Часть 12
17 марта 2022 г., 07:40
Примечания:
В последний путь.
Мой гэгэ,
Мой любимый. Мой нужный. Мой супруг. Мой дражайший. Мой идеал. Мой друг. Мой поразительный. Мой спаситель. Мой бесподобный. Мой бог. Мой дорогой сердцу человек.
Ты думаешь, когда же я остановлюсь, верно? Гадаешь, отчего я так подробно стараюсь описать тебя? И не можешь понять, почему твой муж перешёл на «ты»?
Называться твоим мужем — гордость для меня. Я счастлив как никогда ранее, не могу утаивать этой эмоции совсем никак — ни вживую, ни здесь, понимаешь? Так странно обращаться на этой бумаге не так почтительно к тебе, как обычно, однако сейчас мы стали гораздо ближе. Испытываю потребность в том, чтобы описать все подробности здесь, изложить их, выплеснуть всё, открыть каждую тайну, не хранить секретов. В общем и целом, сделать то, что страшусь делать лицом к лицу — рассказать, как на самом деле дорожу нашими взаимоотношениями и временем, которое судьба столь любезно предоставила нам после многовековых страданий и пустоши внутри, поглощающей всё тело.
Оказалось, ты всё ещё любишь меня. Ты ждал меня на протяжении года, а когда наконец встретил — бросился мне на шею и расчувствовался, расплакавшись, показав мне такую сторону себя, о какой я мог лишь догадываться. Ты скучал так же, как и я когда-то, желал поскорее увидеть того, кто делает твоё существование не столь безнадёжным. По крайней мере, мне бы хотелось стать настолько важным для тебя человеком. И таковым ты видишься мне, хранишься моим сердцем бережно, не впуская в себя ни единую постороннюю душу, гэгэ.
В это обращение я вкладываю все невысказанные чувства, все те признания, которые вряд ли когда-нибудь будут озвучены. Когда твои прекрасные губы растягиваются в улыбке, а сам ты смотришь только на меня — небо словно рушится, земля из-под ног уходит, мир переворачивается, внутренности скручивает. Твоё выражение лица в такие секунды кажется интимнее влажных поцелуев, сокровеннее прикосновений оголённой кожи к гладкой поверхности чужой, покрытой мурашками.
Моя жизнь до гибели и после неё сопровождалась глухим одиночеством и вырабатыванием в некой степени пагубной привычки: молчать. Не раскрывать рта ни на миг, боясь произнести то, чего не стоит. Не предаваться важным разговорам, испытывая страх осуждения и отчуждения.
Перед абсолютным большинством я сохраняю молчание, потому что не вижу смысла в том, чтобы говорить. Перед тобой же я боюсь сболтнуть лишнего, чего-то такого, что оттолкнёт тебя от меня, испортит твоё отношение ко мне, заставит разочароваться.
Но твой взор, твоя доброта, твоё великодушие... мой родной, я обожаю это всё в тебе так отчаянно и безусловно, что временами не сдерживаюсь и позволяю себе обрывочно сказать что-нибудь непривычное. Ты словно намеренно вытягиваешь из меня слова, однако этот процесс не видится мне трудным ментально. В моменты всеобъемлющего счастья я забываюсь, трясусь будто бы в припадке и не могу заткнуть себя никакими усилиями. Матрац на краю постели слегка прогибается от резких движений. С губ срывается задушенное, до комичного уязвимое, но разгорячённое всем невысказанным:
— Гэгэ, люблю тебя.
Стыдливо прячу взгляд, попросту не нахожу смелости посмотреть в твои ослепительные глаза, заторможено понимая, что же натворил. Будь я жив, сердце зашлось бы в груди, отстукивало бы неизвестный и быстрый ритм, намереваясь вырваться наружу. Однако я мёртв, потому предательский орган не способен выдать абсурдного волнения. Но ты, мой внимательный, всегда понимаешь, всегда знаешь, что же меня волнует. И никогда не стараешься умалчивать, делать вид, словно ничего не заметил. Ты хочешь докопаться до правды, в случае если не совсем её понимаешь, чего бы это ни стоило — от осознания я вновь понимаю, что люблю не напрасно.
— Сань Лан?
