Coward

Воспоминания, вы тяжелей, чем скалы. Шарль Бодлер

      Он не ушёл ни на следующий день, ни через неделю. Вальпурга Блэк голосила со своего портрета всякий раз, когда он проходил мимо, пока Кикимер по просьбе Гарри не завесил её портрет плотной тканью. Нахождение Люпина на Гриммо оставалось в определённом смысле на птичьих правах и вызывало молчаливые вопросы у мальчиков. Лишь Гарри однажды перед сном обмолвился, что не уверен, стоит ли посвящать его в детали их поисков.       — Если Дамблдор ему не сказал, значит, не посчитал нужным, — негодовал он.       — Перестань, Гарри, — Гермиона смерила его взглядом. — У тебя нет ни одной причины не доверять Ремусу. Он может быть нам полезен.       Однако полностью убедить друзей ей не удалось. Когда они вытрясли из Наземникуса Флетчера правду про настоящий медальон (Люпина по чистой случайности в тот день не было в доме), между ними произошла серьёзная ссора. Гарри наотрез отказался привлекать его к вылазке в Министерство: он и так сомневается не оказывают ли они ему медвежью услугу, позволяя его разрыву с Тонкс оставаться не разрешённым.       — Пусть лучше он нас страхует со стороны, чем лезет в горло к пожирателям!       — Твоя жизнь ценнее, но ты идёшь туда!       — Я не могу не пойти. Я чувствую крестраж, без меня вы его не найдёте!       С его аргументами Гермиона была категорически не согласна, но продолжать настаивать она не стала. Ей самой до конца не удалось определится: собственная двойственность восприятия положения, в котором оказались Люпин и Тонкс, раздражала её особенно тем, что не позволяла выстроить чёткий план действий. Справедливым было бы отправить его на очную ставку с женой, где они оба смогли бы наконец честно объясниться. Вот только смог бы он открыться так же искренне, как ночью около окна? У Гермионы возникали по этому поводу резонные сомнения. Позволить ему остаться с ними и продолжить игнорировать проблемы в собственной семье тоже казалось неправильным решением. Где же тогда найти баланс?       От навязчивых мыслей спасала лишь подготовка к поиску крестража, хранившегося у Амбридж. Судя по последним публикациям «Пророка», она всегда носила его на груди и не снимала даже тогда, когда он решительно не подходил к её наряду. Следовательно, розовая жаба была прекрасно осведомлена о его ценности. Увести медальон из-под её напудренного носа будет не так просто!       После ужина Гермиона задержалась на кухне, чтобы свериться со списком необходимого для предстоящей миссии. Гарри объявил, что откладывать дальше не имеет смысла: они и так уже больше месяца наблюдали за входом в Министерство и его сотрудниками. По крупицам собранная под мантией-невидимкой информация давала им достаточно сведений для того, чтобы, по крайней мере, войти и отыскать кабинет Амбридж. Остальное — вопрос везения. День «икс» был назначен на завтра.       Почти готовое оборотное зелье остывало на плите. Стол был завален бумагами, среди которых выделялась большая самодельная карта Министерства Магии, расчерченная вручную с десятками маленьких вкладышей и примечаний. Их Гермиона изучала уже четвёртый или пятый раз, проверяя ничего ли они не упустили из виду. Толстый блокнот под её рукой время от времени наполнялся заметками. За этим занятием её застал незаметно вошедший Люпин.       — Я надеялся на запах тыквенного пирога, — он наигранно принюхался и, подойдя ближе к плите, заглянул в котёл. — Снейп локти бы себе искусал, увидев, как ты преуспела в зельеварении.       — Вопреки ожиданиям, он всё же ставил мне «превосходно», — отозвалась Гермиона.       — Как будто ты оставила ему выбор!       