поморщился, весь сжался. А вот водителю было более чем комфортно. Ваня мог видеть с заднего сидения, как отрывается Фёдор: чуть подпевает сиплым голосом, энергично мотает головой в такт. Руки его крутили руль хаотично, внимания на дорогу никакого. Ваня забеспокоился. Но экран мобильника засветился вспышкой. «Не обращайте внимания, милый мой», говорилось в сообщении от уже знакомого контакта, «Вы под моим покровительством. Ничего не случится. Умирать вам пока не велено». И два смайлика на конце — подмигивающий и смеющийся. Ваня немного расслабился, потому что действительно, чтобы не вытворял Каторжный, все обходилось, будто бы машина скользила по дороге сама. Они затормозили у церкви. Или, наверное, лучше сказать, собора: здание было высоким, величественным, цвета топлёного молока. Аккуратные черные ворота, оформленные в стиле классицизма, отделяли их машину от заветной цели. Точеные шпили возвышались наверху тонких башенок. Ворота, как по сигналу распахнулись — и они въехали внутрь. — Выходи давай, — небрежно скомандовал Фёдор. Ваня вышел из машины, огляделся. На фоне чёрного ночного неба церковь казалась странной. Несмотря на ухоженный вид, было стойкое ощущение заброшенности и мрачности. Но эти мысли Шатов лишь отбросил в сторону. Он последовал за Фёдором прямо к дверям собора. Внутри было холодно, темно, не обжито. Каждый шаг Шатова отдавался в тишине эхом. Наконец, глаза выловили тусклый, зеленоватый свет в глубине зала. Это были зажжённые свечи. — Вот и вы! — восторженно воскликнул знакомый голос. Из обволакивающей темноты буквально выплыл широко улыбающийся Верховенский. Он даже не обратил внимания на неловко кланявшегося Каторжного, просто прошел мимо, протянув руки к Шатову. — Я уж думал вы не придёте, — глаза его засверкали ярче прежнего, жадно всматриваясь в лицо Вани. Рука в чёрной перчатке вцепилась мёртвой хваткой Ване в локоть, будто бы в порыве испуга, что тот убежит. Верховенский ненавязчиво потянул Шатова вперёд. В глаза бросились другие люди в помещении. Ставрогин злорадно ухмылялся Ване. Теперь Шатов видел отчётливо, что на шее его висел вовсе не галстук, а грубая верёвка. Шея была отмечена фиолетовыми пятнами, будто от удушья. Николай смотрел насмешливо. Его взгляд говорил отчётливо: «я знал, что всё так будет». В углу сидел Кириллов, закутавшись в длинный плащ. Его лицо не выражало ничего, он даже не смотрел на Шатова: его глаза, тёмные, будто уголь, неподвижно были устремлены к окну. Но кадык нервно дёргался. На виске у него злополучная отметина казалось еще алее и свежее. Также здесь была девушка, одетая в неаккуратное голубое платье. Всё ее тело было будто в синяках, как будто ее били, но она старательно растягивала губы в улыбке. Получалась улыбка резиновой, натянутой. Шатов не мог на это смотреть. Отвёл взгляд почти сразу. Также здесь было еще несколько человек, которые вообще проигнорировали приход Вани. Это был священник, сидящий за столом. Он жадно пил вино из бокала и пересчитывал деньги прямо на столе. Еще женщина, с большими жабьими глазами навыкат, плотная, заливисто смеялась и перебирала в руках жемчужные бусы. Жемчужинки были тусклые, грязные, будто бы их окунули в болото, но женщину это не смущало: она громко трещала что-то на ухо сидящему рядом мужику. Мужик был толстый, даже, можно сказать, жирный, с залысиной на голове, пьяно шатался на стуле и, улыбаясь во все тридцать три зуба, выкрикивал невпопад: — Вот я! — он поднял указательный палец, — Я самый лучший психолог! Я вас всех насквозь вижу! Я считаю, я просто отличный человек, я очень веселый, позитивный! А клиентов у меня мало было, потому что все русские слишком закрытые! Эркель, сидящий у края небольшого стола, в белоснежной рубашке, с невинно-детской улыбкой, казался единственным светлым созданием в помещении. Он с любопытством покосился на Шатова. И только. Пётр Степанович резко ударил рукой по скамье. Раздался громкий оглушительный хлопок — и в заброшенной церквушке воцарилась полная тишина. — Ну, — Верховенский всплеснул руками, — Мы здесь собрались только ради вас, Шатов. Довольны ли вы моим подарком? — Я не просил. — Как же, — удивился Пётр Степанович, — Просили, просили! И звали! Ваня, вы не стесняйтесь, мы же можем быть друзьями. Впереди ожидает столько всего… Он сделал жест рукой и все, как по команде, послушно двинулись к столу. Ваня смотрел на то, как все разом сели. Верховенский ему улыбнулся. — Присаживайтесь, милый мой, — елейным голосом протянул он, — Не оставайтесь в стороне. Ваня сел. Все смотрели на него с любопытством. А сам он смутно, но всё же чувствовал себя гадко. Как будто он постепенно превращается в безотказную куклу. — Всё, что вам нужно, — Верховенский вынырнул слева, протянул Шатову золотую чашу с багровой жидкостью, — Всё, что нужно, это просто выпить и тогда ты мой. — Что? — Шатов обернулся, столкнулся с растерянностью в голубых глазах. Пётр Степанович сначала слегка замешкался, но потом быстренько замял паузу. — И тогда ты мой друг! Друг! — затараторил он, заискивающе улыбаясь Шатову и кивая головой, — Друг, да! Навеки будем связаны с друг другом! Ваня покосился на него с недопониманием. — Вы очень странный, — заметил студент, — Но так уж и быть, сделаю всё, что скажете. «Эх, в конце концов, будь, что будет!» — вот, что подумал Шатов, прежде чем залпом выпить вино. Тут же в голову ударило. Всё смешалось. Кто-то схватил Шатова за руку. Что-то резануло по коже. — Немного крови для верности нашего с вами разговора, — раздалось откуда-то будто издалека, — Чтобы никуда от меня не делся… Спите спокойно. Всё погрузилось во тьму. *** Ваня открыл глаза. Первое, что он увидел — стоявшего над ним Кириллова. — Очнулся наконец, — вытянутая фигура Леши размывалась и плющилась. Ваня проморгался. Аккуратно сел, растерянно огляделся. Он по-прежнему был в церкви. Камнем лежал на скамейке. — Что произошло? Кириллов презрительно хмыкает. Смотрит на него, как на последнего дурака. — А ты разве не помнишь? Он отходит. Шатов следит за ним рассеянно — его руки наливают кипяток в пластиковый стаканчик, кидают кусочек сахара. А затем Кириллов флегматично подходит. Протягивает. Буквально вкладывает стакан в замёрзшие ладони. — Дурак ты, — качает он головой, пока Ваня осторожно делает глоток, — Дурак. Обещал, что не вернешься. — Ну, в жизни разное бывает. Тебе-то что? — Ничего, — Лёша болезненно улыбается, — Это твои проблемы. Просто жалко тебя было. А теперь тебе отступать некуда. Он исчезает за дверью. Ваня закатывает глаза. Еще этого типа не хватало. Как много в мире странных людей. Ну, допустим, если он даже работает на самого Дьявола. Какая Шатову разница? Если все проблемы решатся, как по щелчку пальцев, то половина уже решена. Ване сейчас просто нужно жить дальше. В конце концов, ничего страшного не случилось. Правда ведь?