Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Бинхэ задумчиво смотрел на пару отложенных в одну стопочку вееров; взяв их, он крутил их и так, и так, а потом со слабым вздохом положил на место. – Простите, учитель... кажется, с ними ничего нельзя сделать. Они безнадежно испорчены. Может, переклеить бумагу? Рисунок на веерах представлял собой серые растекшиеся кляксы – то ли художник слишком смочил бумагу, то ли пролил краску, то ли "искупал" где-то веер... – М? – Шэнь Цинцю оторвался от своей последней работы: рядом с аляповатым лотосом растеклась оставленная небрежным художником неуклюжая клякса-капля серой туши, настолько неопрятная, что Юань отказался от дополнения картины пузырьками воды и карпами; превратив кляксу в неровную, словно отражающуюся в воде луну цвета "цин", и дополнив пейзаж полупрозрачными "волнами", он осторожными мазками серой туши убрал ядреный цвет фуксии с лепестков, и законченную картинку дополнил стихотворением "Струящиеся воды". Злосчастный веер отнял у него полчаса жизни, но теперь выглядел более прилично. Осталось только подкрасить темные пластины веера серебристой краской, чтобы на солнце безделушка бликовала подобно настоящей воде... Бросил взгляд на веера, вообще непонятно каким образом очутившиеся "в продаже" – это были явно испорченные горе-художником заготовки. – Краска-белила, и черная тушь. А для этого – еще красная. Бинхэ вопросительно взглянул на него, а потом протянул требуемое. – Смотри, эти небрежные размывы пытались сделать горами, но получились похожи на собирающиеся тучи. Вот здесь, – Юань стал показывать обратной стороной кисти, как указкой, на небольшую часть в правой стороне веера, – горизонт, дальний берег и озеро под тучами, для полноты картины не хватает косых струй дождя и еле угадывающейся лодки. А основным здесь должен быть белый дракон, играющий в облаках. Он протянул веер ученику. – А здесь – опять горы и попытка изобразить сосну, но вышло что-то лиственное... Юань взял кисть, и исправил пейзаж на "типовой осенний" – луна, теряющиеся в туманной дымке горы, и на первом плане – ветка клена с яркими красными листьями. Небрежности художника опять пришлось прятать – дорисовать еще один план с деревом, гнездом и взлетающими птицами, уж больно все было заляпано... К сожалению, исправленная и загроможденная деталями картинка заняла практически все пространство – писать стихи было уже просто негде... Недолго думая, он дождался, пока веер высохнет, занявшись следующим, пока ученик старательно рисовал на своем дракона. С пионами и стихом про "красавицу" оказалось просто, и Шэнь Цинцю вернулся к осеннему пейзажу. Перевернув веер, он стал аккуратно выводить "уставным письмом" стихотворение: Болею; лежу в саду; стар, - стала седой голова. Снадобья пью - тем и живу; одолело меня нездоровье. В дымке луна; в невысоких горах, слышу, кричит сова. Свет из окна; на высоких деревьях, вижу, воронье гнездовье. Силу мою подорвали несчастья, ложь, наветы, злословье. Душу мою истомила нужда - сердце бьется едва. Юные годы вспомню - и вправду будто прошли века. Не о себе говорю - о государстве мысли мои и слова. На последних строках он заметил, что Бинхэ оторвался от своей работы и смотрит на него во все глаза. – Учитель, а почему не "цаошу*"? Небеса! Главный герой, ты же гений, почему ты задаешь такие наивные вопросы и хлопаешь глазами, как шестилетний ребенок?! – Потому что мы... создаем этому вееру "историю". Символы гор, луны и осени традиционно связываются или с праздником любования луной, или со старостью. Значит, стихотворение для него скорее всего будет или из сонма заметок о попойке при луне, или одно из сонма стихов старых, вышедших в отставку чиновников, горюющих о своей молодости, ушедших годах и так далее. Пейзаж у нас слишком хорош и детализирован для стиля "наив", чтобы цитировать на нем, например, "Под луной одиноко пью" или "Сижу перед одинокой чаркой" стилем "цаошу". Мы имеем недорогой веер, средненькую работу среднего художника. Таким веером мог обладать небогатый провинциальный ученый или чиновник. Так что выбор очевиден. Представь, что старик в отставке сидит в осеннем саду и пишет стихи на дешевом веере. Мои руки достаточно слабы, чтобы в уставном стиле достоверно имитировать старческое дрожание и болезнь. Если еще нанести золотую краску так, чтобы веер выглядел так, словно был когда-то золоченым, а теперь весьма потерт... – А это разве не обман? – А кого мы обманываем? Мы же не утверждаем, что веер принадлежал самому почтенному Лу Ю, а то, что веер не старая рухлядь, а