Mission: moon_113

      Он не встаёт с рассветом и лесные зверьки не несут ему венок из свежесорванных полевых цветов, как сраной Белоснежке. Во-первых, потому, что здесь не бывает рассветов. Бывают знаменательные появления раскалённо-оранжевого, чуть красного по краям шара, что вулканическим комом проползает через чёрное пространство от одного горизонта к другому. Во-вторых, потому, что на осточертевшем, сером, как вся его рутина спутнике из живых есть только он сам. Давно убедился, истоптав облупленными подошвами каждый метр огромной, округлой площади.       На завтрак у него неизвестная жижа со вкусом неизвестной жижи, которую производители миллион лет назад назвали "Овсяная каша с мёдом и орехами". В отражении мало-мальски зеркалящих поверхностей у него какой-то опостылевший, путающий столетия идиот в грузном скафандре, которого он называет Дэвидом. Иногда, правда, сложное имя и не менее сложная фамилия из памяти выветриваются, поэтому очень помогает бумажка, прилепленная к нише в одной из стен.       Мужчина благодарен прошлому себе за то, что собрал в ней. Маленькие, никчёмные трофеи, вроде жетона, сломанной статуэтки, страницы журнала на самом деле очень даже кчёмные. Они, словно якорь, держат ускользающие то и дело воспоминания, помогают заземлиться, пусть ноги уже примерно пять десятков лет бороздят совсем не Землю.       Луну.       Тайлер уже даже не хочет наружу. Не видит смысла выходить на "свежий воздух", которого нет, чтобы полюбоваться красотами, которые отпечатал на сетчатке тысячу раз. Но по-прежнему неустанно прётся прочь из его убежища: кислородное голодание всё равно не грозит. Когда-то, в прежнюю эпоху он покумекал над оборудованием, и его неуклюжий экзоскелет хоть чуть-чуть апгрейднулся, заработав способность никогда не тратить оксиген до полного нуля.       Неугомонный странник маршрут никогда не загадывает: шлёпает по шероховатому грунту и бездумно пялится по сторонам. Ей богу, если бы здесь стояли фонари, он бы с удовольствием их поджигал и гасил. Хоть какое-то развлечение.       Его немая, безликая "родина" всегда молчит. Нет даже помех, в радиоэфире тотальный, могильный штиль. Она недружелюбна: постоянно попадается на глаза буйному водородному соседу, чихающему на неё геоплазмой. Постоялец привык к этим неудобствам и не высовывается из своей норы в особо опасные часы. У вспышек агрессии Солнца есть странная периодичность.       Дэйву уже даже не грустно. Не тоскливо и не печально. Все чувства и отголоски эмоций погребла под собой едкая пепельная пыль: она тут повсюду. Когда-то давно он, кажется, страдал. Да, как же он мучился во всеобъемлющем, сковывающем в своих ледяных толщах одиночестве. Выл, забивался в углы, пел самому себе какие-то дурацкие колыбельные. Кричал, бесновался, крушил аппаратуру в одном из блоков, а потом апатично ставил всё на место, ведь заняться хоть чем-то было катастрофически необходимо.       Боялся, до неконтролируемых, истеричных слёз боялся потерять самого себя. Забыться, лишиться рассудка, кануть в забвение... Ну, он же не знал, что там, в гуманной темноте дышится немного легче и не так горько. Хорошо, что потом узнал. Не упрекайте, не то, чтобы это был его сознательный выбор.       Всё изменилось в один из промежутков бесконечности. Ландшафт, наконец, обрадовал чем-то новеньким: тремя яркими, выделяющимися белизной на фоне грязи незнакомцами. Они казались инопланетянами, хоть и были обычными людьми. Их внезапное вторжение всколыхнуло что-то потаённое в глубине души, подёрнутой паутиной, но скиталец не спешил дёргать за ниточку и вытягивать весь клубок. То была не пушистая акриловая пряжа, или приемлемой колючести шерсть. То была зубастая, кусачая, ржавая проволока.       Больше всех ему приглянулся самый зелёный, любознательный и добрый юноша. От него почему-то ныла сердечная мышца, и чуточку болела голова. То, как этот бойкий парень поступал, что говорил, какое отношение проявлял к "глупому старичку", очень трогало. Бередило натянутые между клапанов струны, заставляло напрягать плавающий в мутной взвеси мозг и пытаться нашарить что-то важное в ворохе ненужных мыслей.       Конечно же, пилигрим попросился с бравыми солдатиками. Ему уже давно и прочно стало плевать на себя, поэтому, конечно же, и на какого-то заблудившегося пацана было плевать тоже. Но вокруг отряда, прилетевшего с другого края галактики, будто сгустилась и сияла жизнь. А среди кладбищенских, глухих равнин не дремало ничего кроме смерти.       