Три клушицы и меч

Люди один за другим неторопливо приезжали к резиденции королевской четы. Их наряды мелькали и исчезали в глубине коридоров, а бодрые голоса поглощались плотными стенами. Центральную залу украшали могучие львы, которые являлись символом как Плантагенетов, так и Рамнульфидов — родов Его и Ее Высочества. Эти дикие звери притягивали к себе не одну пару самовольных глаз: они давно видели власть вживую. С интересом на них смотрел и протеже прибывшего архиепископа Кентерберийского, Томас Бекет. Его одухотворенное саксонское лицо дополнялось бескровным оттенком, а тонкие пальцы, на которых виднелась голубизна крови, скромно сочетались с туникой поверх рубахи и плащом. Он никогда не был в столь роскошном месте, поэтому о ценности даже самой, казалось бы, незначительной вещи слегка боялся думать. — Вы – архидиакон Кентерберийский? — ворвался голос в размышления юноши. — Добрый день, все верно. — Рады Вас видеть, прошу, пройдемте со мной. Я покажу Ваши покои, — продолжил прислужник, маня Бекета за собой вглубь резиденции. Спальня с порога приятно удивила юношу наличием кровати и шпалер, которые доставались далеко не каждому. Улыбка не сходила с лица: до недавнего времени и сам Томас спал на полу. Он радостно лег на спрятанные под тканью перья и прикрыл глаза от удовольствия. Мягко. Архидиакон не заметил, как, спустя некоторое время, собственное дыхание успокоилось, биение сердца стало более медленным и он уснул, поддавшись усталости. Лишь настойчивое постукивание товарища по двери сумело разбудить Бекета почти перед самым началом торжества. — Черт, как я мог проспать! — злился на себя он, быстро шагая резиденцией. — Та с кем не бывает, я уже знаешь сколько церемоний пропустил за свою жизнь, — подбадривал своего знакомого Ричард, идя рядом. — Этот факт не особо радует. В зале, который уже был полон людей, чувствовалась эйфория, свойственная праздничным дням. Некоторые со скептицизмом, некоторые с надеждой, но все, несомненно, внимательно смотрели на трон, принадлежавший королеве. Появление Алиеноры посеяло тишину и все встали, увлеченно следуя глазами за ней. Королева расслабленно осмотрела собравшийся народ и, подойдя к столу, подняла свой бокал. — Я рада видеть каждого, кто пришел сегодня ко мне с миром, — торжественно говорит она. — В ваших глазах и душах мне видно лишь будущее нашего славного королевства, которое мы можем и сможем передать нашим детям, внукам и правнукам. Выпьем же за это! Подняв вслед за правительницей свои напитки, собравшиеся ободряющие крикнули. Обед официально был начат и, выпив за успешное будущее, все принялись поедать мелкую дичь, овощи и всё остальное, что душе могло быть угодно. Людям непривычно было слышать женский голос с высоты престола и наблюдать за тем, как женщина управляла их жизнью. Но такой сладкий и теплый прием, которого Генрих бы никогда не устроил, несомненно тешил. Еду то и дело, что едва успевали раз за разом приносить проголодавшимся гостям, которые, хоть и не спеша, но легко с ней расправлялись. Томаса это не обходило стороной и, запивая всё вином, он с интересом наблюдал за теми людьми, которые уже заканчивали трапезу и налаживали контакты как между собой, так и с королевой, которая с интересом шла на контакт. Многометровый стол таким образом постепенно пустел, оставляя за собой лишь немногих, что увлеклись алкоголем, в то время как Алиенора общалась уже с неизвестно каким по счету посетителем, выведывая у каждого то, что несомненно может сыграть ей на руку. — Странно, скажи? — спросил Ричард у Бекета. — Ты о чем? — Ну что король оставил почти всю страну женщине. Кому известно какое у нее образование? Насколько знаю, то таких, кто хоть школу видел - единицы. — Не знаю, мне кажется, она знает что делает. Не прячется от народа, как видишь, — с запинкой ответил архидиакон. — Теобальд о ней очень хорошего мнения и думаю это не просто так... Ладно, я пошел проветриться, — хлопнув друга по плечу на прощание, сказал Томас. Он редко отказывал себе в таком удовольствии, как одиночество. А очередные шумные веселья лишь сильнее притягивали к своей абсолютной противоположности, не являясь исключением из правил. Архидиакон вышел на балкон, откуда было полностью видно королевский сад. Деревья купались в лучах солнца, чистое небо не предвещало беды и юноша с