только прикидывается "старым", видно мало-мальски внимательному взгляду. – А-а-а... – с идиотским видом протянул Бинхэ. А Му Цинфан, поднявший голову и внимательно слушавший объяснения Цинцю, не удержавшись, присвистнул. --- * "травяное письмо", скоропись * * * К вечеру Му Цинфан, наконец, вспомнил о прочих пациентах и делах, и ушел; Шэнь Цинцю, посмотрев на измазанного краской и совершенно счастливого Бинхэ, отправил его умываться. Когда ученик вернулся, бывший заклинатель уже переместился на край кровати, и сидел, тяжело ссутулившись и опираясь одной рукой на ложе. При появлении Бинхэ Юань постарался распрямиться, не показывая опять накатившей слабости, и жестом подозвал мальчика подойти и сесть рядом. Бинхэ же – вот неслух! – опустился перед ним на колени, снизу вверх заглядывая в лицо. "И самого завалящего веера из всего этого богатства я не додумался прихватить," – мрачно подумал Юань. От выражения на его лице ученик пришел в замешательство, и Шэнь Цинцю попытался исправиться, чтобы не пугать ребенка зазря – вернул прежний спокойный и благожелательный вид, и чуть улыбнулся. – Бинхэ, я знаю, что иногда младшие пытаются оказать старшим уважение, начиная вести себя, словно малые дети, чтобы это милое поведение порадовало стариков; но, право же, я не требую от тебя подобного проявления почтительности. Тебе необязательно вести себя при мне, как ребенок – посторонние могут это... неправильно понять. Этот мастер немолод, но все же не древний дед. Юань постарался говорить мягко, стараясь не задеть чувства мальчика... но сколько можно же! Бинхэ уже – почти – совершеннолетний, а последнее время постоянно впадает при нем в детство. И ладно бы только во снах – вот, уже и при Му Цинфане извазюкался в краске, как пятилетка, изгрыз все кисти, а смеялся так, что хорошо весь Цяньцао не сбежался. А в школе, вообще-то, официально траур... – Простите, учитель, – Бинхэ покаянно склонил голову и опустил плечи, – этот ученик не хотел опозорить вас своим непристойным поведением. Пожалуйста, поверьте, я не нарочно... – Я не обвиняю тебя ни в чем и не сержусь на тебя. Этот мастер лишь хотел бы, чтобы ты был осторожнее. Разве тебе недостаточно принимать облик ребенка в Царстве снов? Там тебя никто не увидит... и не осудит. – Простите... я... постараюсь держать себя в руках. – Да что с тобой? – от Юаня не укрылось смущение, неловкость и некоторая... неуверенность мальчишки. Ау, главный герой, что это за поведение смущающейся девицы? – Ничего... – Бинхэ. – Я... я просто так счастлив рядом с вами, учитель... что совершенно не могу сдержаться. Мне рядом с вами так хорошо... и тепло... Я так счастлив, что совсем теряю голову... "Ч-что?!" От подобных откровений Юань впал в ступор. Конечно, он, как главный злодей, добивался доверия Бинхэ, и обеспечение счастья и крутости главного героя было его в этой "игре" одной из основных миссий, причем не выполнишь – сдохнешь, но Юань как-то не рассчитывал на такой... результат. – Н-нет... это все неправильно... так не должно быть, – пробормотал он. Заметив ошеломленное выражение на лице учителя и услышав его слова, Бинхэ смутился. – Н-но... почему, Учитель? Да, этот ученик знает, что ничем не заслужил подобной доброты, и ничем не может отплатить... только все портит... Он отвел глаза. – Что за... чушь... ты городишь? – все еще не в состоянии прийти в себя, спросил Юань. – Это не... чушь, учитель. Этот ученик многие годы был самоуверен и самонадеян, считал себя лучше прочих, считал, что необходим Учителю. Но, на самом деле... это он хотел от Учителя внимания и заботы, добивался их для себя, и ничего не давал... не мог дать в благодарность, хотя сам думал иначе. Он считал, что станет сильным, превзойдет Учителя, будет его защищать и заботиться... но... это Учитель все это время защищал и заботился об этом никчемном. Этот ученик бесполезен для учителя, но... не в силах отказаться от тепла и счастья, которые дарит Учитель. Не в силах даже... скрыть свои чувства и вести себя пристойно. Бинхэ сейчас выглядел... непривычно. Уже не жалующимся и унижающимся ребенком, а... подростком? Серьезным, умным, искренне сожалеющим и... отчаявшимся подростком. – Почему ты считаешь, что я делаю что-то хорошее для тебя, а не использую в своих целях? – холодно спросил Шэнь Цинцю. Юаню было совестно так жестоко говорить с открывшимся ему юношей, но это была последняя попытка спасти свою репутацию злодея. – Если это так, этот ученик может быть только счастлив, что хоть чем-то полезен Учителю. – А как же твоя... гордость? – Гордость... не