Удивительно, как сильно отшельник соскучился по чему-то не игнорирующему. По чему-то громкому, разговаривающему, отзывающемуся. По чему-то слушающему его кряхтящие реплики, и господи-помилуй-и-спасибо-тебе, отвечающему на них. Не имея подобных богатств в монашеском аскетизме, он не мог оценить, насколько весомого и драгоценного сокровища лишился. Или просто упустил из личной картотеки те времена, когда дефицит общения медленно убивал.       Весь путь с новообретённой компанией он проходил, словно квест повышенной сложности. Мышцы отвыкли трудиться в режиме полной готовности, кости трещали и стонали. Но ради младшенького стоило постараться. И за таким внушительным капитаном стоило идти.       Когда они подобрались к базе, строение показалось немного знакомым. Может, он уже встречал его в процессе своих пеших прогулок, может, натыкался на похожее... Дэвид не мог адекватно определить ни одну деталь из окружения. Наверное, нарушение мнестической функции прогрессировало. Скудное питание и постоянная атака радиации не сделали из него мутанта на манер Чарльза Ксавье. Мужчина не мог доверять содержимому собственной черепной коробки.       В комплексе его напарники принялись за расследование, а он потускневшими зрачками через заклинившую заслонку беспомощно осматривал обстановку. Хотел быть полезным, хотел рассказать об уликах и следах что-то информативное, но суть ускользала от него. Он понятия не имел о пропавшем подростке и о том, что означал весь его странный алтарь.       Как славно, что сообразительный командир оставил его с макнэ: в делах технических толку от полоумного дедушки никакого. Момент, когда вопросительные агаты уставились на золотистый экран шлема, импульсом прошил синапсы. Кочевнику до онемения срочно понадобилось разрешить недоумение Чона, и он, о чудо, вспомнил. В разуме поразительно чётко возник пряничный домик, колдунья, "след из хлебных крошек". Будто он заучивал эти образы, стремясь выгравировать их на подкорке.       Потом удалось блеснуть ещё раз. Ассоциация со старым, но замечательным сериалом тоже ударила мощнейшим триггером. Кажется, кусочки булки, нанизавшиеся на травинки вдоль чащобной тропы, действовали.       А дальше минуты смазались. Суета, тревога, снова, почему-то, отдающийся меланхолией диалог с Гуком - всё пустилось аляпистой каруселью по кругу. Затормозился её сумасшедший, вращательный ход резко. Спонтанно. Внезапно и дико. В поле зрения попал хаотично переливающийся, клубящийся энергией сгусток, и внутри заорала сигнализация. Красный, мигающий, ужасающий аларм. Потому что Тайлер сверзнулся в изумительно яркое и ясное узнавание: он это голодное, стихийное полчище ядерных атомов видел.       Не такое же, а именно это.       Только вокруг него тогда не простиралось нагорье, а за варежку не хватал перепуганный Тэхён. Он был укрыт титановыми стенами, оборудование вопило из всех динамиков, а нечто родное и безумно ценное покинуло его. Заперло, лишило права голоса. Но мужчина не подчинился - бросился наружу, в бурю и жар. Нырнул в них отчаянным Тотошкой, чтобы найти свою Элли.

.•°٭☾❍☽٭°•.

      Гук продвигается почти на ощупь, слепо щурясь сквозь светофильтр. Выставляет вперёд руку, кричит в сбоящий передатчик родное имя. Чувствует себя грёбаной тщедушной болонкой, которую вот-вот на молекулы расщепит смерч. Но продолжает ползти. Потому что где-то там его единственно ценная хозяйка, а он её ещё не отыскал.       Протуберанец не щадит ничего. Размалывает и без того мелкую метеоритную пудру до зазубренных микрочастиц. Засоряет ими каждый миллиметр пространства, превращая вакуум в хаотичный рой, где все осы презирают общие ориентиры. Сталкиваются друг с другом, раздражённо жужжат, свирепеют ещё больше и жалят своих братьев и сестёр без разбора.       Сколько мизерных шажков сделал брюнет, он не представляет. Пальцы в несчастной перчатке не ловят ничего, кроме панического отсутствия заветного плеча. Мерещится, что джет уже далеко позади, а шанс на волшебное воссоединение тает, как изоляционный слой его комбинезона. Лезвиевый, взбесившийся реголитный порошок царапает и распарывает внешнюю оболочку, пробираясь глубже, скакнувшая за допустимые пределы температура плавит материал. Механик ощущает, как сам постепенно стирается. Крошится, рассыпается на клеточки и поглощается ненасытным солнечным полчищем.       В какой-то момент в инквизиционном пекле иссякает последняя выдержка и мужество. Страх уже не просто пузырится в крови, он и есть кровь: долбит по сосудам, концентрируя там обречённость. Ониксы зажмуриваются, стопы пристывают к каменной плоскости, бой против течения спятившей лавовой реки тормозится на мгновение.       