Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Мин Фань уже успел обеспечить его пристойным завтраком и даже обедом, Му Цинфан уже успел на короткое время привести Сяо Лань поприветствовать Шэнь Цинцю (оказывается, Бинхэ привел ее на Цанцюн еще вчера!) – Юань хотел было подивиться "замечательной" конспирации, как целитель пояснил, что с наставником для девушки пока есть проблемы, и не займется ли ей пока сам Цинцю, временно, хотя бы пару месяцев, заложив основы и не испортив талант... девочка смотрела на него такими огромными умоляющими глазами, что пришлось согласиться. Да и Юаню было очевидно – девочка одна из потенциальных "сестричек" Бинхэ, и все равно эта парочка будет держаться рядышком: пусть уж временное "ученичество" будет оправданием и поводом, чем ревнивые разборки Инъин с девочкой с Цяньцао... И вот после всего этого наконец в его покоях соизволил появиться Ло Бинхэ. Кратко вежливо поклонившись, но даже не извинившись за свое долгое отсутствие неизвестно где. Юань изобразил холодное недовольство – ученик всегда отличался своеволием, но Шэнь Цинцю пока еще его наставник, и отвечает за этого... пока еще мелкого несовершеннолетнего мальчишку! Пусть он трижды повелитель демонов и владыка Западного Царства... Вот только тот не понял или сделал вид, что не понял причины недовольства. И повернул все по-своему, хитрец, все же изобразив на лице подобие раскаяния и извинения. – Учитель, я принес вам другой веер... только... – смущенно сказал он, – я не знал, какой выбрать... С этими словами Бинхэ высыпал перед Шэнь Цинцю целую гору дешевых рыночных вееров – дюжину, а то и две-три. – Ты все веера на рынке скупил? – чуть приподнял бровь бывший заклинатель. – Н-нет... только... в той лавке, где купил прошлый. Я не нарочно... У меня... у меня просто не было мелочи, а на большую серебряную монету хозяин лавки отдал мне все. Юань хотел было вздохнуть – да, он регулярно терял или ломал веера на миссиях, но этого запаса ему, пожалуй, хватило бы на три-четыре года... а могильному лису они вообще будут ни к чему – не выдавать же себя так глупо этой приметой... и ни один из них не вызывал таких чувств, как подаренный на Новый год... но... не расстраивать же мальчика? – Прекрасно. Он сложил веера в ровную стопку и стал по очереди раскрывать, оценивая рисунок и раскладывая по темам: сезон, растения/пейзаж, мужской/женский... За этим занятием его и застал шиди Му. На лице лекаря отобразилось неподдельное изумление – то ли количеством вееров, то ли грубостью исполнения и аляповатостью рисунка. Впрочем, насчет "грубого исполнения" шиди заблуждался – пластины основы были простыми, но из хорошего дерева, а не обычного бамбука; почти все прекрасно отполированы – вероятно, с пропиткой маслом или восковой смесью, а не покрыты лаком, что слезет уже через несколько дней; бумага была простой, но плотной, прочной и гладкой, и краска легла на нее совсем неплохо... вот только стиль художника, больше напоминавший первые потуги только-только взявших кисть в руку детей... – Ммм... я, конечно, знал, что ты ценитель вееров, но даже не представлял, насколько... велика твоя коллекция, - пробормотал Му Цинфан, обозревая комнату, наполовину занятую раскрытыми веерами, посреди которых сидел Шэнь Цинцю – казалось, выбирая себе замену сломанного. – Ты можешь открывать лавку. Работы твоих юных учеников? Юань с трудом удержал спокойствие на лице. Конечно, как учитель он был так себе, но даже только что пришедшие на Цинцзин ребятишки под его руководством рисовали много лучше! Но... – Если бы. До этого уровня им еще расти и расти! – с серьезнейшим выражением лица отозвался он. Бинхэ с трудом не уронил челюсть – учитель спятил, что ли? Шутит? Издевается? – но тоже сохранил спокойное выражение лица. Му Цинфан пожал плечами. – Никогда не считал себя знатоком искусства, но... это выглядит грубыми поделками, которыми крестьяне обмахиваются в поле. – Крестьяне обмахиваются плетеными веерами, а не расписными, – поправил Шэнь Цинцю. – Бумага не переживет в поле и дня. – Никогда не думал, что ты даже взглянешь в сторону... такого. Вот уже второй, если не третий человек говорит, что Шэнь Цинцю ни за что и никогда не!... Хм... В голове Юаня мелькнула идея. Он усмехнулся самой что ни на есть лисьей ухмылкой. – Это прекрасные вещи, просто пока еще – заготовки. Бинхэ, достань письменный прибор: мне нужна тушь, пара хороших, самых тонких кистей, и несколько самых старых и облезлых, и пара листов простой бумаги для их проверки. А за красками и золотым лаком, пожалуй, придется послать на Цинцзин... Пока Юань собирал веера в рассортированные стопки, Бинхэ мгновенно вытащил из очередного бездонного мешочка требуемое и разместил на столике, не забыв растереть тушь, и уставился на учителя с нетерпеливым ожиданием, любопытным предвкушением и чуть ли не щенячьим восторгом. Му Цинфан же смотрел на происходящее более скептически, чуть приподняв бровь. Шэнь Цинцю, кряхтя, поднялся, и Бинхэ, опомнившись, помог учителю переместиться за столик. Юань, игнорируя обращенные на него вопросительные взгляды – признаться, его просто пожирали глазами, и это весьма мешало – неторопливо