Временной парадокс

2018. Из огня, да в полымя… Гарри куда-то падал. Это ощущение было настолько реальным, что он не сомневался в правдивости происходящего. Боль уже отступила, как и жар, и дрожь в теле. Впрочем, и тела как такового он не ощущал тоже. Неужели это и есть конец? Смерть, о которой так любят многие философствовать. Гарри представлял ее как-то иначе, чем-то более… материальным, физическим. Смерть должна иметь форму. Но это было просто бесконечное падение. Он несколько раз отключался, когда сил ждать чего-либо не оставалось. И каждый раз, приходя в себя, он всё падал. Правда в промежутках между провалами в забытье он слышал тихие голоса, доносящиеся откуда-то издалека, будто эхом. Иногда среди них ему удавалось разобрать голос Северуса, который звал его, и в такие моменты Гарри тянулся к голосу, цеплялся за него, как за спасительную ниточку. А ещё были голоса Гермионы; звонкие, с перекатами в мягкость и грусть. Гарри скорбел вместе с ней по тому парню, которого та так оплакивала. И были голоса детей. Гарри слышал, как Дориан — всегда сдержанный, как его отец — плакал. Он просил не бросать его, вернуться, наобещал даже, что станет послушнее. Что-то внутри в такие моменты кололо, сжималось, и Гарри снова, и снова, и снова проваливался в темноту. Когда он ощутил себя целостным и живым, на улице вовсю палило солнце. Гарри даже улыбнулся, потому что один озорной луч коснулся тёплым прикосновением его носа. Стало щекотно. Ему даже подумалось, что зима нынче тёплая и можно будет сходить на горку, о которой так много говорил когда-то Найджел. Гарри сглотнул вязкую слюну, к горлу подступила горечь. Он не был уверен, что вернётся, что там, по ту сторону другой уже жизни, его ждут. Возможно, что он так и останется в этой вселенной, где Северус — строгий директор, где всё ещё старые устои и придётся выстраивать всё заново. — Гарри, — услышал он тихий голос и вздрогнул. Сердце пустилось вскачь, перед глазами заплясали мушки. Он дернулся и повернул голову в сторону голоса. Это был всего лишь Северус Снейп, бледный и с залегшими под глазами синяками, и он смотрел на него испытующе. — Ты пришёл в себя, — Северус, что очень удивительно, слабо улыбнулся, присаживаясь на край постели. — Как ты себя чувствуешь? Неделю пролежал без сознания. — Где я? Вероятно, точнее было бы спросить «когда». Тот Северус вряд ли бы стал так переживать о его благополучии. Хотя, если учесть, что происходило в той камере… Гарри вообще не должен был выкарабкаться. — Что последнее ты помнишь? — нахмурившись, спросил Северус. — Из меня пытались сделать жертву в ритуале, распяв в центре какой-то пентаграммы, — пожевав губу, ответил Гарри. — Кажется, потом произошел взрыв. Дальше не помню. Северус удивленно вскинул брови, а потом, чего Гарри сейчас ожидал меньше всего, Северус кинулся с объятиями. Это было приятно и грело душу, он никогда не говорил тому, ещё не готовому ко всему происходящему Северусу, как сильно ему не хватает его мужа. Ворчливого мизантропа, но открытого, любящего и чуткого. Тот Северус ещё не скоро станет тем, кто двадцать лет терпит взбалмошный характер Гарри и уже научился находить подход. Гарри облегчённо выдохнул. Он вернулся. — Гарри, великий Мерлин, ты вернулся… — прошептал Северус, сжимая плечи. — Тебе придётся выпить кучу зелий, а после ты мне расскажешь в подробностях, что за гадский ритуал с тобой проводили. Я… я помню тот день. Когда мы вошли в камеру, ты лежал на раскаленных углях, весь в ожогах, раненый, но следов ритуала я не заметил. А ты сам… Ты не помнил о том, что было. Гарри кивнул, растянул губы в улыбке. Он помнил тот год, когда «вернулся» из будущего. Вот только тогда он всё списал на своё воображение и послевоенный синдром. Воспоминания так и не восстановились, но некоторые моменты он вспоминает с теплотой до сих пор. Пока Северус рассказывал, как прошли эти несколько месяцев, и кормил его супом, Гарри наслаждался, рассматривая мужа. Казалось бы, что вот недавно они расстались там, в кабинете директора, и Гарри в предвкушении праздника даже не думал о том, что всё вновь изменится. Хотя для него всё вернулось, а вот для того Гарри всё только началось. И Поттер-Снейп мысленно пожелал тому Северусу терпения и мудрости. И все же Северус из прошлого и этот отличались очень во многом.