Чону нужно всего мгновение, чтобы вдохнуть ещё раз. Чтобы задавить безысходный всхлип где-то в глотке. Чтобы продолжить ползти, продолжить бороться за то, что чрезвычайно дорого. Он медлит всего секунду, но этого хватает врагу. Ураган, злорадствуя, опрокидывает добычу и прижимает к земле. Его не волнует правило "лежачего не бьют" - распятый, поверженный глупец, посмевший перечить фотоновой лавине, не успевает распахнуть ресницы, не успевает даже вякнуть. Сознание от перенапряжения и сопутствующего ему абсолюта боли обесточивается.       А в следующий стежок длинной, нервной стрелки свет возвращается к сетчатке вновь. Веки разлепляются, аварийные системы запускают биологический автопилот, тормоша тряпичное, кукольное тело. В нём всё ещё тлеет агония напополам с каким-то ошеломлённым, притуплённым оцепенением. Гук думает, что если он уже за чертой, то его персональный ад слишком тихий и полностью дублирует проклятую Луну.       Он еле-еле впитывает угарный газ с воздухом в альвеолы, из рук вон плохо и халтурно шевелится, переворачивается набок, соскребает себя с грунта на четвереньки и встаёт. Личную ось штормит так, будто буёк угодил в пучину к раздирающему пиратский корабль на щепки кракену.       Вокруг - идиллия и тотальный, траурный покой. Гористая местность, совсем рядом обшарпанная буровая станция. Буревестника нет нигде, его художник-атлант, судя по всему, смахнул уничтожающим ластиком. В груди что-то подозрительно проседает - кислорода туда попадает недостаточно, и бронхи всасывают губительное, углекислое ничего.       Пришибленный, ошалелый парень пугается: криво, с большими заносами, словно в желудке пара литров алкогольных промилле, бросается к базе. Чем меньше сантиметров до неё - тем меньше времени в верхней чаше с песком. Ворота заперты, но поддаются почти без пререканий. Он вваливается в коридор, хрипя, чёткость у предметов плывёт: гипоксивный мозг не желает смотреть на всё это безобразие.       Аэротанки с маркировкой "О2" находятся на своём прежнем месте, только вот тоже надёжно защищены кодовым замком. У чуть бредящего "вандала" с трудом наскребается сил, чтобы откупорить его какой-то железякой. В комнате почти отрубившийся разум посещает гениальная идея: трясущиеся, слабеющие культяпки отдирают дверцу специализированного шкафа, замеченного в прошлый визит, и вытаскивают оттуда запасной, поцелованный древностью, рыжий костюм.       Спустя долгие полчаса, напитавшись замшелым, но не испарившимся наполнителем баллонов, юноша в морозном шоке и прострации обитает где-то на дне Марианской впадины, а сверху его прессуют в умственно-отсталую камбалу пара тысяч тонн морской воды. В реальности это дно - пол бойлерной, но кто мешает называть вещи своими именами?       Кадет раздавлен и кардинально ничего не понимает. Где буря? Где Петрель и хоть кто-нибудь из своих? Что это вообще было?       Резерв оксигена у допотопного снаряжения смехотворный - надо что-то сообразить, иначе придётся постоянно бегать на дозаправку. И хранилище не безразмерное. Но почему оно не тронуто? Почему всё здание выглядит так, будто после непосредственных владельцев в него никто не наведывался? Куда делся Дэвид?       Чонгук старается отвлечься на насущные проблемы, потому что гадкий, ядовитый червячок уже смакует серое вещество. Вгрызается в него и нашёптывает самые ужасные варианты.       Он ведь не дурак и не закоренелый оптимист. Изучал теорию относительности, квантовую механику и физику в академии. Осведомлён о свойствах кротовьих нор, коими они пользуются для путешествий. Не спешит обманываться, предполагая: где есть одна аномалия в виде искривления ткани пространства-времени, там может быть и вторая. А противная пиявка на это всё угукает и шипит жестоким: "Ты ведь узнал этот скафандр, не так ли? Он такой же. И-ден-ти-чен. И дорожка назад исчезла, как только ты его надел. Жди, пока однажды у тебя не застрянет золотое забрало. Жизнь в жёлтом цвете... Чуточку лучше, чем в пасмурном, разве нет?"       Чем больше брюнет исследует вынужденное пристанище и окрестности, тем больше мрачнеет и замыкается в себе. В бытовом отсеке капсулы не тронуты, везде незыблемая чистота, никакого беспорядка на столе, полка рядом с доской свободна. Снаружи ни одного отпечатка от ботинок или от шасси звездолёта. Никого не бывало в этих пустынных местах. Никого в этих пустынных местах и нет.       