Она обернулась и перехватила добродушную усмешку. Люпин уж точно не иронизировал над её способностями, скорее хотел подчеркнуть их неоспоримость. Благодаря своему педагогическому таланту, которым он, безусловно, обладал в отличие от многих других преподавателей, ему удавалось находить в людях потенциал и грамотно к нему апеллировать, да так, что даже самый неуверенный студент почувствовал бы себя очень способным. Гермиона оценила это качество ещё в школе. Люпин был её любимым учителем. Он никогда не прерывал её, давал возможность продемонстрировать свои знания, а главное — умел слушать. На третьем курсе он не скупился на похвалу, как будто чувствовал, что Гермионе важно услышать одобрение из его уст. А как он выслушал её трактат о защите прав домовиков! Если и был человек, способный так внимательно отнестись к её незрелой, но скрупулёзной работе, так это был Люпин. Он даже дал ей несколько советов для улучшения концепции и не преминул отметить её удачные формулировки.       Впрочем, пересечение их интересов не ограничивалось сугубо школьными вопросами. С ним всегда было так легко и приятно поговорить. О чарах маскировки или магическом реализме, об уникальных существах или античной поэзии. Гермиона вздрагивала от восторга, когда их мнения совпадали, и с жаром бросалась дискутировать, если Люпин затевал полемический спор. Они были на одной волне и с каждым годом, пусть встречи становились реже, им становилось интереснее друг с другом. Гермионе это льстило. Она никогда не рассчитывала на большее, но…       С тех пор, как он открыл ей неприглядную истину своих неудачных семейных отношений, между ними закрепилась какая-то особая невидимая связь. Ежедневно она становилась крепче. Взаимное доверие, которое и прежде не давало трещин, теперь проникло глубоко в её сознание, плотно там укоренившись. Несмотря на разницу в возрасте, скорее даже поколенческий разрыв (Люпин был немногим младше её родителей), он никогда не смотрел на неё с высоты своих лет. Они общались на равных, и Гермиона знала, что единственная из Золотого трио обладает этим преимуществом. К Гарри Люпин по-прежнему относился как к сыну своих друзей, Рона воспринимал в качестве своего бывшего студента. С ней же он говорил совершенно иначе, будто был уверен: она поймёт его непревратно.       — Кикимер оставил тебе ужин в буфете, — Гермиона поднялась со своего места и направилась за тарелками. — Как всё прошло?       В отличие от мальчишек, она знала, что Люпин иногда связывается с членами Ордена Феникса. Он узнавал у них последние новости о подпольной борьбе, попытках защитить семьи маглорождённых волшебников и переговорах о сотрудничестве с представителями других стран. Сведения были свежими, а главное — проверенными, что в их ситуации ценилось на вес золота. Однако Люпин рисковал. Не только быть пойманным пожирателями, но и навлечь на себя гнев Гарри Поттера: он истово противился поддерживать связь с кем-либо, чтобы случайно не подставить их под удар. Поэтому, когда Люпин впервые вернулся со встречи с Кингсли, они с Гермионой условились сохранить в тайне истинные причины всех его последующих отлучек.       — Всё в порядке, — заверил он, усаживаясь за стол. — На днях удалось подобрать укрытие для семьи Финч-Флетчи. Помнишь Джастина? У него ещё маленькая сестра. Тоже волшебница. Она в этом году должна была впервые ехать в Хогвартс, но Снейп отказался подписывать ей письмо.       У Гермионы из рук чуть не выскользнула тарелка с рагу.       — Снейп не пускает в Хогвартс маглорождённых? — изумилась она. — Да как он смеет!       — Может, оно и к лучшему, — Люпин пожал плечами. — Подумай, что бы им пришлось пройти при нынешнем режиме.       Они оба сели за стол друг напротив друга. Взмахом палочки Гермиона сложила все листы и карты в аккуратную стопку на край стола. В движениях читалось нарочитое раздражение. Дискриминация, установленная в волшебном мире после падения Министерства, стремительно развивалась в направлении тотального геноцида. Такими темпами Волдеморт скоро начнёт строить свои концлагеря! Сдержать его стремительно увеличивающуюся армию становилось всё труднее: даже те волшебные семьи, что в принципе не поддерживали строгие принципы чистоты крови, под страхом смерти вынуждены были отрекаться от своих убеждений и не противиться воле Тёмного Лорда. Из чёрных дыр и переулков повыползали сепаратисты, помешанные, подстрекатели и прочая нечисть — все они слились в один голос, готовый покарать всех недостойных, по их мнению, волшебного дара. Исходя из этого, Снейп поступил даже благородно, выставив «грязнокровок» из школы.       — Возможно, — Гермиона нехотя согласилась. — Но разве оставаться дома им безопаснее? На все маглорождённые семьи просто не хватит защитников!       Люпин поднял вилку и рассёк ей воздух, как дирижёрской палочкой.       — Верно, — он кивнул. — Поэтому нам и пришлось их вывезти подальше на континент. Оказалось, у них есть родственники в Лилле.       — Нам?!       Вопрос заставил его мгновенно замолчать и потупиться. Пойман на слове, уличён почти на месте происшествия. Люпин замешкался, поглядывая на Гермиону с опасением.       — Ремус, ты был сегодня во Франции?       В её тоне не прозвучало упрёка — она удивилась вполне искренне, не успев разозлиться. Видимо полноценное осознание услышанного ещё не до конца отпечаталось в голове. Пока Гермиона оставалась шокирована лишь тем, что за несколько часов Люпин умудрился мотнуться в другую страну и даже не предупредил об этом.       — Мы должны были убедиться, что защита будет крепкая, — его руки очертили пространство вокруг. — За Джастином долго следили: они знали, что он состоял в Отряде Дамблдора и активно сотрудничал с Орденом. На него даже нападали несколько раз. К ним прибыла Гестия Джонс. Она одна, а их — четверо. Мы не исключали, что его попытаются захватить по дороге. Одного защитника было явно недостаточно и я просто не мог отказать.       Пока он говорил, Гермиона ощутила, как гулко застучало в груди её сердце. Джастин, конечно, не Гарри Поттер — за ним не выслали бы эскадру пожирателей. Но в отличие от Гарри в его выживании также никто не был заинтересован. Мерлиновы кальсоны, его и защитников в лучшем случае просто прикончили бы, а в худшем — попытались бы разузнать что-то об Избранном с помощью излюбленных садистских методов. Участвовать в таком опасном вояже было попросту безрассудством! Гермиона взглянула на Люпина, который рассказывал об их горе-переправе через Ла Манш так, будто не понимал всей серьёзности положения. Он только прикидывается идиотом?! Ей жутко захотелось прямо сейчас пихнуть в плечо этого несносного мальчишку в теле взрослого мужчины, который продолжает пренебрегать правилами и условиями в тщетных попытках сделать этот мир чуть лучше, чем он есть, при этом рискуя собственной шкурой. Пришлось набраться максимального такта и вздохнуть полной грудью.       — Ох! — Гермиона закатила глаза и продолжила почти рассудительно. — Мы же с тобой обсуждали, что ты не будешь участвовать ни в каких рискованных операциях. Чем меньше людей тебя видят, тем лучше.       — Не волнуйся, за мной не было хвоста, — Люпин попытался было оправдаться.       — Как будто меня хвост волнует!       Звон её голоса рассеялся в продолжительной паузе. Гермиона отвернулась, но от гнева была не в силах сосредоточить внимание на каком-либо конкретном предмете. Тяжёлое дыхание разбивало тишину в осколки недосказанности. Он что, вправду думает, что она испугалась, что его выследили? За ними и так целыми днями наблюдали, так что, пожиратели уже знали об их местонахождении. Неужели ему не приходило в голову, что она просто волнуется за него?       — Я привёз тебе подарок.       На его лице проскользнула виноватая улыбка. Не найдя сопротивления, Люпин выложил на стол квадратную коробочку размером с его ладонь, перевязанную алой лентой.       — Ремус… — Гермиона взглянула на неё, вяло попытавшись возразить.       — Тсс, — Люпин накрыл её руку своей ладонью и положил ближе к коробке. — Открой.       