проверил кисти на бумаге и взял один из вееров, самый корявенький. На Цинцзин не практиковали "травяное письмо" – строящий из себя возвышенного и благородного ученого оригинал предпочитал совершенное, идеально выверенное классическое написание иероглифов, презирая грубую скоропись. Юаню же в студенческие годы нравились изящные, почти нечитаемые закорючки, и при занятиях каллиграфией он частенько развлекался, пытаясь копировать старых мастеров. Что ж, раз Владыка Цинцзин умер, почему бы на пике не поменять привычки? Еще раз проверив старенькую растрепанную кисть, он быстро набросал пару строк в свободном углу веера, почти наезжая иероглифами на рисунок. Му Цинфан скептически хмыкнул: – Думаешь, так стало лучше? Похоже на мои закорючки, когда я тороплюсь – долго отучался от этой дурной привычки, чтобы никто с рецептами не напутал. – Если так, в тебе погиб великий мастер каллиграфии... – Ли Бо? – Бинхэ кое-как разобрал иероглифы. Умный мальчик... – Верно. Юань тем временем взял хорошую кисть и парой штрихов чуть подправил рисунок – дополнил, добавив небрежными мазками полупрозрачной туши теней, глубины и объема плоской картинке. Удовлетворенно полюбовался на получившееся. – Теперь чуть золотой краски в неровности пластин и по краям бумаги... и это уже не будет "простой рыночной дешевкой". Через полгода, или год, подобные вещи, думаю, будут цениться на вес золота. – Учитель? – Бинхэ изумленно смотрел на веер. – А... почему это не будет "дешевкой"? И почему через полгода? – Это называется "наив", то есть... "наивное искусство". Нарочито простое, словно созданное детьми или неумеющими людьми для себя. Такие поэты, как Ли Бо, были нарушителями традиций и потрясателями устоев классической поэзии, созданной по образцам и канонам, и почти не меняющейся десятилетиями. Именитые ученые поэты презирали таких выскочек, называя "деревенщинами", однако именно их стихи, близкие сердцу, затрагивающие струны души и понятные даже необразованному люду, завоевывали себе место под Небом и славу. Их читали в дешевых чайных и в императорских дворцах, они сохранялись в памяти многих поколений и становились в свою очередь образцами и каноном, тогда как написанные по шаблону, неискренние стихи не удерживались в памяти, забывались и погибали вместе со сборниками безвозвратно. В живописи последнего десятилетия, если не десятилетий, не было никакого свежего ветра, вспыхнувших звезд или внезапно забивших чистых ключей – застывшее, заросшее и затухшее болото. Значит, люди в душе жаждут нового и искреннего, значит, грядут перемены, когда нарушители традиций будут появляться один за другим. Единицы угадают и останутся в памяти, пройдя проверку временем и чувствами, остальные исчезнут в безвестности – но во время этого всплеска все новое будет цениться. Например – вот такое. Шэнь Цинцю вновь полюбовался на подправленный веер и взял следующий. – Учитель... а можно я тоже попробую? Юань, не желая отвлекаться от начатого дела, молча кивнул. Бинхэ, просияв, схватил один из вееров – будто ему дали рисовать шедевр, а не пытаться выдать дешевку за "так и задумано". Впрочем, откуда жителю Древнего Мира знать про драные джинсы с бриллиантами и миллиардеров, разгуливающих в свитерах? А уж "бриллиантики", чтобы отличить драные джинсы из дорогого бутика от бангладешской, продранной в драке дешевки, Юань навесит... Иголку прячут в стоге сена, тем более в ней можно спрятать соломинку. А чтобы соломы вокруг стало много... о, этот мир еще не знаком с маркетинговыми приемами и модой от миллениала! Юань не думал, что сам сумеет стать законодателем мод. Не с его кармой главного злодея – с ней он мог рассчитывать лишь на насмешки: "владыка Цинцзин после Бездны спятил", а его работы отправились бы в выгребную яму. Но у него был Бинхэ – мальчик с ореолом главного героя. В то, во что поверит Бинхэ – поверят и окружающие. Юань собирался раздарить дюжину вееров собратьям по пику, как новогодний подарок: все равно он не успеет придумать и приготовить ничего подходящего, уж больно внезапно и невовремя его сюда притащили; а обычаи все же нужно соблюсти, даром что он "официально" мертв. Ему было все равно, как воспримут такой подарок – всерьез поверят, или сочтут насмешкой и издевательством в духе сволочи Шэнь Цинцю, главное, куча заклинателей Цанцюн некоторое время окажется с такими "странными" веерами в руках. Остальные веера должен был раздарить своим друзьям по школе Бинхэ... и Юань понимал: стоит Бинхэ сделать такие подарки, "странные веера" сразу же войдут в моду в школе. Пару месяцев вся школа будет ходить с дешевками, потом эта мода, как всякая глупая мода, сойдет на нет, но никакой шпион вовек после этого не определит по "аляповатому вееру", кто был в склепе под маской лиса. А Юань, то есть Шэнь Цинцю, сохранит лицо – увы, слишком неосмотрительно он поддался чувствам, попав в ловушку ООС, но так возможно исправить эту ошибку. * * * Му Цинфан, вздохнув, уже собирался оставить явно ударенного головой шисюна и его ученика, но... немного посмотрев на увлеченно играющих кистями каллиграфов, неожиданно для себя и не спросив разрешения тоже взял кисть и один из вееров...