Начинаю хрипло дышать и кашлять из-за неожиданности вдоха. Мне нужно успокоиться, прийти в себя, собрать все уязвимости в кучу и отбросить туда, где ты не сможешь их найти. Должен оставаться отважным и сильным, поскольку это стало моим принципом слишком давно, чтобы перестать. Поскольку ты нуждаешься в защите больше всех остальных из-за несправедливости этого мира. Я вынужден взять роль хранителя на себя, дабы сберечь и показать, какое значение ты имеешь для меня, какую радость мне приносит выражение радости на твоём лице.
— Ты будто бы не здесь.
Воистину: рассудок теряю, забываюсь. Не могу до сих пор осознать в полной мере, какими днями живу. Хотя должен, обязан внимать каждому движению, взгляду из-под ресниц. Не могу поверить. Словно мы не живём вместе, словно вовсе не связаны любовными узами, верностью и многочисленными пылкими обещаниями в день свадьбы. Словно мы притискиваемся друг другу близко, а мысленно находимся далеко. Слишком далеко, чтобы понять друг друга, прочесть мысли.
Позволяю себе украдкой подглядеть и примечаю: поджатые белеющие губы, нахмуренные брови, опечаленный взгляд. Совестно, ведь именно я являюсь причиной подобных перемен в твоём настроении. Не бросай меня, умоляю, я не хотел делать хуже. Никогда не перестану извиняться за это, не хочу портить ничего, досаждать, чем занимаюсь слишком часто. Ненавижу с жаром, бушующим пламенем себя тогда, когда происходят подобные случаи. Отчего не могу не расстраивать тебя? Ты уже натерпелся вдоволь, разве не так?
Возможно, сжимаю кулаки так яростно, что тебе невыносимо становится бездействовать. Кладёшь мягкие и тёплые ладони поверх моих, поглаживаешь, ласково шепчешь успокаивающие фразы, которые смешиваются с шумом в ушах. Слышу лишь смесь звуков — ничего определённого.
«Мне хорошо, мне так хорошо, когда ты трогаешь меня. Не останавливайся, прошу тебя, продолжай гладить меня, это так будоражит и успокаивает одновременно. Я люблю тебя так сильно, кажусь совсем другим перед тобой, знать не знал, что могу ощущать приливы нежности из-за обыкновенных касаний. Не оставляй меня, не смогу без тебя. Нет никакого смысла во всём окружающем без тебя», — хочу сказать, однако глотаю слова, замыкаюсь, не замечаю, как начинаю трястись. Меня, должно быть, бросает из стороны в сторону так, что отвести ошеломлённого взгляда невозможно. Сопереживающе шепчешь:
— Сань Лан, я тут. Сань Лан, я всегда рядом, Сань Лан, взгляни на меня, любимый, прошу тебя, пожалуйста. Возьмись за меня.
Последняя просьба почему-то слышится более отчётливо и различимо. Делаю то, о чём так обеспокоенно просишь, хватаюсь за твои запястья, притискиваюсь ближе, кладу роднейшие ладони на свете за спину и обнимаю. Обнимаю так крепко, как только способен. Будто бы ты можешь покинуть меня, сбежать и никогда не вернуться. Не то чтобы я готов клясться в обратном. Вдыхаю твой запах, припадаю к шее носом и не могу отодвинуться. Ты мне так нужен, гэгэ, так нужен, что мне становится плохо. Всегда знал, что без тебя ничто не держит меня где-либо, я был готов уйти откуда угодно в любое другое место, поскольку ни единое помещение и пространство не мог назвать домом. Но... сейчас я понимаю, что насладиться вдоволь твоей близостью невозможно. Мне нужно больше, что-то другое мне так же необходимо, как утренние поцелуи и времяпрепровождение с тобой. (Стыдно за это. Я получил то, чего не заслуживаю, а всё ещё остаюсь недовольным?) Ничего не может успокоить меня так, как осознание того, что ты находишься возле меня.
И всё же. Я чувствую тяжесть во всём теле, понятия не имею как от неё избавиться. В горле ком, он словно вдавливает меня в кровать. И ты мне любезно подсказываешь, как же стоит поступить:
— Скажи.
Тон полон терпения, смирения и готовности слушать и помочь. Хотя не могу и отрицать возможность того, что мой измученный разум сам придумывает наиболее приятные сценарии, дабы его хозяин окончательно не свихнулся. Рискую, но подсознание шепчет, что ты от меня не отвернёшься, гэгэ.