***

1999. Профессор Снейп… Северус Снейп метался по маленькой палате из стороны в сторону, то и дело поглядывая на кровать с лежащим на ней бледным пациентом. На лице юноши расползлись темные вены проклятья, глаза и щеки впали, да и сам он за эти два с лишним месяца сильно исхудал. Страх сковывал его легкие, внутри всё сжималось и горело огнём. Колдомедики — самые лучшие, вызванные из Германии — в один голос утверждали, что скоро Гарри поправится. Северус же был реалистом и профессионалом в постановке диагнозов, он не был уверен, что Гарри выкарабкается. Только не после того, что с ним сотворили. Что это был за ритуал, никто не знал. Снейп же предполагал, что это связано с воскрешением. Уж больно всё походило на жертвоприношение того, кто убил душу, которую пытались вернуть. Нетрудно было догадаться, кого именно вернуть хотели. Что б ему, безносому уроду, на том свете воздалось сполна. Северус вздохнул, подойдя к большому окну, и завёл руки за спину, задумчиво рассматривая кромку раскинувшегося неподалеку пышного леса. За всё то время, что Северус находился рядом с Поттером, он многое переосмыслил и понял. Хоть его натура и непостоянна, и сам Северус больше привык к жизни, в которой только он, с появлением шебутного Гарри всё полетело в тартарары. Поначалу это было похоже на гиперопеку; Поттер попросту не давал возможности выбирать, при том, что он не ставил условий, не угрожал и не выпячивал свои заслуги. Он просто шёл напролом. И если бы Снейп тогда проявил больше упрямства, то Гарри, скорее всего, отступил. Но надолго ли? Вероятно, он бы просто так не сдался и преследовал бы его тенью, оберегал незримо, вставал бы невидимым щитом между Северусом и всем миром. Черт. Это было приятно. Он никогда прежде не получал ни от кого такой заботы, такой любви и защиты. Гарри был подобен смерчу, неуправляемой стихии, подвластной только ему — Снейпу. Сильный внутренне, со сформировавшимся характером и владеющий навыками манипулирования. Если бы Северус не знал наверняка, то подумал бы, что Поттер оканчивал Слизерин и явно был там главным по интригам. Уж больно шустро и оперативно он смог сгладить острые углы. Поставить на место журналистку, подмять под себя самого министра и просто заткнуть всё Министерство. Более того, он вытащил из ямы Малфоев, буквально обелив их и подарив новую жизнь. Никто не посмеет заявить открыто, что те предатели. Гарри сделал всё, чтобы никто даже шёпотом не навредил Северусу. Он смог окутать своей харизмой всех. Включая самого недоверчивого, самого беспринципного, самого ядовитого по характеру человека. Его. И что-то Северусу подсказывало, что будь тут сейчас Волдеморт, то он бы ползал в ногах Героя, прося его благословения на жизнь. Этот Гарри не дал бы просто так умереть. Он бы садистски мучил, он бы наслаждался видом поверженного врага. А после отдал бы на растерзание толпе. Гарри не был святым. Он точно так же, как и любой другой человек, имел пороки, ошибки, он точно так же чего-то боялся и не скрывал этого. Открытый для него, но одетый в броню против остального мира. Такой разный, изменчивый, но такой знакомый с детства. Гарри. Просто Гарри…

