Там, где его место

Нэшвилл Дженсен любит какой-то особенной, непонятной и смутной любовью. Почему-то конвенции здесь всегда — год от года, — проходят легко и задорно. Почему-то именно здесь он обязательно выдает на сцене что-то такое, что всегда вызывает у поклонников бешенный восторг или тихое умиление. Ну, как тогда — с оранжевой рубашкой в медведях и белках для Падалеки, которую Эклс подарил ему перед завтраком, роясь в своем чемодане. По умолчанию у них разные номера, верно? Но иногда кто-то из них забывается или не думает вовсе. Иногда одного из них куда-то несет — азартом, безбашенным весельем, пузырящимся восторгом их тайны. Они же — все эти люди — не знают, что именно связывает Эклса и Падалеки столько лет. Им остается только строить догадки, а Дженсену нравится их дразнить. Подкидывать зернышки правды и допускать оговорки. Игра, которая не надоест. И пусть ей уже почти двадцать лет, а у них самих — седина в бороде. И Клиф ворчит каждый раз, что они, как безусые дурные мальчишки. Ворчит с тайной нежностью — их цербер их успел полюбить. Нэшвилл — это всегда отдельная тема. Может быть, все дело в том, что Нэшвилл — знамя окончания года? Последний кон перед Рождеством, Новым годом. Перед праздниками, на которых они будут только вдвоем. Запрутся снова от целого мира, чтобы посвятить время друг другу. Нэшвилл — это всегда тайный знак. Вот и сейчас, когда волнующаяся (первый раз на конвенции, все понятно) фанатка задает слышанный миллион раз вопрос — что их больше всего бесит друг в друге, Эклс не думает и секунды. — Что бесит? Ты знаешь, когда сериал еще шел, на съемках он входил в мой трейлер и КАЖДЫЙ раз доставал изо рта жвачку, оставлял ее на столе. Прилеплял в уголок... Он слышит, как громко Джей выдыхает в сторону от микрофона. И краем глаза он видит, как пот выступает у Падалеки на лбу. Замечает, как мажет тот по губам языком. Конечно же, он вспоминает. И снова ведется. — Каждый раз, когда я пытался продлить срок службы моей жвачки, он наезжал на меня, — шутит Падалеки. Получается сипло. Эклс точно знает, что прямо сейчас его глаза вызывающе и хитро блестят. Он добавляет. — Он делал это КАЖДЫЙ чертов раз... Постоянно. Такая традиция, как снимать обувь перед тем, как зайти в чей-то дом. Он входил в мой трейлер, доставал жвачку и присобачивал ее к столу. А после забирал — отдирал от стола, закидывал в рот и уходил. Каждый раз. Без исключения. Ни больше, ни меньше. Дженс будто слышит, как прямо сейчас скрипят шестеренки в мозгах у поклонников — тех, кто слышит эту историю впервые. О да, он рассказывал ее прежде и даже не раз. О да, ему очень нравится дразнить и провоцировать Падалеки. Ему очень нравиться будоражить фантазии фанатов. Зачем? Зачем Падалеки, который жует жвачку днем и, может быть, даже ночью, круглые сутки — во время съемок, на интервью, на всех конах, зачем ему вынимать жвачку в трейлере Дженсена? Именно там? Они все продали бы душу, чтобы услышать честный ответ или даже своими глазами увидеть, КАК это было. Они продали бы душу и все, что есть за душой. Но только Дженсен тому был свидетель. Он один — каждый раз. Джей доставал жвачку, лепил ее на угол стола. Облизывался предвкушающее, быстро и жадно. У Дженсена сразу же что-то коротило внутри, кругом шла голова, и трейлер будто качался. — Иди сюда, — звал Джаред хрипло. Ловил за шлевки штанов и подтаскивал ближе. Тут же плюхался перед ним на колени. Смотрел снизу вверх, запрокинув голову — шальными глазами. — Скажи мне, что хочешь? — Ты же знаешь... хочу... — его голос был сорванным, хриплым, как будто Дженсен кричал всю ночь напролет. Как будто кусал свою руку, но крики все равно прорывались... — Будь очень тихим, вокруг ходят люди. Шатаются всякие, вынюхивают... хотят компромат, — шептал бессвязное Падалеки, Дженсен не пытался уловить смысл его слов. Дженсен дурел — от одного лишь касания пальцев, — когда цеплял пуговицу, вынимая из петельки, когда медленно вел вниз собачку замка, царапая ногтями открывающиеся участки... Дул легонько, пока еще не касаясь, вел сверху вниз носом, прижимался щекой. — Мне кажется, с жвачкой получилось бы даже занятно. Но я не хочу ни с чем мешать этот вкус. Потрясающий, знаешь? — скользил по всей длине языком. И ловил горячую головку губами, втягивал в рот и сосал, а после — пропускал в самую глотку... Дженсен выл, затыкая свой рот кулаком. Второй рукой вцеплялся в волосы — как он их ни разу не выдрал? Тянул, скулил так тихо, как мог... Кончал ему в рот — Джей ни разу не дал отстраниться. Потом расстегивал свои джинсы и доводил себя до конца в два-четыре движения — сам. Поднимался с колен — плавно и гибко, как кошка. Целовал ошалевшего Эклса в уголок рта. Вытирал влажными салфетками пальцы. — Продолжим вечером. Перерыв почти на исходе. Эрик будет орать, если опять опоздаем. Ты сам-то как? Идешь? — Я за тобой... — Увидимся на площадке. Джей уходил танцующей походкой. Подмигивал от дверей. Отдирал со стола ту самую жвачку и закидывал ее в рот. — У нас на площадке БЕЗГРАНИЧНЫЕ запасы жвачки. Я всегда ему говорил, — сокрушался Дженсен на конах. — Жвачки сохраняют вкус дольше, когда насыщены кислородом. Потом, — загадочно отвечал Падалеки и подмигивал — незаметно для всех. Сейчас, после темы с жвачкой и расширившихся падалечьих зрачков Дженсен точно знает, что его ждет после выступления в гринруме. — Мальчики, может быть ланч? — предлагает заботливый Клиф, когда они возвращаются из-за кулис — взъерошенные, раскрасневшиеся после панели. — Спасибо, мы хотим отдохнуть. Пожалуйста, проследи, чтобы нам не мешали, — чуть заторможенно отвечает телохранителю Эклс. Будто думает совсем о другом. Джаред только улыбается загадочно и заходит следом за Дженсем. Закрывает плотно дверь за собой, проворачивает ключ на два оборота и достает изо рта жвачку. Прилепляет к столу. — Скажи мне, чего ты сейчас хочешь? — Уверен, ты знаешь ответ.