Не могу точно описать это ощущение, но мне тоскливо хорошо и фантастически плохо. Хочется плакать настолько, что сдерживаться практически невозможно. Пытаюсь обуздать свои чувства, сохранить лицо и выдуманный образ невозмутимой личности, которую ты любишь. Однако всё рушится. Всё, что я пытался выдать за чистую монету и несомненную правду — всё это ломается, рвётся в клочья, как и моё больное чёрствое сердце, боящееся твоей отверженности. Нет никаких страхов, кроме этого, ни единого.
Плечи дрожат пуще прежнего, из горла вырываются постыдные всхлипы. Я давлюсь слезами, стараюсь запихнуть всю слабость обратно, оставаться невозмутимым. Не могу. Не могу, попросту не получается надеть на лицо хладнокровное выражение! Как же сложно.
Ты принимаешься поглаживать мою спину, растирать мои лопатки и произносить нечто очень успокаивающие. Ощущаю призрачный поцелуй в макушку. Знаю, что ты растерян, знаю, что волнуешься, хотя и используешь остатки самообладания, дабы хоть единый человек в этой комнате оставался в относительном спокойствии. Крайне признателен тебе, восхищаюсь в очередной раз умению терпеть все горести и вольности судьбы.
Проходит восемь сотен лет, вечность, два таких же промежутков времени — совершенно не могу припомнить — до тех пор, пока не перестаю сотрясаться всеми конечностями, пока не чувствую самого, пожалуй, необычного в своей жизни. Облегчения. Чего-то такого, что можно сравнить со сбрасыванием тяжёлой ноши, камня, сдавливающего кости с мышцами, бремени, занимающего чересчур много пространства. Освободилось столько места, сколько во всех трёх мирах не существует, готов поспорить. Веришь?
— Сань Лан? Родной?
У меня теплеет область груди от мягкости голоса. Этот голос преследовал меня множество ночей и дней, когда существование тяготило, казалось невыносимым. Этот голос говорил мне разные слова, однако злые — никогда. Этот голос сопровождал, наставлял, помогал, вдохновлял и сохранял меня. Если бы не этот голос, я бы здесь не находился, это уж точно.
Боязно взглянуть, но я делаю это с некой, скорее всего, надеждой в глазах. Встречаю в чужом взгляде самую нежную любовь на свете и... гордость? Не показалось ли?
Стираешь с щёк влагу большим пальцем, лучишься заботой и поддержкой, желанием быть рядом, вместе. Несмотря ни на какие трудности. Скорее чувствую это, чем знаю. А, быть может, и сочиняю в голове. Думаю, мне нужно постоянное подтверждение твоей любви, иначе всю мою сущность будут одолевать сомнения и тёмные мысли. Как недавно и произошло.
— Сань Лан не хочет мне рассказать? — обнимаешь крепче, коротко целуешь в шею и щекочешь поверхность кожи своим слегка учащённым дыханием. И из-за лёгкости я ведусь, не смею метаться, отвечаю так искренне, что сам в это не верю.
— Хочу, — на миг замолкаю и анализирую внезапный порыв, осаждаю себя, но ощущение некой расслабленности так затуманивает мысли, что отбрасываю все колебания. — Это немного... трудно.
Боковым зрением вижу, что киваешь, тем самым соглашаясь со мной. Медленно набираюсь уверенности и вздыхаю, накапливая смелость. Впрочем, нет, касательно метаний ошибался. Я весь состою из нерешительности, поскольку, забегая вперёд, долгий срок жил относительно одних правил и при смене обстановки не успел создать новые.
В одну секунду меня посещает мрачная дума: мне осточертело скрываться. Многие века я хранил в себе столько хлама (наиболее подходящее слово, гэгэ, уж прости), что с ужасом лишь задумываюсь об этом. Иногда меня спасали письма, посвящённые тебе, я мог излагать всё накопленное. Искусство рисунка также неплохо помогало с этой задачей, выражая всё богатство моих чувств к тебе, местами тревоги... Высекать твой образ из камня тоже являлось исцеляющим занятием, однако это всё ещё не совсем то, в чём я нуждался и нуждаюсь до сих пор.