Свой новый "прикид" механик модернизирует: заимствует у старой, истрёпанной амуниции нано-блок и присобачивает его к микросхемам за спиной. При калибровке у раритетного, напрочь не готового к таким диковинным инновациям комбинезона вылетают пробки: датчики перегорают, а несколько кремниевых пластин "изобретатель" отрывает сам. Они ни к чему, теперь энергию продуцирует незримый мини-реактор.       Не спав дней шесть, курсант шатается и порой вцепляется в ближайшие опоры, чтобы не упасть. Ему незачем себя беречь или заботиться о здоровье: собственноручно закончиться не даёт инстинкт самосохранения, а запретить себя истязать отныне некому. Он пару раз забывается непроизвольным сном прямо так, где прикорнул, но упрямо отказывается сооружать себе место для ночлега.       Он до дрожи, до щиплющей обсидианы жидкой соли страшится подходить к злополучной камере. Досконально помнит, к какой именно, и огибает её за километр. Потому что нельзя исполнять уже написанный сценарий, нельзя позволять его истории ложиться в те рамки, которые самостоятельно лицезрел.       Он не останется здесь. Не провалится в прорубь, не смирится с тем, как над головой быстро и неумолимо срастаются амнезийные льдинки. Он ещё не сдался.       Через месяц, отсчитанный накарябанными в укромном уголке тридцатью палочками, бледное, печальное приведение, уже приноровившись, подобием лома распаковало ту самую овальную "пилюлю". У этого приведения вполне неплохие условия: оно пофиксило вентиляцию, синтез жизненно-важных элементов в сети, обнаружило склад отвратительных, но безопасных консервов.       Взломав никудышный брандмауэр базы, настроило пару компьютеров, проникло в террабайты локальной сети. В этом ремесле его натаскал бывший, родом из прошлой, прекрасной жизни, друг-хакер. Среди промышленных данных откопались сотни аудио-книг, аниме, фильмов и сериалов. Предыдущие хозяева, видно, планировали провести на спутнике весёлую вечность.       Спустя сорок три тысячи двести минут, четыре раскуроченные комнаты, не зажившие ещё, саднящие костяшки пальцев, прокушенную насквозь губу, заболевшие от непрерывного слёзного потока глаза, несколько срывов, приступов рефлексии и затяжного, тяжелейшего самоанализа Чонгук согласился с данностью. Не потому, что просёк дзен и высшую мудрость. Не потому, что всецело принял одиночество. Не потому, что добровольно скормил себя жалости, слабости и самобичеванию. Нет.       Он, наконец, постиг одну простую истину: необходимо играть выпавшую роль, пройти все ступени к будущему, которое он застал. Потому что только так он снова встретится с Чимином. И с собой. Да, парадокс ядрёный, конечно, но на специфический юмор Вселенной как-то похуй. Похуй уже на неё саму, на в-рот-его-еби-пространственно-временной-континуум с фиксированными точками и аминь-мистер-Энштейн.       Он устал. Он уже чертовски устал, а впереди ещё хер знает сколько лет изгнания и пустоты. Чтобы преодолеть хоть каплю от них, требуется цель. Маяк, рассветная звезда, причина не загнуться, не выпилиться раньше срока. И всё это умещается всего в пяти буквах. КомПАКтно, однако. Макнэ развил дебильную привычку каламбурить сам с собой. Галочку напротив первого пункта в списке "Десять шагов к бе-се-дам с башкой" можно смело ставить.       Колупаясь в программном софте своего нового "дома", кустарный айтишник наткнулся на радио-передачу. Та транслировала знакомое ему сообщение непрерывно, словно и являлась его источником. Сыщик полез глубже, выуживая остальные переговоры, и раскрыл тайну девятнадцатилетнего "блудного сына".       Рабочая группа в скромном числе восьми человек владела этой установкой, их молодой сослуживец отправился на разведку, чтобы определить, в каком ещё районе можно добыть что-то стоящее, и заплутал. Месседж с просьбой бригада послала, даже в вызволительную операцию незамедлительно попёрлась. Тогда у них даже быстрее получилось пересечь горный пласт: на нём не было уродливой, бездонной трещины. Но её автор уже летел сквозь чернильные километры. Жаль, группа об этом не догадывалась.       Смольноволосый Шерлок не допытался, объединилась ли "Тета" со своим членом перед трагичным финалом: задокументированный диалог оборвался, когда на спутник обрушилась метеоритная бомбардировка. Одна из самых крупных её "градин" пропахала минеральный монолит Апплеин, как десертный нож масло. Другие слегка покалечили кратерами щербатую поверхность. Луне не в новинку. Она не несёт ответственности за нерадивых, неприглашённых гостей.       Так станция опустела. Её "цыплятки" выпорхнули из-под крыла и не вернулись. А SOS зациклился. Технике было невдомёк, что искать среди безводных океанов, заливов и каньонов больше некого.       