Вынужденная повиноваться, Гермиона развязала узел ленты, а затем откинула крышку. На дне коробки было темно. Или просто в тусклом свете кухни ей не сразу удалось разглядеть содержимое. Впрочем, уже через несколько минут она услышала тихий шорох и почувствовала пальцами вибрацию. Что-то в коробке задвигалось. Дай Бог, чтобы это оказались не сюрпризы из лавки Фреда и Джорджа, подумала Гермиона. Таких фокусов она сегодня уже не вынесет. Вопреки её ожиданиям из коробки медленно начал выползать крохотный стебелёк: он был очень похож на настоящий, но двигался так быстро, что трудно было понять, работает ли здесь какой-то механизм или он просто зачарован. Побеги в ускоренном темпе поднимались вверх, твердели и расширялись. Затем на них появились почки и листья — сочные и напитанные насыщенной зеленью. Гермиона хотела было спросить, что за странное растение привёз ей Люпин, когда заметила, что перед её глазами распускается пышный бутон кроваво-красной розы. Никогда прежде ей не приходилось видеть таких красивых цветов.       — Она цветёт каждый день, — произнёс Люпин, разглядывая розу с осторожным придыханием. — Мне хотелось привезти тебе что-то красивое.       Его пальцы невесомо погладили её, и от этого прикосновения Гермиона почувствовала дрожь во всём теле. Что это с ним? На щёки брызнула краска, сравнимая с распустившимся цветком. Тепло растеклось по коже от места прикосновения. Если Люпин хотел таким образом загладить перед ней свою вину, то он оказался мастером извинений. Гермиона моментально оставила все прежние тревоги. Их место заняла тягучая нежность.       Бархатный бутон, распалявший вокруг себя сладостный аромат, дурманил разум. Среди лепестков притаился мечтательный трепет. Гермионе и раньше дарили цветы, разумеется, но эта роза казалась самой невероятной, самой волшебной из всех, что ей когда-либо приходилось видеть. Как просто всколыхнуть девичье сердце!       Сентиментальный настрой мог бы затянуться, если бы не тяжёлый вздох Люпина. Он отвёл взгляд в сторону, словно вспомнил о чём-то, что укололо его изнутри. Пелена очарования рассыпалась в пыль.       — Что-то ещё? — Гермиона неуверенно вскинула брови. — Говори, я вижу, что-то ещё случилось.       — Я виделся с Тедом, — поджимая губы, ответил Люпин.       Вот оно что. Как бы быстро он ни убегал от прошлого, сколько бы ни прятался в попытках оттянуть принятие решения, оно настигало его вопреки. Хотя в этом проявлялась своя мораль: за всё в жизни приходится платить.       — С мистером Тонксом? — уточнила Гермиона, будто сразу не поняла, о ком речь. — Что он сказал? Как она?       Трудно представить, каким неловким выглядел этот диалог: отец Тонкс при первой встрече показался ей вполне дружелюбным, но довольно резким человеком. Он не лез за словом в карман и безмерно любил свою дочь. Раз он согласился встретиться с Люпином, к которому в такой ситуации вряд ли благожелательно относился, то тема их разговоры наверняка была очень важной. Но могли ли они наконец договориться?       — С ней всё нормально, — сохраняя самообладание, произнёс Люпин и покачал головой. — Он обещал увезти её в ближайшее время подальше. В Ирландию или куда-нибудь на север.       — Он предложил тебе поехать с ними?       Тягостное молчание не требовало лишних слов. Измученный сомнениями и угнетающим чувством вины, Люпин смотрел куда-то сквозь неё. Как было бы здорово, если бы самые тяжёлые и ответственные решения в жизни за нас принимал бы кто-то другой! Поступиться своим душевным комфортом, пойти на сделку с собственной совестью и взять на себя ответственность — Люпин наверняка понимал, чего от него все ждут.       — Я не могу, — он спрятал лицо в ладонях. В искренности его отчаяния ей не приходилось сомневаться.       Занимать чью-то сторону в семейных конфликтах всегда чревато неприятными последствиями — это Гермиона знала так же точно, как «Боже, храни Королеву». Но глядя на Люпина, она невольно предавала свои твёрдые убеждения. Пусть катятся к чёрту все принципы невмешательства! Она аккуратно подалась вперёд и, перегнувшись через стол, отвела его руку в сторону.       — Так нельзя, Ремус, — успокаивающе заговорила Гермиона, заглянув ему в глаза. — Это твой ребёнок. Когда он родится, ты будешь ему нужен. Я уверена в этом. Я знаю.       Она почувствовала, как он хотел было отстраниться, но быстро передумал. Его ладонь горела в её руке под мягкостью касаний и он слегка сжал её пальцы своими в знак благодарности. Правда груба, неотёсана, она царапает ей язык. Разве можно позволить ей всё испортить? Продолжить невыносимо, но и оставить всё на такой откровенной ноте было выше её сил. Единственным выходом было обречь себя на горькую откровенность — мало-мальски честный обмен.       