Нужда моя — открытый и живой разговор о самом сокровенном с тобой. Это одна из великого перечня вещей, которые мы не делали, которые не проживали и которых не испытывали.
— Гэгэ, останови меня, если надоем, хорошо?..
Таким образом начинается долгий монолог о тяготах, сдерживающих меня. Конечно, высказана малейшая часть из всех переживаний, одна беседа не смогла бы ничего решить, это очевидно. Но мне невероятно спокойно после, так как признания будто бы затягивают многочисленные ранения. Давление в пределах груди и горла постепенно спадает. Данный оздоровительный эффект, кстати, приумножается, когда ты покрываешь поцелуями каждую клеточку моего тела и говоришь что-нибудь облегчающее, даёшь совет, поясняешь едва ли не каждую мою реакцию. (Признаюсь: от этого, бывает, становится не по себе.)
Не могу сказать, что эта тема закрыта. Начать можно тем, что для меня самого такой способ успокоения открыт лишь недавно, а закончить — тебе самому нужны подобные разговоры, не стану лукавить. Однако теперь я не отчаиваюсь и осознаю: мы вместе, мы любим друг друга и желаем только благополучия. Что необходимо помимо перечисленного для достижения цели — взаимного душевного покоя?
Отступая от данного вопроса, который внезапно стал едва ли не основным в этих строках, не могу не упомянуть день нашей свадьбы. Фантазировать я мог сколько угодно, продумывать каждую деталь и мелочь, однако за неделю, если не раньше, до самого главного дня меня накрыло полноценное беспокойство. Благо, мой не имеющий себе равных, распрекрасный, обворожительный и умопомрачительный жених был в близости руки, чтобы в случае чего помочь и предложить свою альтернативу всего того, что должно случиться. Я был вне себя от радости опираться на его авторитетное мнение.
Что касается меня, повторюсь: я пережил все стадии уныния и безнадёжности, поскольку не мог определиться даже с самой общей идеей. Стоит ли устраивать великолепное и грандиозное празднование, дабы каждое мгновение запомнить в самых ярких красках и ворошить в воспоминаниях, греясь в холодные вечера вдвоём под одеялом? Очевидно, задумка достойная, однако свои нюансы также имеются. Если говорить о наиболее насущном, то огромное количество смертных, демонов и небесных чиновников станет обсуждать всё торжество и даже больше. Здесь хотелось бы сохранить приватность, так как событие, что ни говори, посвящено лишь нам двоим; позволять же другим копаться в подробностях ни в коем случае не нужно.
Тогда стоит выбрать место, где никто не сможет помешать нам. Создать такую обстановку, которую можно без затруднений назвать уютной и подходящей. Для подобной цели мог бы подойти храм Водных Каштанов, о чём мы с тобой много думали, однако нас смущал факт присутствия сельчан поблизости. Думаю, они находились бы в неком смятении, заметив, кто же собирается бракосочетаться. Отмели мы таким же образом храм Тысячи Фонарей, случилось это по большей части по моей инициативе.
Что касается монастырей, посвящённых исключительно твоему имени: они казались наиболее подходящими во всех аспектах, начиная с относительной тишины, заканчивая тем, какое же значение имеют они для нас обоих. Ты, гэгэ, сказал мне, что был бы вполне себе доволен празднованием в священном месте, которое связывало нас невидимыми узами, словно красными нитями на пальцах. После подобного заявления я совсем уж никак не мог забросить эту затею.
Итак, с помощью нехитрых размышлений можно понять, что остался храм на горе Тайцан, о котором, пожалуй, стоит позаботиться в первую очередь по причине его ветхости. Признаться, заняться им хотелось давно, не находилось лишь соответствующего мгновения. Наконец это самое мгновение наступило, так как я готов был отбросить все заботы. В приоритете было создание брака с тобой.
Монастырь на горе Тайцан кажется чем-нибудь эфемерным, мнимым, воображаемым. Чем-то таким, что не может существовать на самом деле, понимаешь? Прошло столько времени, произошло целое множество событий, которые часто приятными вовсе не назвать... Мы с тобой изменились, стали совсем другими существами, пережили такие потрясения, о каких без эмоций на лице и в голосе говорить невозможно. Поколения рождались и погибали, делались открытия, старое забывалось, появлялись и исчезали различные ценности в обществе, однако храм оставался на своём пустынном месте, стоял величаво и будто сгорбленно одновременно. Он был похож на долгожителя, на чью долю выпало слишком много трагичных случаев. Словно раньше он кипел энергией, мог посоревноваться в массивности с другими, но всё-таки не смог сберечь былую мощь.
