Громче

Если у Жана спросят, какой день из своей жизни ему хочется стереть из памяти, он ответит сразу же: тот, когда он отвозит Нила Джостена обратно в аэропорт. Не тот день, когда из Гнезда выпархивает Кевин, оставляя его один на один с Рико. Когда Кевин его фактически предаёт, втаптывая в грязь обещание никогда его не оставлять, которое они проносят вместе через несколько тёмных лет среди Воронов. Этот день Жан не забывает, но уже отпускает: оплакивает, буквально выплакивает и выкрикивает из себя, и больше практически не вспоминает. Даже тот день, когда Рико пускает его по кругу, не заботясь ни о смазке, ни о защите, он тоже называть не захочет — не потому, что за эти годы учится с этим фактом жить. Не потому, что после чертит лезвием по своим запястьям, болью перекрывая другую боль — облегчение это, правда, приносит лишь временное. Кевин обещает ему быть рядом, но забывает свои слова, стоит ему только выбраться на волю. Рико ему не обещает ничего. Боль и страдания, ставшие практически ежедневными угрозами почти для всей команды, не в счёт. «Ты похож на Дэя больше, чем ты думаешь», — в один из вечеров говорит Нилу Жан, отстёгивая сдавленные наручниками запястья парнишки. Этих же запястий и ярких ссадин на них Жан касается губами, стоит Нилу уснуть; это — едва ли не единственное, что держит Жана Моро на плаву. Это — первое и последнее подобие спокойствия и нежности, которое дозволено ему в этом месте. Спустя несколько дней Нил Джостен будет стоять перед ним в аэропорту — вялый, уставший, едва держащийся на ногах от последней ночи особо изощрённых пыток, — и говорить, что обязательно за ним вернётся. — Не обещай того, чего не сможешь выполнить, Джостен. Жан непреклонен; Нил сейчас — точная копия Кевина, разве что волосы теперь рыжие и рост пониже, да сбегает не в ночи, а при свете дня. Ему, если подумать, до ужаса противно и заранее горько — но взгляда с Джостена он всё равно не сводит, словно хочет впечатать в память его лицо. Лицо, которое потом сотрёт оттуда лезвием ножа или кулаками Рико, на которые полезет сам впервые за много, много лет. Жан удивляется, с каких пор он начинает воспринимать этот мир через боль — и не находит ответа. — Ты меня не знаешь, — возражает Нил, упрямо вздёргивая подбородок. Дикий лисёныш храбрится, даже когда Мориямы уже нет рядом, и когда единственная опасность для него впереди — косые взгляды соседей в самолёте. Спорить с Нилом Джостеном чертовски трудно. Жан правда его не знает. Думает, что начинает понимать — когда тот притихает через неделю после своего прибытия, уже не напрашиваясь на трещины в рёбрах и сорванные ногти. Но изо дня в день Нил доказывает, что Жан не знает о нём ничегошеньки: когда находит в себе силы и лезет к Моро сам, чтобы обработать тому правую, ведущую руку — пусть даже проливая половину пузырька антисептика себе на штаны. Жан совершенно точно знает того Нила Джостена, который замирает, стоит заткнуть ему рот поцелуем в попытках сдержать полные боли стоны и полные отчаяния крики. Это — тот Лис, который сам соглашается на визит в Гнездо, чуть поломанный, но ещё не сдавшийся. Но Жан не знаком с тем Нилом, который спустя несколько дней, когда Рико возвращает его обратно с рыжими волосами, не просто не отталкивает — а тянется к его губам сам, словно в них кроется какое-то спасение, какое-то новомодное лекарство от страданий и поселившейся на душе тяжести. Никакого чудесного рецепта у Жана для него нет — но сам он целует так, словно завтра может не наступить вовсе. Оттого смотреть в лицо Нилу невыносимо, а на его макушку, исчезающую в толпе, ещё горше. И не сказать, что у Жана полно времени на то, чтобы провожать того взглядом — но он следит, зная, что по возвращении все лишние минуты, проведённые вне стен Гнезда, приравняются к нанесённым по самым болезненным точкам ударам. Жан срывается с места, когда самолёт Нила взмывает вверх. Он — лишь крохотная точка в небе к моменту, как Моро успевает выскочить на парковку, пробираясь через толпы людей, разлетающихся кто куда. Он — проводник для Джостена в лучшую жизнь; для Моро же не более чем вестник очередных наполненных болью дней. Жан не знает, как выцарапать это всё из себя, не имеет ни малейшего понятия; он устаёт раз за разом вставать на одни и те же грабли хрупкого, но такого заманчивого доверия — проще не привязываться, проще не пускать никого внутрь вовсе. Теперь остаётся лишь плакать, не боясь горячих слёз, лишь пинать колёса университетского авто, которому совсем не больно, и кричать, так громко, насколько способно растревоженное рыданиями и колкими, невысказанными фразами горло. Замирая на сырой земле, прислоняясь спиной к пыльной двери машины, Жан думает, что даже в те дни, уже затерявшиеся в памяти и больше его почти не гнетущие, он не кричит громче.