Сопровождаемая невысказанным вопросом во взгляде Люпина, Гермиона села обратно. Рука, ещё недавно напитанная теплом его кожи, нервно сжалась в кулак. Ей предстояло преодолеть ещё одну ступень доверия и она уже готова была сделать этот шаг.       — Мой отец — сложный человек, — сглотнув ком в горле от волнения, начала Гермиона. — Его непросто любить: никогда не знаешь, что он по-настоящему чувствует. Он всегда был скуп на эмоции — уж не знаю, английская ли это чопорность или его персональный изъян. У него было много работы, он поздно приходил домой и на меня у него почти не оставалось времени. В детстве я часто думала: любит ли он меня? Нет, он говорил мне это: на день рождения или по другим торжественным случаям. Но я не знала правда ли это или просто красивые слова. Особенно после того, как я поступила в Хогвартс.       В тот день, когда заветное письмо скользнуло на порог дома Грейнджеров, переменилась вся жизнь. Миссис Грейнджер принесла конверт и отдала его дочери, посчитав, что это розыгрыш от одного из её школьных друзей. А когда изумлённая Гермиона зачитала содержимое вслух, в комнате ещё несколько минут было оглушительно тихо. Мистер Грейнджер переспросил название школы, затем отправился за справочником и торопливо начал перелистывать список британских школ-пансионов. Хогвартса там, разумеется, он не нашёл. Зато уже на следующее утро он открыл дверь высокому седовласому старцу и женщине в остроконечной шляпе.       — Папа был удивлён, узнав, что у меня есть магические способности, — Гермиона грустно усмехнулась. — Неприятно удивлён. Он не считал, что со мной что-то не так или я ненормальная. Нет. Просто не обрадовался совсем. А потом стал ещё больше замыкаться. Почти не прикасался ко мне, как будто хотел, но отчего-то не решался. Во время каникул мы проводили меньше времени вместе, хотя я хотела, теперь наоборот хотела поделиться с ним своими новыми открытиями. Но он как будто не замечал моих достижений. И я пыталась быть ещё лучше, чтобы привлечь его внимание. Эй, пап, я волшебница! Эй, пап, я лучше всех в классе! Эй, пап, у меня столько всего интересного для тебя!       Мистер Грейнджер слушал вполуха, когда Гермиона заливисто рассказывала о своих приключениях в школе, коротко улыбался, но отстранённость в его взгляде каждый год становилась заметнее. Иногда в порыве редкой щедрости он заходил в детскую комнату, бегло спрашивал «как дела?» и садился на край кровати, разглаживая под собой простыню. Все его фразы, ох, как хорошо она их помнила! , все они звучали отрывисто и как-то неловко, будто он не имел ни малейшего понятия, о чём поговорить с собственной дочерью. Мама пыталась смягчить это непонимание, призывая Гермиону быть мягче и проявить понимание к отцу, у которого было много забот на работе и непрекращающийся поток клиентов. В конце концов, он содержал семью. Но разве для ребёнка это объяснение?       — Помню, ещё в начальной школе один мальчик Уолтер Коллинз — он жил с мамой в доме по соседству — он сказал мне, как круто, что у меня есть отец. А мне стало так неловко. Круто ли? Отец, который боится приласкать своего ребёнка? Который не рад её успехам? Что я делаю не так?       Голос невольно сорвался на шёпот. Гермиона отчаянно давила в себе слёзы. Сколько боли вызывали в ней эти воспоминания! Как долго она прятала их внутри! Сначала она просто не понимала в чём дело, несколько лет, может быть, но вскоре стала задаваться этим коварным вопросом: что с ней не так? Ведь если у отца не хватает для неё ласки, наверное, она её не заслужила, правда? У него же не каменное сердце!       — Милая… — Люпин попытался было сказать что-то успокаивающее.       — Нет, не бойся, я тут не собираюсь разводить слёзы, — резко перебила его Гермиона и шмыгнула носом. — Я просто… Я хочу, чтобы ты понял, что не только родители боятся быть недостойными своих детей. Любящий папа нужен ребёнку. А ты можешь быть таким, я знаю.       