Три клушицы и меч

Королева проснулась от тихого стука и солнца, которое заливало ее просторную кровать теплом. Вчера посреди ночи она решила уйти в свои покои, не имея сил выспаться рядом с Генрихом. — Войдите, — слегка хриплым и слабым от сна голосом велит она. На пороге оказалась вчерашняя служанка, едва бледные руки которой держали связку ключей и письмо. — Доброе утро, моя королева, я зашла передать, чт— — Ложись ко мне, — мягко поглаживая место рядом с собой, перебила ее Алиенора. Та колебалась, посматривая то на королеву, то на кровать. — Если хочешь, — продолжила и закончила фразу королева. — Да, конечно, — тараторит прислуга, решившись подойти поближе. — Извините. Она прилегла рядом, сняв обувь и белье, чтоб вдруг не запачкать чем-то простыни. Не медля, рука королевы деликатно легла на камизу, трогая через нее тело. — Как тебя зовут? — всматриваясь в глаза девушки, спрашивает Алиенора и, не дожидаясь ответа, целует ее шею. Она передумала, не имея желания узнавать что-то об этом робком создании, которое ей так на этой неделе присмотрелось своей доступностью. Королеве нравилось наблюдать за тем как полные неуверенности глаза сами по себе приобретали оттенок желания, а пальцы тянулись к разгоряченной от невесомых поцелуев груди. Она чувствовала к людям интерес и осязала их опасность в случае доверия. Но лишь тело может касаться и тела лишь можно коснуться. Спорить с этими словами Лукреция она не собиралась, жадно прикрывая глаза от бесчувственной страсти, с которой она давно смирилась. Хотя мысленно продолжала бередить старые раны, вспоминая Пуатье, его Клэн, Буавр и лучистые глаза Изабеллы, которые с любовью смотрели на родной французский край. Край, который Алиенора, сидевшая всегда рядом, отдала в английские руки, как и саму себя. — Иначе никак, любовь моя, — взяв руками лицо возлюбленной, шепчет тогдашняя королева Франции. В ее глазах стоят слезы, которые мгновением позже касаются щеки, а потом исчезают в складках дамаста. Она бы осталась королевой Франции, сумев родить хотя бы одного сына. Но она не сумела и сейчас, будучи за несколько дней от аннуляции брака, крепко прижимала к себе свою единственную надежду. И не имел никакого значения тот мизерабельный факт, что не следует оплакивать то, что нельзя исправить. Но теперь, когда королева Англии вдыхала воздух Вудстока, тот факт имел значение. Просто об этом никто не знал, не хотел знать, боязливо став перед ее неподъемной короной на свои чахлые колени. Однако ничто ей не мешало представить на ее месте ее. Королева сжимает чужие бедра и тяжело проводит по ним руками, раздвигая ноги. Ее дыхание обжигало кожу чужой шеи, а ухо улавливало едва слышные стоны. — Я знаю, — шепчет Алиенора, касаясь влажных половых губ и не собираясь на этом останавливаться. Девушка подается ей навстречу, выгибая спину. Ее тяжело бьющееся сердце казалось вот-вот перестанет функционировать, пока живот покрывался поцелуями, что оставались все ниже и ниже. Но когда она почувствовала на клиторе язык, все сменилось громким выдохом. Глаза Алиеноры не хотели видеть ничего кроме своей француженки, которая уже точно нашла кого-то, кто забавляется с ней. Пальцы чуть агрессивно входят в плоть от этой мысли и вместе с языком все активнее начинают ласкать промежность. Служанка извивается, чувствуя как вся ее похоть полонит тело, и через несколько минут ее мышцы непроизвольно сокращаются. Она в эйфории выпускает сладкий стон: — Да, моя королева. Алиенора ухмыльнулась, встав с кровати, и подошла к окну. На нее нахлынуло множество сентиментальных воспоминаний, связанных с родиной. Какой ее жизнь могла быть при иных обстоятельствах? Она видела в какое неловкое положение поставила, судя по всему, неопытную девушку, но возвращать все обратно было поздно. Она не могла тогда сдержать себя. Да и зачем? — Можешь оставить ключи и письмо. Все хорошо, иди. Тихо одевшись и, как всегда, извинившись за любые возможные неудобства, служанка оставила Алиенору наедине с собой. Чувствовалось, что на улице было солнечно, тихо и холодно. Она взяла в руки письмо с королевской печатью, уже подозревая о