удовольствием вздохнул, наслаждаясь моментом. Ему не сразу удалось почувствовать руку, которая коснулась его спины, взывая к вниманию. И все же корпус лениво повернулся, ожидая увидеть кого угодно, кроме королевы, которую он впервые увидел так близко. Длинное шелковое верхнее платье продолжалось расклешённой юбкой и рукавами, которые плотно обтягивали руки до локтя и затем расширялись к запястьям. Шелк изысканно прилегал к телу от плеча до бедра, а пояс деловито, словно тигровая змея, был обвязан вокруг талии. Металлические украшения на его концах едва покачивались от движений руки: Алиенора вопросительно указала на его перстень. — Не доверяете людям? — с интересом спросила она, осматривая украшение, поверх которого была миниатюрная, почти незаметная шкатулка. Томас молчал, позабыв обо всех приличиях от неожиданного появления столь высокопоставленной гостьи. Он еще раз спешно осмотрел королеву, которая вблизи показалась ему еще более прекрасной, чем издалека, и низко поклонился. — Это большая честь, моя королева — после неловкой тишины сказал он. Королева ухмыльнулась, посмотрев на вид из балкона: — Кто ты, юноша? — Я Томас Бекет, моя королева. Архидиакон Кентерберийский. Ее лицо заинтересованно повернулось к нему, а весь вид принял более серьезный облик. — Ах, Кентерберийский. Теперь я знаю тебя в лицо, — улыбнулась она. — Вы приехали вместе с Теобальдом? — Да, он сказал, что Ваш супруг рассматривает меня в качестве кандидата на пост канцлера. — Расскажи о себе, Томас, — не спуская глаз с юноши, велит Алиенора. — Родился в семье купца, моя королева. Вскоре стал учеником и помощником Теобальда. Учился в Парижском университете. Совсем недавно стал архидиаконом. Королева театрально удивилась, услышав о жизненном пути Бекета. О нём, как и о любом другом политическом лице она знала всё. Правда, на то, что именно с этим человеком Теобальда будет иметь дело совершенно не рассчитывала. — Ты так юн, а уже собираешься быть канцлером? — осторожно спросила она. — Я понимаю к чему Вы ведете, моя королева. Но Теобальд бы никогда не предложил нашему королю кого-то, в ком он не уверен. Уж Вы-то его знаете. — Это правда, но идется о великой ответственности, — вопросительно продолжила она. И без того бледное лицо вдруг спокойно посмотрело на королеву, которая, казалось, совсем обесчестила Томаса такими словами. — В любом случае мне можно найти замену, моя королева. Напряженное молчание продолжалось до тех пор, пока королева не подошла к Томасу ближе. — Да, и именно поэтому я доверяю тебе. Ты знаешь, что яд запрещено носить и за это можно поплатиться своей юной головой. Но я даю тебе шанс, раз этого желает Генрих, — шепчет она с духом соперничества. Архидиакон становится перед Алиенорой на одно колено, одновременно выражая глубокое уважение и пряча то, как бледная кожа вдруг перестала быть столь бледной: — Я сделаю все возможное, чтоб не подвести ни королевство, — говорит он, делая паузу, — ни Вас лично, моя королева. — Встаньте, Томас. Вы же отныне канцлер, — молвит королева, касаясь плеча архидиакона. — В связи с чем завтра же отправляетесь к королю, во Францию. Он официально закрепит этот статус. Впрочем, не гарантирую, что всё пройдёт хорошо. По мнению Алиеноры подпускать неопытного Томаса к временами легкомысленному Генриху это было далеко не лучшей идеей, но иного пути просто не существовало. Ибо рано или поздно Плантагенет самостоятельно вышел бы на Бекета. Пока на королевской душе было муторно, юноше так же тяжело было реагировать на должность, которая так неожиданно сделала его своей собственностью. Но еще сильнее ощущалось смущение. Смущение от того, насколько сладко было стоять здесь, с королевой. Она притягивала к себе своим умом, острым взглядом и спонтанностью. И тем, как шептала: нежно и с враждебным недоверием к незрелой душе. Алиенора покинула балкон так же незаметно, как и появилась на нем. Мысли Томаса постепенно исчезли, всегда уверенные глаза неподвижно начали смотреть вдаль, а почва под ногами перестала казаться столь же прочной, как несколько минут назад. Он осмотрел свой перстень: в нем не было яда, лишь земля с родного края, как символ верности. — Как символ верности, — задумчиво повторил Томас, оставаясь на том же месте до самого ужина. Он не чувствовал того былого единства с людьми вокруг. С массами, как