Гук не стал трогать сигнал. Именно благодаря нему патруль сойдёт с маршрута. Благодаря этой глупой, неусыпной антенне кучевые, налитые непролитыми сожалениями и болью тучи, сгрудившиеся над ним, пронзит единственный, сокровенный луч.       Ему уже казалось, что сердце после всех стадий принятия горя и нахлынувшей за ними апатии завяло. Пожухло как подснежник в июле на знойной, высохшей полянке. Скорчилось, скукожилось, из сочного зелёного с белоснежным стало соломенным, нашпигованным сеном и булыжниками для веса. Никаким. Нежизнеспособным. Но вспыхнувшая на востоке, перед восходом Астра с медовыми полумесяцами и запечатлённой в памяти улыбкой подарила новую надежду.       Со скудным энтузиазмом юноша беспределил чужие вещи, стеллажи и тумбочки. Ограбил их, и притащил улов в центральный узел. Водрузил его на полку, позаимствовал у журнала страницу, умыкнутым карандашом выделил главные слова в статье:       "Британский актёр Дэвид Теннант..." - след из хлебных крошек, приятель, ты обязан это уяснить.       "... Билли Пайпер же в амплуа храброй блондинки - спасительницы Земли, Розы Тайлер", - Роуз, та самая несговорчивая Роуз, к которой ты, как полный придурок, ревновал своего начальника. Не смей выпускать это из головы!       "Сжигаю Солнце, чтобы сказать "Прощай", - протуберанец, мать твою! Он настигнет вас, в нём пострадает Тэ, а тебя перебросит в прошлое. Ну же, ты должен переписать это. Отменить. Не допустить.       Как иначе намекнуть себе о том, кто он есть, и что его караулит в грядущем, Чон не знал. Знал только, что впереди годы скитаний, отшельничества и отчуждённости. А за ними самое жуткое - альцгеймер. Деменция, сброс до заводских настроек, слабоумие - синонимов множество. Суть у них одна: рано или поздно он потеряется. Не снаружи, в серебристых, одинаковых просторах. Внутри. В себе. В лабиринте собственного "Я".       Он достанет себя когда-нибудь. Выбесит, замучает, задушит. Перетопит всех чертей в колодезном омуте, и когда некого будет терзать, сбежит. От самого себя. Туда, куда сейчас соваться сродни кошмару наяву. Поэтому брюнет мог лишь уповать на сомнительные "зацепки".       Но потом его в очередной раз осенило. Пальцы, провозившись несколько часов с имевшимися говно-палочными ресурсами, собрали шайтан-машину. Настоящее создание Франкенштейна: системник, монитор, вебка, микрофон - всё от разного, покалеченного оснащения. Зато аппарат функционировал. Картинку снимал, звук записывал, на маленький съёмный диск это всё транспортировал. А тот, ёмкостью в пару тысяч гигабайтов, мог гарантировать сохранность.       Забавно, что макнэ не планировал совершенно, но завёл видео-дневник. Беседовал с ним ежедневно, первые пару раз отрешённо повествуя свою историю, чтобы впоследствии её в разуме освежать, а после обращался преимущественно к Чимину. Так было проще. Честнее, потому что все мысли наполнял он. И хоть чуточку менее одиноко.       Он брал камеру с собой в долгие, пешие прогулки, как профессиональный гид распинался про моря Мечты и Нектара подчерпнутыми из сводок "Теты" интересными фактами. Стремился показать все прелести молчаливого, неприветливого мира, приютившего его без особого желания.       Наблюдал с воображаемым хёном за хвостатыми, искрящими кометами, изредка примагниченными планетой, за перламутровыми, остроконечными жемчужинками, сияющими на колоссальном расстоянии. Подглядывал с ним за метеоритным дождём через иллюминатор базы и лунными, наэлектризованными облаками, в которых подогретая пыль парила и блестела, как пыльца фей Севера.       Агаты устраивали марафоны просмотра старых, винтажных сериалов, антрацитовый котелок поглощал романы и даже сказки, чтобы тренировать нейроны, прокладывать новые миелиновые связи между ними. Вера в то, что парню удастся сберечь свой рассудок, как-то затормозить его декаданс не угасала, хоть каторжная ссылка в никуда и не торопилась заканчиваться. Вера в то, что друзья его обязательно отыщут - тоже. Он ждал, когда же Чайка прыгнет в кольцо гипер-портала, и блондинистый капрал поймает сообщение.       Вместе с ним в левом зареберье ждала, не думая даже на секунду вздремнуть, прирученная, прикипевшая к чужим, пусть даже и не подпускавшим её близко ладоням, ласточка. На её лапке багряным бантом красовалась нить, протянувшаяся не просто за миллионы миль, но и через временные завихрения. Она не тускнела, не изнашивалась, не предавала. Чувство, неподвластное любым законам природы и мироздания. Кадету выпала целая вереница лет, чтобы в этом убедиться.