согреет и не... заполнит пустоту внутри, как учитель. Только рядом с ним этот ученик чувствует себя... кем-то. Чувствует себя живым. Этот ученик откажется от гордости, откажется от всего, если учитель захочет... если не прогонит его. Этот ученик станет таким, как хочет учитель. – Этот учитель уже говорил тебе – голод все же не повод тянуть в рот что попало, не задумываясь, и одиночество не повод пускать в сердце кого попало. – Этот никчемный и его мать не были нужны никому, кроме учителя. Только учитель подумал и позаботился о них. – И все же ты не дворняга, чтобы бросаться к первому встречному, поманившему косточкой. Трудности – не повод продавать себя и забывать о собственном достоинстве. – Этот никчемный ничего не стоит, и с радостью продаст себя за толику счастья, что дарует учитель. – Прекращай лебезить, – поморщился Шэнь Цинцю. – Ты сам внутри себя прекрасно знаешь, что не никчемен. Ты один из лучших учеников Цинцзин – не последнего пика весьма прославленной школы Цанцюн, и прославленной отнюдь не за красивые глаза. Бинхэ покачал головой: – Я сам презираю себя за то, что обманываю вас, что добиваюсь вашего внимания и заботы, используя ваше доброе сердце и жалость к себе. Но я словно старый пьяница, что не может отказаться от кувшинчика крепкого вина, и готов ради него пойти на воровство и убийство, даже зная, что так нельзя. Я не могу отказаться от вас, Учитель. У меня больше... ничего нет. Мне... нечего терять, кроме вас. "Несчастный, брошенный, оголодавший без душевного тепла ребенок... и нарвавшийся на отвратительного злодея. Бездна сломала и закалила тебя в оригинальном романе, сделав бесстрастным, жестоким и сильным... но тут ты... еще такой ранимый и хрупкий... еще не повзрослевший... А сейчас, верно, на стрессе последних дней этого ребенка, кажется, вообще накрыла эмоциональная нестабильность, выглядит как какой-то МДП...". Юань сильно пожалел, что в свое время выбрал литературное поприще, а не психологию, которую знал лишь "по верхам". Он незаметно вздохнул. Вот что с этим ребенком делать? Юань бесконечно устал... – У тебя есть ты, – жестко сказал он. – Тепло и холод, любовь и ненависть не приходят извне, они рождаются в твоем сердце и твоей голове. Мальчишка ненавидит палку, потому что это орудие наказания; старик любит свою палку, потому что это опора для его слабых ног; решает ли что-то сама палка? Истина и в том, что мы одиноки в этом мире: мы в одиночку идем по нашему пути, от рождения и до смерти, и никто не будет с нами всецело, постоянно и все время пути; истина и в том, что мы не одни в этом мире, и у нас всегда есть спутники, и множество встреч. Истина в том, что для оценки нужен эталон для сравнения; измеряющий, весы и мера: без ориентиров и опоры мы не понимаем ценности и теряемся в неопределенности; истина и в том, что цветку, для того, чтобы цвести и быть прекрасным, не требуются чужие взоры. Истина в том, что, если душа сломана и замерзает, никаким внешним теплом ты не напитаешь ее, пока не исцелишь и на зажжешь собственный огонек любви внутри: все тепло будет утекать мимо, словно вода из прохудившегося чана. Родители оставили тебя, и ты неосознанно решил, что тебя бросили, потому что ты нехорош, ведь хороших, нужных, ценных не бросают и от их не отказываются; твоя приемная мать умерла; ты не хочешь повторения этой боли и кошмара, и постоянно стремишься доказать свою ценность – а ее не докажешь без эталона и наблюдателя... ты боишься, что тебя вновь оставят, бросят. Бинхэ, если рассудить здраво – твои силы были кем-то запечатаны: стал бы кто-то вкладывать столько умения и сил, чтобы укрыть никчемного и ненужного младенца? Это значит, ты был отнюдь не никчемен и не ненужен, и если какие-то неизвестные обстоятельства вынудили тебя оставить – это не значит, что тебя выбросили, как ненужную вещь. Но, увы, если бы разумные объяснения могли просто так исцелить старую рану и причиненную боль... Юань понял, что от слабости у него уже мутится в голове. – Этот мастер уже сказал: у него нет желания причинять новую жестокую боль своему ученику. Если это будет в моей власти, я не брошу тебя. Но, пусть учитель и считается для ученика вторым отцом, он не заменит тебе родителей... Шэнь Цинцю от долгой речи и холодных сквозняков в комнате не выдержал и глухо закашлялся. Бинхэ подскочил за чашкой чая; Юань, пытаясь согреться, забрался на кровать с ногами и натянул на себя одеяло. Когда юный полудемон вернулся с полной чашкой, Шэнь Цинцю уже устало дремал, привалившись к горе подушек и провалившись в полузабытье. * * *