он теперь их мысленно называл. Не то, чтобы его мировоззрение сильно видоизменилось после того, как он стал почти что самым приближенным лицом к королю, но волнение за народ, который отныне зависит от его решений, и одновременная неприязнь к нему терзали Томаса. Он имел то, чего не имели они и они имели то, чего теперь не имел он. Архидиакон думал об этом и по пути в зал, где присоединился к вечерней трапезе, которая повторила все жесты обеденной. Поев, новоиспеченный канцлер и не заметил как на его бедро опустилась изящная рука рядом сидящей девушки. Она с интересом поглаживала ногу, без стыда спускаясь к паху. Нахмуренный Томас не проявил ожидаемой увлеченности или же наоборот робости. Он лишь раздраженно убирал ее руку, сам не до конца зная почему это делает с таким отторжением. — Ваше сердце же никем не занято, почему глупите? — нетерпеливо спрашивает девица. — Пойдемте со мной, Вы ничего не теряете, — сжимает пальцы саксонца своими. — Я, по-Вашему, глуплю? — после длинной паузы, которую заполнял лишь шум веселья, спросил он. Девушка тяжело вздохнула, почувствовав себя виноватой от холода в такой сдержанной фразе: — Мне ни в коем случае не хотелось задеть Ваши чувства, поверьте. Обещаю, что такое не повторится… Можем просто прогуляться? Взгляд Томаса сам упал на королеву, которая беззаботно общалась с каким-то мужчиной в глубине зала, после чего возвратился к девушке, которая не скрывала своих желаний. — Молодая, красивая, незамужняя. Каждый второй, если не каждый, хотел бы ее, — размышлял Бекет, осматривая хрупкое тело. — Вы согласны? — А со мной что? — взволнованно спросил себя он, подавая ей свою руку в знак согласия. Искренняя улыбка приукрасила и без того привлекательную девушку: она встала, не доев, из-за стола. Эмоции переполняли ее душу в момент, когда она вместе с еще неизвестным широкой публике саксонцем вошла в королевский сад. Тот был похож на миниатюрный земной Рай, где переводили дыхание почти все растения мира. Каждая часть сада оживала в разное время года. Разноцветные лепестки, а также желтые листья беззвучно и едва заметно наблюдали за людьми, в то время как нежные женские пальцы без всякой задней мысли лишали их источника жизни, срывая. Глаз Томаса отдыхал на чертах первозданности природы. — Все мои подружки уже замужем, представляешь? — улыбнувшись, прервала тишину девушка. Она полностью отдалась процессу создания небольшого букета и увлеченно перешла на “ты”. — Да? А как тебя зовут? — не заметив изменений, продолжил архидиакон. — Меня? — ухмыльнулась девица, посмотрев на Томаса. — Мне кажется, что не очень красиво - Гундреда. А тебя? — Томас. — А вот у тебя имя краткое и этим красноречивое. Этот букет тебе, Томас, — закончив собирать цветы, произнесла Гундреда и поднесла духмяный подарок юноше. — Я тронут, но мужчинам не принято дарить цветы, — с долей замешательства сказал канцлер. — Да, мы живем в нечто интересном мире. Но ничего, я оставлю его себе на память, не против? — коснувшись щеки Бекета, спросила девушка и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Ты очень красивый. — Спасибо, — сказал архидиакон, чуть отдалившись от слабого прикосновения. — Пойдем в город? Думаю, там тоже будет весело, — сияюще предложила Гундреда. — Да, давай, — поддержал идею Томас. Оба шли дорогой, которая вела к центральной площади, и наблюдали за людьми, которые пьяно смеялись по пути домой. Было чувство праздника, всемирного триумфа английских земель. Гундреда полностью отдавалась этому и была одним целым с днем, которому никто не хотел видеть конца. Она танцевала в скоплении молодежи, подтягивая к себе Томаса, покупала всё, что нравилось ее сердцу и чуть не порвала свою одежду, напившись под конец возле столетнего дуба. — Томас, ты такой смешной, — коснувшись его носа, улыбнулась она. — И загадочный. Женщинам нравится такое, — осматривая лицо канцлера, говорит девушка. Ее руки обхватили шею молчаливого юноши, а губы коснулись губ, целуя. Почувствовав колеблющийся ответ, она переместила пальцы на торс и более жадно поцеловала Бекета, прикусывая его нижнюю губу. — Я хочу тебя, Томас. — Ты пьяна, — вставая из-под дуба, молвит Томас. — Совсем нет, — вставая следом за ним, говорит девушка. — Пошли ко мне, Томас. — Пошли, я отведу тебя. Они шли по темным улицам к дому Гундреды, держась