.•°٭☾❍☽٭°•.

      Какой же он наивный идиот! Хренов пятилетний болван, караулящий Санту или пасхального кролика! Скудоумный, блять, невдуплёныш! Ну своими же шарами видел, что схема не сработала от слова совсем и напрочь. Что Дэвид, то есть он сам, ничегошеньки не помнил при знакомстве, не опознал ни одну его замечательную подсказку. Выбрал из подчёркнутых фраз себе "никнейм" и успокоился. Момент прозрения изначально наступал с сучьим солнечным штормом. Не раньше. И слишком поздно.       Зря он лелеял мечту о том, что всё исправит, зря по крупице выстраивал хлипкую лестницу к собственному мозгу. Ведь в итоге даже не поднялся на первую её перекладину. А сейчас у него в распоряжении всего минуты три... Чтобы что? Замкнуть петлю? Выполнить последнее условие, чтобы парадокс "убитого дедушки" осуществился? Чтобы симфонии Бетховена* услышал свет? Чтобы причина стала следствием, а следствие - причиной?       Ким, вонзаясь в кисть своей пятернёй, дёргает за собой. Искромсанные морщинками, поблёкшие обсидианы сквозь золотистый экран впиваются в звездолёт, заслоняемый веерами вздымающейся, закручивающейся пыли. Дальнозоркий взгляд вылавливает два силуэта в проёме: они ещё не сдвинулись с места, и, наверняка, старший безапелляционно вцепился в запястье младшего. Брюнет словно ощущает это встревоженное прикосновение...       Мысль о коротеньких пальцах, о гневно-взволнованных, молящих подчиниться чайных чашках, непоколебимой, инстинктивной защите выбивает прочие, как страйк по кеглям в боулинге. Гук соскучился. Дико. До ломки. Ведь весь его тернистый путь, все "Убери этот осколок стеклянной колбы от себя, приятель, мы не можем подвести Чимина", "Нет, сброситься в эту пропасть нельзя не потому, что ты сразу не умрёшь. Ты же не боишься переломов или сотрясения. Мы знаем, почему нам нельзя это заканчивать. Мы дотянем до его появления, дружище, так? Вот и хорошо. Прости, Костлявая, но не сегодня". Всё, что было сделано, исхожено, вытерплено и вымучено за грёбаные пятьдесят лет - всё ради одного человека. Ради ещё одной встречи с ним.       Мужчина не представляет, что было или что станет с Паком после того, как его самого перекинет в прошлое. Вдруг, он просто погибнет в этой геомясорубке? А если нет, что тогда? Будет искать? Поймёт ли, что произошло? Изведёт себя тем, что не вытащил? Переживёт? Главное - чтобы вообще выжил.       Ноги срываются, громоздкие башмаки и негнущийся скафандр в один миг становятся злейшими врагами, но Чон выжимает максимальную скорость. Бульдозером или даже танком на мощных гусеницах продирается через огненный буран по одному единственному вектору - не дать своей звезде, своему Смыслу кануть в небытие.       В неоднородных, массивных потоках плазмы и гремучего пороха он еле различает фигуру капитана и несётся к ней, но с трапа слетает его молодой "вариант" и еле ползёт улиточным шагом в совершенно другую сторону. "Так вот почему я не мог до него дотянуться... Дурень! Не туда сиганул!" - зажигается в сознании.       Между двумя героическими баранами расстояние - как ожесточённая вражда между фракциями Монтекки и Капулетти - неумолимо увеличивается, а самонаречённый Дэвид застревает посередине. Спотыкается будто о прозрачное препятствие и прошивается внезапным разрядом. Хочет твёрдо ринуться к командиру, но беспомощно тормозит, яро матерясь.       Вот его развилка. Мгновение чистейшей, злейшей истины. Важнейший выбор. Две чаши весов, на левой - его эгоизм, на правой - милосердие. Милосердие не к кому-то чужому. К самому себе. Тоже, по идее, эгоизм, но немного иного толка. На правой чаше весов жертва.       Пилигрим может сейчас уволочь капрала в челнок. Может всё объяснить, подключить флешку к панели и показать отснятый фильм - печальную автобиографию. Может, наконец, получить то, ради чего боролся с одиночеством, что беззаветно и преданно ждал. Он заслужил это на миллион процентов. Он справился, он пробыл каждую минуту из половины века в персональной преисподней и не сбежал из неё в "лучший мир" именно ради этого момента. Но...       Но.       Ошеломлённый, истерзанный гелиевым смерчем, двадцатидвухлетний курсант окажется вышвырнутым в личную зону отчуждения. И будет обречён пройти то же, что прошёл Тайлер. Снова. Ещё раз. Чтобы в финале превратиться в него. В этой самой точке.       Да, его скитание что-то значило. Да, обесценить тысячи дней после их свершения он бы никому не позволил. Да, это была его жизнь, его судьба, его боль. Не напрасные, не дешёвые, не заурядные, настоящие.       