Это вовсе не значит, что спасти его не получилось. Мы чудесно справились с поставленной задачей в срок, выполняя работу вместе, тем самым ускоряя процесс уборки и починки. Для меня это показалось весьма полезным опытом — заниматься бытовыми вещами с тобой. Однако не буду зацикливаться на ненужном.
Гораздо увлекательнее окажется описание наших нарядов, украшений, внешнего вида, самых светящихся улыбок на лицах. Готов поклясться: ничто не могло озарить помещение храма так, как ты и твой безупречный наряд. Красные и бросающиеся в глаза одеяния, расшитые нитями, сидели на тебе как влитые. Мечтать о большем не мог и не смел: видеть тебя в свадебном облачении, с покрытой головой и вложенной в мою рукой было более чем достаточно. Достаточно тяжело для расшатанных моих нервов. Неужто это не сон? Явь? Не поверил бы несколько веков назад, сомнений нет.
Невольно вспомнился эпизод с прогулкой от паланкина. Сцены смешались в голове, запутывая сознание, заставляя лихорадочно бегать очами по окружающей обстановке, ухватываясь за каждую деталь. Голова шла кругом, всё вокруг плыло перед глазами так, что невольно хотелось схватиться за что-нибудь. Удержался, решившись собраться, не позволять волнению разрастаться и захватить тело целиком. Однако попытки взять контроль над собою не исключали кое-какой возможности, будь я простейшим смертным. Возможности того, что ладони мои потели бы при столь близком контакте с вашими.
Окончательно поняв, что беспокойство здесь ни к чему, ощутив злобу по отношению к себе же, я решил, что бояться нечего. Боязнь была уместна когда угодно: при наиболее ранних смертях, при наблюдении за твоими первыми промахами, ранившими тебя глубже острых стрел, при первых сутках неумолимого голода. Но не сейчас. Вовсе не тогда, когда ты скрываешь взгляд за полупрозрачной тканью, переводишь его с меня на пол, не находя храбрости остановиться на чём-то одном. Ты чересчур долгий срок нёс бремя боли на своих плечах, так позволишь ли разделить тяжкую ношу? Вполне вероятно, что произнёс я это вслух, так как за ярким слоем покрова послышался неловкий, тихий и добрый смех, хозяин которого тщетно попытался его подавить. В груди потеплело. Знаю как никто другой о твоей привычной попытке подавить смущение с помощью улыбки.
Выполняя все традиционные обрядовые действия, глядел лишь на тебя, ощущая жар повсюду: температура воздуха будто бы повысилась на несколько градусов так, словно стены храма источали неистовое пекло, не щадя никого из тех, кто находится внутри. Смотрел на тебя внимательно и изучающе, так, будто не верил в подлинность происходящего. Не бывает так, не сбываются мечты, просить об исполнении которых существо готово больше вечности; судьба не бывает так благосклонна. Прочувствовать всю эту правду мне удалось совсем давно, потому ни мысли не закрадывалось о том, что это — реальность. Реальность, реальнее которой не существует ничего.
Во время всей церемонии ноги подкашивались несколько десятков раз. Они словно отсоединились от верхней части тела, стали неуправляемыми настолько, что при желании поцеловать тебя... пришлось изрядно потрудиться. Для прикосновения губ к твоим губам необходимо было выполнить ряд пунктов. Для начала поднять покров, заглядеться, изучить каждый участок порозовевшей кожи, опустить взгляд ближе к подбородку. Потрогать пальцами область у рта, погладить мягкую поверхность, повторить мысленно тысячами раз похвалы и признания, надеясь на то, что неотразимая картина перед очами не исчезнет. Не рассеется как утренний туман. Не испарится как ранняя влажная роса. Затем взглянуть в глаза, удостовериться в лёгком волнении жениха, озорно наклонить голову набок, растянуть губы в ухмылке, сотворить иллюзию полнейшей невозмутимости. Не то чтобы конкретно это желаемое хотя бы единожды становилось действительностью. Поцеловать. Накрыть губы любимого с такой скоростью и вожделением, с какими только возможно это совершить. Торопливо и несдержанно касаться, изнывать от всего, что хочется высказать, показать, доказать. Охватить упругую щёку одной ладонью, другой же — притянуть за талию, оглаживая ласково, обещая быть верным, страстным, мягким, оберегающим, внимательным, преданным и идеальным мужем. Только для тебя, мой дорогой. Ни для кого другого.