Выговорившись после стольких лет замалчивания неотступных комплексов, она ощутила удовлетворение в известной степени. Удивительно лёгким вышло признание, казавшееся многотонным грузом. Или всё дело в том, кто сидел напротив и слушал? Наконец Гермиона осознала, отчего так неравнодушно борется с Люпином за его же выбор: в нём она видела возможность исправить ошибки, через которые прошла сама, пусть и с другой стороны. Представляя, как он держит в руках своего сына, она чувствовала охватывающий её трепет. Его добрые глаза, его спокойствие и трогательность не оставляла сомнений в том, каким отцом он может стать. Только бы он это вовремя понял.       Из вестибюля послышалось шуршание и в дверях вырос Рон. Наверняка он что-то слышал, по крайней мере последнюю фразу, и его сконфуженное лицо это подтверждало.       — Ещё не спите? — спросил он, проходя за спиной Люпина.       Постаравшись сделать вид, что ничего не произошло, Рон полез за стаканом в ящички и наполнил его водой. Краем глаза он заметил булькающее варево в кастрюле.       — Фу, что это?       — Оборотное, Рон.       Гермиона мельком взглянула на Люпина, молчаливо наблюдающего за её другом. Досада от непреднамеренного вмешательства едва скрывалась в его плотно сжатых губах.       — Какая гадость! — буркнул Рон. — Надеюсь, мне выпадет какой-нибудь добродушный мужичок и оно станет получше выглядеть.       С ним трудно было поспорить: оборотное зелье едва ли напоминало вишнёвый пунш. За годы приключений они втроём с Гарри выпили его столько, что вполне могли считаться экспертами, но со вкусами у них как-то не заладилось. Маловероятно, что министерские служащие окажутся очень любезными людьми и в этот раз им повезёт.       Тема предстоящей операции всколыхнула Люпина.       — Может, я всё-таки пойду с вами? — предложил он, глядя на Гермиону.       Она лишь отрицательно покачала головой.       — Я не уверена, как долго с тобой будет работать зелье, — ответила она с твёрдым убеждением. — На оборотней оно действует хуже, чем на людей. Прости.       В отличие от Гарри ей было бы спокойнее, если бы Люпин отправился с ними. В его присутствии она в принципе ощущала себя более защищённой. Парадоксально, но человек, считавший себя жутко опасным, вселял в неё полную уверенность в безопасности.       Разочарованный отказом, Люпин торопливо поднялся из-за стола.       — Что ж, будем с Кикимером делать кремовые розочки на пирог из патоки, — заявил он, не скрывая сарказма. — Спокойной ночи.       Рон удивлённо посмотрел вслед его быстро удаляющейся фигуре и уже открыл было рот, чтобы спросить, что произошло, но не успел. В воздухе витало раздражение. Гермиона так же быстро встала, захватила с края стола все свои записи и собралась уходить. Зелье мирно булькало в котле, дожидаясь, пока в него добавят последний ингредиент. Всю ночь оно будет настаиваться, а утром его нужно будет осторожно разлить по фляжкам, отмерив нужную дозу для каждого.       Пожалуй, и вправду лучше было вернуться к размышлениям о предстоящем задании, подумала Гермиона. Она окинула быстрым взглядом кухонный стол. Дурное предчувствие заставило её напрячься. А что, если они завтра провалятся? У них не было ровным счётом никаких гарантий. Уже через несколько часов им придётся впервые за два месяца покинуть этот дом втроём одновременно, а что случится дальше — одному Мерлину известно. Вернуться ли они обратно?       В приглушённом полуночном свете ей вспомнились чудесные вечера былых дней: шумные собрания Ордена проходили за закрытой дверью, из-за которой всё равно были слышны препирания Сириуса и Снейпа. По коридорам носился Живоглот за подслушивающим ухом близнецов, миссис Уизли хлопотливо спорила с Кикимером об ужине. А Рождество! Здесь Гермиона встретила один из лучших праздников в её жизни: мистера Уизли как раз выписали из Мунго после нападения в Министерстве, а Дурсли расщедрились и отпустили Гарри на каникулы к Крёстному. Люпин тоже приходил. Они о чём-то оживлённо спорили с Сириусом, когда Гермиона появилась в дверях, смущённо держа в руках переданную от мамы шарлотку. Блюдо было большим и горячим — каминная сеть ещё и дополнительно подогрела форму. Заметив её появление, Люпин одарил её приветливой улыбкой и тут же предложил помочь. И он был таким во всём.       