***

Это не похоже ни на что, что ранее доводилось ощущать Гарри. Он будто парит в невесомости, вокруг него теплым коконом расползлась темнота. Нет ни холода, ни боли или чего-то ещё, просто безвольное парение. Спустя минуту, а, может, и целую вечность (кто ж его знает) начинают возвращаться звуки. Сначала тихий писк какого-то прибора, затем еле уловимое, на грани дрожащего шёпота, которым делятся самым сокровенным, тихий убаюкивающий голос. Голос этот зовёт его по имени, и Гарри инстинктивно тянется к нему, а вскоре перед глазами вспыхивает рыжее пламя волос, и чьи-то нежные руки, бережно его держащие. Гарри вздохнул, открывая глаза и встречаясь со слепящим светом; этот свет повсюду, будто сам воздух наполнился солнцем. А когда глаза привыкают к яркому свету, Гарри наконец удаётся рассмотреть то, что было перед глазами. Никакого рыжего пятна и женского нежного голоса, лишь потолок, усеянный паутиной трещин. Он слышит тихий вздох, затем чувствует какое-то прикосновение к руке и, скосив взгляд в сторону, замечает человека, сидящего у его изголовья. Человека, одетого во всё чёрное. Будто клякса чернил, он слишком резко выделяется на фоне всего белого и тошнотворного яркого. Черный человек дремлет, сжимает его руку, Гарри ощущает тепло прикосновений, ощущает, как размеренно и спокойно тот дышит. Человек похож на что-то нереальное, нездешнее, неземное. Тёмный Ангел, который удерживает его своей рукой от падения в бездну. И всё же тёмная пелена мрака вновь окутывает его бренное тело. Темнота выползает из стен, из-под пола и свисает рваными лохмотьями с потолка. Гарри пытается пошевелиться, отпрянуть от надвигающейся угрозы, пытается воззвать к тёмному Ангелу, спящему у его постели. Но его молитвы тонут в тихом шелесте листвы, в шёпоте теней и дыхании его спящего посетителя. Темнота вязкая, густая, тяжёлая. Она сдавливает, утягивает, шипит и скулит у его ног. Она мёртвая. Несомненно мёртвая, такая же мёртвая, как и он сам. Гарри пытается уйти, он пятится, бессвязно что-то шепчет, мотает упрямо головой. Будто густой туман ночи способен его услышать. И словно в подтверждение слов, тьма содрогается, насмехаясь над нелепостью попыток глупого ребёнка. Вскоре он снова слышит голос, но теперь этот голос принадлежит кому-то знакомому. Тот, кто зовёт его, имеет мягкий, даже скорее бархатный, приятный голос. И Гарри наконец может пошевелиться и потянутья к нему. Это большой зал с расписными стенами и высокими колоннами, лепниной на потолке и красивой плиткой мрамора на полу. Кругом мельтешат люди в ярких нарядных одеждах, стук каблуков и звонкие голоса. Но тот, кто звал его, неподвижно стоит неподалёку, и Гарри даже поначалу принимает его за себя. — Лилс, ты выглядишь так, будто это похороны. Смотри, как радуется Гарри. Ведь это первый его день рождения, — мужчина тепло улыбается, протягивая руку к Гарри. — Это поминки моего платья, Джеймс, — услышал Гарри звонкий с нотками раздражения голос и ощутил приятный запах цветов. К сожалению, посмотреть, кто же такая та самая Лилс, он не смог. Словно кто-то наложил заклятие Конфундуса. — И Гарри отнюдь не выглядит счастливым. Он вообще не понимает ещё, что такое праздник. Гарри не успевает узнать, что ответил ей некий Джеймс, так похожий на него, потому что снова проваливается куда-то во тьму. На этот раз это вокзал Кингс Кросс, алый паровоз чадит черным, смолянистым дымом, вокруг суета и смех детей. Вот к нему подбегает какой-то мальчишка с волосами цвета ржавчины и тянет его в сторону поезда. — Эй, мы опаздываем, — кричит тот под аккомпанемент гудка поезда. И Гарри позволяет увести себя, с задорной улыбкой он запрыгивает в отходящий поезд, и на душе становится тепло и уютно. А вскоре рыжий парень пропадает, и пейзаж за окном несущегося поезда меняется; улица с кирпичными домиками сменяется серостью и погоревшим обугленным лесом, где-то там рядом с поездом несётся черный пёс. И Гарри прилипает к окошку, кричит псу, чтобы тот отошёл от рельс, но тот не слышит и вскоре мягкий, серый туман, подобно вуали накрывает пса. Гарри стучит в окно, скребётся. По щекам его льются слёзы. — Сириус! Нет! Поезд резко тормозит, и Гарри вываливается на брусчатку небольшой привокзальной площади. Не успевает он метнуться в сторону, где бежал лохматый чёрный пёс, как его удерживают за руку. Гарри пытается вырваться, пытается докричаться до того рыжего мальчишки, который уже стал юношей, что там погиб Сириус, как мир вокруг вздрагивает, и чёрное озеро, обычно спокойное, вдруг вспенивается, покрывается волнами и мелкой зябкой рябью. А после оттуда выныривает огромный змей, держа в своей пасти чьё-то тело. Гарри отшатывается прочь, закрывая руками лицо, и в страхе пятится и пятится назад, пока не слышит тихое бормотание над ухом. Он осторожно и неспешно отнимает ладони от лица и едва не вскрикивает. На него смотрит множество глаз. Рядом, даря холодное тепло, полыхает синий огонь, и старик с добрыми глазами, покачав головой, спрашивает вдруг: — Гарри, ты бросал своё имя в кубок? Поттер мотает головой, но ему никто не верит: старик с осуждением прицокнул, кто-то в большом зале рассмеялся и даже обвинил его в обмане. Внезапно взметнувшийся дым синего пламени окутывает бледное лицо человека в чёрном одеянии. — Вы такой же, как и ваш отец, Поттер. Высокомерный, наглый, жадный до славы, — выплёвывает тот и, резко развернувшись, направляется прочь. Зал опустел, и пламя в кубке погасло, постамент ушел под пол, и свечи на стенах дрогнули холодным пламенем. По полу, от большой двери к ногам стоявшего всё так же в центре Гарри тек багровый ручеёк. Он ощущал запах гнили, металлический привкус на языке загорчил. Гарри отшатнулся прочь, спиной уперевшись во что-то мягкое. Чьи-то костлявые, тонкие и сильно изогнутые пальцы, подобно паучьим лапам, обхватили его туловище. На пол с потолка прямо в эту кроваво-чёрную кляксу начали падать какие-то предметы. Чаша, усыпанная рубинами и сапфирами, следом диадема с тяжёлым серебряным отблеском потонули в той же жиже. Потом с потолка свалился красивый, тяжёлый медальон — со звоном он упал на плиты и раскололся, выпуская тьму, и тоже покатился к луже. Гарри ощутил сильное давление, и что лёгкие его сжало, а паучьи пальцы вцепились в плоть, намереваясь будто разодрать. Его ухо опалило холодным спертым дыханием с терпким запахом разложения. — Пойдём со мной, Гарри…