чем там может идти речь. Дорогая Алиенора, в связи с моим продолжительным отъездом к нашим французским владениям, оставляю за тобой управление королевской казной, от которой ты сейчас держишь ключи. Целую и береги себя. Это было письмо с хорошей новостью, с точки зрения королевы. Генрих будет отсутствовать на английских территориях почти полгода, что не могло не радовать. Приведя себя в порядок, Алиенора твердо решила, чего она хочет на этой неделе, в честь личного празднования. Бал. Регулярно бывая на таких увеселениях во Франции, она получала массу удовольствия и важных новостей. "Тем более, учитывая, что Генрих не особо много мне рассказывает, то его знакомые, так уж и быть, всё расскажут за него", — подытожила королева. Приказав уведомить всех ключевых и не очень людей Англии о королевском бале, который должен состояться через два дня, Алиенора вместе со своей свитой поехала к более официальной резиденции, что находилась близ Солсбери. Дорога была долгой и трудной, учитывая количество людей и вещей, которые переместились из одной резиденции в другую, но сама королева была настроена более чем решительно. Именно в этой резиденции находился ее младший сын Генрих, которому было 7 месяцев. Алиенора, отстранив от себя таким образом еще столь неокрепшего ребенка, пыталась не привязываться к нему. Никто не знал сколько он, как и любой другой ребенок, мог прожить. Поэтому мучительное ожидание после каждых родов длилось год, который был испытательным сроком. Она разрешала себе видеть его раз в месяц, отдав на полноценный уход няням. И каким бы этот метод не был хладнокровным, но жизнь уже не раз дала ей понять, что он - единственный, забрав смертью и расстоянием четырех детей, двое из которых вынуждены были остаться с французским королем. Отдохнув после дороги, королева пригласила мажордома на прогулку садом. — Как все продвигается? — Ваше Величество, должен сказать, что дворец к завтрашнему дню уже будет полностью готов к принятию посетителей. — Это радует. Только, учитывая тот факт, что приедут представители церкви, поделите празднование на две части - дневную и ночную. Чтоб всем было комфортно и каждый мог удалиться или присоединиться по своему желанию. — Разумеется, ваше Высочество. Многие люди заинтересовались этим мероприятием. — Кто из интересных там будет? — Точно не могу вспомнить, но будут такие люди как Генрих Блуаский, Теобальд, Роберт де Бомон, Ричард де Люси и много других. — Как видишь, духовенства действительно будет много. Всем гостям приготовить место для отдыха. — Будет сделано, — радостно улыбнувшись, ответил он. Алиенора пребывала в приподнятом настроении впервые за многие месяцы. Утром следующего дня она не спеша шагала просторными коридорами и центральным залом, который был таким изысканным как никогда раньше. Каждый взгляд в ее сторону стал ещё мягче и уважительнее, каждое слово тише и ласковее, а каждый человек ещё более заинтересованным в том, чтоб завтра присутствовать. Ведь с этого дня Англия по факту окунется в греческий огонь, если отвернет свою саксонскую голову от зеркально чистой французской воды. И на эти размышления им дается время до той поры, пока природа дважды не поменяет свое обличие. Но всё же, как плюс, французская мода при дворе тешила ее. То, что раньше считалось вызывающим и экстравагантным, теперь все более уверенно примеряли даже некоторые служанки, не говоря о богатых дамах знакомых шерифов. Вечером она последний раз лежала рядом со своим сыном, наблюдая за тем как он спит. Спал он спокойно и тихо, словно уставший котенок, от чего не могла улыбнуться со слезами на глазах его мать. — Заберет ли судьба тебя у меня, солнышко? — шепчет королева, целуя нежный лоб. — Мы ей этого не позволим, Генрих. Алиенора не могла насмотреться, нарушая собственные правила. Ее прекрасный наследник тешил глаз и душу, от чего ей до боли в груди захотелось провести ночь рядом с ним. — Я люблю тебя, мой маленький Генрих. Она держит его пока что неуклюжие, маленькие руки, чувствует тепло его тела и не сдерживается чтоб не заплакать. Возможно, это последний раз когда есть шанс увидеть его.