За этот почти что месяц на Гриммо Люпин ни разу не упустил из виду разные важные мелочи: всегда был готов помочь, о чём его не попроси. В вестибюле после её возвращения с дежурства у Министерства, он заботливо помогал снять плащ и расспрашивал не замёрзла ли она, не проголодалась ли. Он окутывал Гермиону ненавязчивой заботой даже тогда, когда она не могла этого заметить: накрывал пледом, если она засыпала в гостиной с книгой, иногда даже переносил в комнату. Лишь утром, проснувшись в своей постели, Гермиона с улыбкой вспоминала тепло его рук и сладкий запах корицы, оставшейся на воротнике его кофты.       Среди проблесков минутных слабостей всё же пробивался горький корень действительности. Гермиона спотыкалась об него и больно падала. То вдруг заметит обручальное кольцо, то перехватит отеческий взгляд в сторону Гарри, то наткнётся на выжженный портрет Андромеды Блэк. Всё вокруг будто бы нарочно не давало ей забыть о том, в какой передряге застрял Люпин, что его проблема никуда не делась. Сколько так будет продолжаться? Ей искренне хотелось верить, что за это время она не сойдёт с ума.       Наутро за окном резко похолодало. Проливной дождь весьма некстати намекал на бесперспективность планируемой авантюры, но знаки природы было решено игнорировать. Гермиона проснулась первая и раньше всех оказалась на кухне. Оборотное зелье смиренно ожидало своей участи.       Гарри и Рон спустились завтракать уже собранными. Времени терять не пришлось: Кикимер выставил сочные тосты с творожным сыром и сварил крепкий кофе. Запах распространился по всему дому. Его сложно было не уловить, особенно из комнаты, которую занимал Люпин, но отчего-то даже по прошествии получаса он так и не появился за столом. Гермиона старалась не показывать беспокойства, тщательно проверяла всё необходимое в сумочке и всё равно сбивалась на мысль о том, куда же запропастился их четвёртый спутник. Сонливостью он не отличался. Обиделся? Это было даже смешно!       Наконец перед выходом, где Рон в очередной раз чиркнул делюминатором, якобы проверяя его работоспособность, послышались шаги. Люпин спустился на первый этаж, держа руки в карманах и с неловким выражением на лице. Он похлопал Гарри по плечу, сказал короткое напутствие и заверил, что не пустится за ними следом. Довольно буднично, почти как в школьные годы перед занятием или в день сдачи годового экзамена по ЗОТИ. На Гермиону он будто бы намеренно не смотрел.       — Что ж, надеюсь, у вас всё получится, — Люпин шумно вздохнул и протянул руку для рукопожатия. — Удачи, Гарри!       Натянутые отношения между ними сохранялись почти всё это время, но теперь вредничать было бы просто глупо. Гарри улыбнулся ему и, пожав руку, подался вперёд, чтобы обнять. Наверное, в этот момент он вдруг ощутил, что Люпин — последний оставшийся в живых друг его родителей, человек, всегда его защищавший и готовый быть ему опорой в самых тягостные моменты его жизни.       — Сделаем всё возможное!       С Роном они также обменялись рукопожатиями, уже без объятий, и Гермиона замерла в ожидании своей очереди. Он так и не взглянет на неё до конца вечности? Только она подумала об этом, как Люпин наконец приблизился к ней. Стало быть, всё-таки попрощается.       Ласково, почти трепетно он коснулся её плеча и нагнулся к уху. Короткое мгновение — невесомый, незаметный поцелуй на виске. Едва ощутимое прикосновение.       — Дай мне знак, — услышала она его мягкий уверенный шёпот.       Когда Люпин отстранился, сохраняя с ней визуальный контакт, в его глазах она прочитала решительный настрой: он не собирался сидеть, сложа руки. Что бы ни случилось, он ясно дал ей понять, что будет ждать. Ради этого стоило вернуться обратно.