за руки. Бекет был зол на себя и на нее и вообще на всё, но противоречивое состояние не давало ему бросить ее пьяной здесь. — Долго ещё? — спустя полчаса ходьбы, спросил он. — А вон он, — указывая на богатый дом, говорит девушка. Приведя Гундреду домой, Томас не медля развернулся, чтоб успеть вернуться к резиденции, но его слабо остановили. — Дома никого нет, зайди. Отдохнешь и поможешь мне закрыть окна, они слишком высоко для меня. Архидиакон не сопротивлялся, привыкнув к характеру спутницы и вошел в дом вместе с ней. Он был изысканным, просторным, а спальня девушки, в которую ему пришлось зайти, облагорожена по последнему писку моды. — А кто твои родители? — заинтересованно спросил Томас, закрывая окна. — Землю имеют, — закрывая за собой дверь, отвечает она. Юноша с опаской посмотрел на девушку, которая держала ключ: — Зачем ты это сделала? Гундреда молчала, томно смотря на его силуэт, который обрамляла луна. Юное тело начали обнажать перед ним часть за частью: тонкая шея, выпирающие края ключицы, упругая грудь… Ниже его глаза не опустились и девушка почувствовала тяжелое дыхание Томаса, подойдя к нему ближе. — Не хочешь коснуться меня? — едва слышно спрашивает она, поглаживая шею канцлера. — Я… я не знаю, — устремил свой взгляд в окно Томас, чувствуя, как от девичьих ласк приливает кровь к низу живота. Он искренне не мог понять себя и свои переживания, которые существовали и не существовали одновременно. Он никогда не видел столь красивого женского тела в своей жизни, а точнее он вообще видел его впервые. Но мысли жили отдельно от ноющей плоти и возвращали Бекета к совершенной королевской ухмылке. Руки девушки опустились ниже, собираясь сделать последний шаг к прелюдии, но Томас решился категорически отойти. Она добродушно улыбнулась, всё ещё стоя полностью нагой перед ним. — Ничего, на коленях можно и передо мной постоять, если тебе это нравится, — глухо, но громко сказала она, повергнув Бекета в секундный шок. — Что? — Знаешь Конана? Несомненно видел же как она мило с ним болтала, все время улыбаясь. А он не старше тебя, Томас. Хотел бы делать с ней то, что делает по вечерам он? — поглаживая свою грудь, продолжает девушка. — Немедленно открой дверь, — игнорируя словесные хвоинки, которые почему-то очень уязвляли его, велит саксонец. — Да, я видела как ты краснел, опустив перед ней свою голову. О том, чтоб увидеть это ещё раз можно лишь мечтать, — опуская свою руку ниже, язвит она, открывая другой рукой двери. — Беги к любимой. Только с другим ее нечаянно не застань. Разъяренный Бекет вышел из дома, проклиная всех и вся. Он уверенно мог бы на всё королевство закричать ”Клевета!“ в ответ на слова какой-то девицы в лице Гундреды. Но то, что она сказала по второму кругу размышлений уже изменяло такую радикальную реакцию на недоверие к самому себе. Оно возникало от той заинтересованности в Алиеноре Аквитанской, которую он начинал иметь, несмотря на то, что королеве было явно тем или иным образом все равно на саксонца. По крайней мере, ему так казалось, сравнивая то, как она общалась с Конаном IV, его сверстником. Возвратившись в резиденцию, Томас прошёлся полупустыми коридорами к своим покоям. Он тяжело вздохнул, раздевшись. События развивались слишком быстро и Томас не воспринял ничего, что случилось сегодня с ним и в нем серьезно, укладывая свое уставшее тело спать. Пальцы коснулись низа живота, поглаживая своего хозяина, не оставляя без внимания внутреннюю часть бедер и тестикулы. Канцлер прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Он глубоко дышал, скользя рукой по стволу и нежно касаясь головки. Прикусив собственную нижнюю губу, юноша охватил постепенно возбуждающийся член. Приятные ощущения заставляли бедра подаваться навстречу ласкам, а случайные соприкосновения ладони с верхушкой плоти доставали из Томаса едва слышные полустоны. Он нетерпеливо увеличивал скорость и надавливал на напряжённый орган всё сильнее, нахмурив брови в умоляющей манере. Тело инстинктивно дернулось, сладко освобождая от напряжённости и Бекет с открытым ртом хватал воздух: грудная клетка раз за разом вздымалась. Тело медленно приходило в норму, но канцлеру не хватило сил открыть глаза, отошёв от блаженства. Утро всегда было вечера мудренее и он улыбнулся, осознавая, что часть его умерла вместе с розовеющим небом.