Однако. Они и гроша не стоят по сравнению с этим Чонгуком. Это он настоящий. И всё, что случилось после, в будущем, которое прошлое, все его километры размышлений, дилемм, открытий, наблюдений, признаний в тишине, откровений с самим собой - способны значить ещё больше. Способны сложиться в единственно правильное решение: подарить младшенькому свой шанс. Своё избавление. Не зацикливать, не начинать этот порочный круг вновь.       Дальше проще. Ботинки больше не вязнут в смятении. Кочевник поворачивается, догоняет свой "прототип" и хватает за плечи. Перекрикивает скрежет и помехи по радиосвязи:       - Возьми это, - варежка с трудом выуживает из-под ремня металлический прямоугольничек на цепочке. - Посмотри обязательно. Времени практически нет, поторопись! Хён там, - руки с силой толкают полностью дезориентированного юношу по нужному направлению.       Тот не теряется, ничего не спрашивает, соображает на уровне инстинктов и с всученным презентом в кулаке шаркает к цели. Мужчина усмехается, подозревая: под угольной чёлкой сейчас стучит лишь одно: "Чимин-Чимин-Чимин", и ведущая задача - уберечь. Даже телепатией обладать не надо. За столько годов ведь ничего не изменилось.       Дэвид не сомневается: парень успеет. Он ему доверяет как себе и не безосновательно, кстати. Смыкает поредевшие ресницы, в теле распространяется лёгкость и умиротворение. "Умер от варенья - очень даже не плохо", - ухмыляется снова. Прощальный каламбур. Интересно, а у нынешнего Мелкого появится подобная привычка, или это прерогатива поехавшей кукушки? А парадокс убитого дедушки, всё-таки, подействовал. Тай - дедушка, и почти убит. Чуть-чуть до эпилога осталось.

.•°٭☾❍☽٭°•.

      Тэ они обнаружили в станции и успешно погрузили в карантинную капсулу. Пока транспортировали стойкого, фонтанирующего шутками товарища, макнэ никак не мог определить, откуда у него в ладони оказался стальной предмет, похожий на съёмный жёсткий диск. Ведь сам он его нигде не подбирал. А амнезией никогда не маялся.       После того, как Ким заснул целительным анабиозом, двое истощённых, удручённых армейца прошествовали к пульту и плюхнулись в кресла. Механик, помимо опасений за друга, до сих пор смущался того, что выпалил старшему, когда они оба, задыхаясь и хрипя, завалились в джет на истекающих секундах. А тот, похоже, всё ещё сердился на него из-за отчаянного безрассудства.       - Я подрублю? - черносмородиновый взор метнулся к исцарапанному корпусу флешки.       - Давай, - кивнул блондин.       Подопечный быстро законнектил носитель с интерактивным портом, и на всплывшем экране появилось окно с десятками клипов. Автоматически развернулся первый из списка.       Несколько часов рябящего, информативного "влога" с тоскливым, хоть и маскировавшим грусть лицом вещали в абсолютной, гробовой тишине. С первого мига, узрев на голографическом мониторе знакомую мордашку, Пак вылупился на неё и внимал, кажется, забывая про воздух, густевший в трахее и застревавший в горле. Его карие полумесяцы выросли до полнолуний, клапаны трепыхались подстреленным лебедем, а за рёбрами отчего-то холодело.       Младший себя чувствовал не лучше. С проекции на него моргал мрачными, лакричными озёрами он сам и рассказывал страшные вещи. Разум сперва пытался отторгнуть всё это, как какой-нибудь абсурд, но потом пришлось принять данность. На многочисленных гигабайтах его альтернативная, несбывшаяся участь старела, от безысходности разговаривая с камерой. И с иллюзорным адресатом, заморозившимся сейчас рядом с ним.       - Как это возможно? Ну, то есть, меня должно было выплюнуть в прошлое? Иначе откуда записи? Почему тогда я здесь? И что с тем мной? Это он - причина? Он меня спас? И отдал этот сборник, чтобы не исчезнуть бесследно? - затараторили бантиковые губы, не в силах больше сдерживаться. Внутри заныло и заскреблось чувство вины.       Переполошенная физиономия уставилась на пилота, требуя ответов, но тот, странно, судорожно вздохнув и замотав головой, спонтанно метнулся к нему. Объятия оплели спину, подбородок пригвоздил плечо, а в волосах растаяло шелестящее:       - Ты здесь. Со мной. Боже...       - Конечно, где ещё мне... - продолжать фразу Гук не стал. Ясно теперь, где.       У Чимина вместе с чечёточным пульсом в ушах звенело поведанное тем брюнетом, искреннее и горькое:       "Клянусь: любовь - это единственное, что выходит за рамки времени и пространства, попирает законы гравитации, физики и других наук. Если за что-то и стоит сражаться, то только за неё".       - Я лишь глянул фильм, лишь представил, что это реально могло с тобой произойти, и испугался уже до усрачки, - тёплый, трепетный плен припаял к себе надёжнее, крепче. - Не хочу знать, какого это на самом деле. Не допущу этого никогда. И не прощу себе, если потеряю то, что даже не имел. Что запретил себе иметь, - капитан отстранился немного и поймал робкий, удивлённый взгляд. - Я больше не буду выстраивать стены, соблюдать дистанцию и прятаться. Разрешу любые твои вопросы и открою всё. Если, конечно, тебе всё ещё это нужно.       Обескуражено распахнув сияющие ониксы, кадет заулыбался и сам кротко прижался обратно. Руки ласково погладили его по лопаткам, впредь разрешая такую тактильность в неограниченном количестве. В первую очередь, себе.       - Нужно. Очень нужно. Но сначала, может, полетим домой? Пропажу мы всё равно не найдём, раз она сгинула полным составом со своей группой.       - Да, пора бы уже, пока за нами другой патруль не выслали, - хмыкнул глава экипажа. - А это, - он отсоединил накопитель от разъёма, - потом досмотрим. Думаю, это честно по отношению к нему.       - Согласен. Я на его месте был бы рад хотя бы такому.       - Спасибо, что ты не на его месте, - сверкнул янтарём в упор на юношу Пак. Тот промолчал, посчитав, что хён ни к кому не обращался. Но он обращался. К этому очаровательному, непослушному упрямцу обращался. Ведь догадывался, почему Чон из видео так поступил.

.•°٭☾❍☽٭°•.

      Когда Петрель, мерно гудя реактивными турбинами, взмывал вверх, возвращаясь на прежний курс, а в иллюминаторе серебряная поверхность насовсем осиротевшего спутника немного поблёскивала, макнэ не усидел - рванул к стеклу, провожая уменьшающуюся пару: бывшую родную планету людской популяции и её компаньонку.       - На том диске было ещё кое-что, - зафиксировав штурвал на автопилоте, произнёс командир, порхая по клавишам сенсорного поля. - Несколько треков. Любимый плейлист, наверное... - палец клацнул по названию, почему-то защемившему в груди. Динамики полились гитарными аккордами:       Have you heard the story       'bout the man on the Moon?       He was so lonely,       he could see on the news       Everyone loved him,       but he never knew.       Reminds me of someone,       somebody like you.       So don't you get lost in       all of that space       So gather your tears up       and throw them away.       We will remember the man on the Moon       How he look down on the world like one big balloon.       - Очень тебе подходит, - заворожено прошептал старший, подкрадываясь сзади и нежно опоясывая талию Гука, всё ещё не привыкшего к таким смелым посягательствам после буквально полного их отсутствия. Они закачались в такт мелодии.       But I want you to see       So won't you fly away with me?       Until all the lanes and avenues will fade away from view.       Until all of the world is green and blue       And all the stars have moved       I'll still love you like I always do.       Like I always do.       Have you heard the story       'bout the man on the Moon?       He was so lonely,       he could see on the news       Everyone loved him,       but he never knew.       Reminds me of someone,       somebody like you.       - Чьи-то забытые истории становятся байками или легендами. А твои не случившиеся приключения пусть станут песней. И мы будем помнить человека на Луне, благодаря которому я понял нечто очень важное, - младший даже замер в предвкушении, а капрал фыркнул, - Нееет, то, что я тебя люблю - неоспоримый и давний факт. На самом деле, я понял, что очень хочу об этом сказать. И повторять как можно чаще. ---------------------------------------------------------------------- *Прим: Парадокс "убитого дедушки" в одной из серий Доктора Кто интерпретируется, как парадокс последования. Док объясняет это так: когда-то в далёком будущем жил путешественник во времени. Он не был музыкантом, но обожал творчество Бетховена. Однажды он решил отправиться к своему кумиру и захватил с собой его ноты, чтобы тот оставил на них свою подпись. Когда же путешественник оказался в прошлом, в правильно рассчитанной нужной точке, то обнаружил, что никакого Бетховена не существует. И он возмутился: нельзя оставлять мир без великих, волшебных симфоний. Мужчина не придумал ничего лучше, чем обнародовать и опубликовать взятые с собой нотные листы под именем Бетховена. Так он сам стал композитором... Но откуда в будущем изначально появились эти музыкальные произведения, если в прошлом их никто не написал? В этом примере причинно-следственная связь между двумя точками прошлого и будущего работает в обе стороны, но ни с помощью физики, ни с помощью философии объяснить это невозможно✨ Завораживает, не правда ли?