Касаясь тебя так, дыша тобой глубочайше, я никак не мог понять, как же удалось просуществовать века без тебя. Что делал? Чем жил? Как мог задумываться о чём-либо другом, о чём-то, что хотя бы слегка не походит на тебя? Попросту не верится. Сейчас, имея возможность стиснуть тебя в теплейших объятиях, наклонившись, попытавшись сказать нежную глупость, после которой будет произнесено притворно недовольное «Сань Лан!», понимаю, что нет ничего дороже. Мои уши созданы слушать твой голос, слова, произнесённые тобой торопливо, размеренно, нравоучительно, шутливо, невпопад. Внимать каждой фразе, читать между строк, учиться понимать тебя. Мои руки созданы трогать крепкое тело, изучать его и в тот же миг думать: заслужил ли?.. Мои глаза созданы встречаться взглядом с твоими, видеть в них беспокойство, основанное на умении меня анализировать, понимать по малейшим внешним изменениям, что же происходит внутри. Внутри. Внутри слишком долго было пусто и черно, однако не сейчас. Не сейчас, не тогда, когда ты встаёшь на носочки, притягиваешь меня к себе нетерпеливо, слепо находишь ледяные губы своими тёплыми, красными, немного искусанными мною же. Не сейчас, не тогда, когда ты едва слышно стонешь, сталкиваешься своим носом с моим, суетливо извиняешься, отводишь блестящие от нахлынувших слёз глаза в сторону и шепчешь откровения о любви, очевидно волнуясь и чувствуя себя беспредельно счастливым. Знаю, вижу это. И ничем не отличаюсь.
Однако ты можешь вести себя совсем иначе. Чаще всего случается подобное под покровом ночи, под небом, освещённым звёздами, под темнеющим балдахином, накрытом над головами, над смятыми простынями, сбившимися в кучу. Нам потребовалось некоторое время, чтобы точно знать: мы готовы к следующему шагу. И мне всегда хотелось знать, достаточно ли я заботлив, чтобы ты смог довериться мне. Достаточно ли мгновений мы провели вместе, изучая укрытые одеждами тела друг друга, чтобы смогли трогать один другого полностью обнаженными в грядущем этапе.
Оказалось, да. Достаточно и даже больше, чем достаточно, как ты выразился в один тихий вечер, когда мы вновь ощутили практически невыразимое ничем влечение.
Впервые мы стянули ткань друг с друга поспешно, слишком быстро, чтобы полностью осознать происходящее. Ты старался отвести взгляд, смотреть куда угодно, только бы не на меня, чарующе и завлекающе краснея. Не бывает так, попросту не может быть, чтобы приходилось одному существу желать страстно и в то же время любить бережно и трепетно другое существо в одночасье. Не верю, не могу верить в это. Но это правда, узнать о которой мне довелось на собственном опыте.
Если вдаваться в подробности чуть глубже, то едва ли не больше всех положений мне нравится то, в котором ты лежишь спиной на постели, прижимаешься к подушкам, а я нависаю сверху, ощущая тяжесть твоих ног у себя вокруг талии. Мне нравится думать о том, что ты располагаешься удобно, ни о чём не волнуясь, а основную работу приходится выполнять мне: доставлять тебе такое удовольствие, о каком ты мог лишь размышлять. Слыша твои тихие стоны и вздохи, беру твою мягкую и узкую руку в свою, приближаю к губам, влюблённо целую и пылко шепчу: «Не сдерживайся, гэгэ, прошу. Сань Лан несравненно счастлив слышать получающего наслаждение гэгэ». И, думаю, именно поэтому ты повинуешься.
Бывает по-другому: ты решительно и соблазнительно садишься на мои бёдра, трёшься о них требовательно, наклоняешься к уху и признаёшься в самых невообразимых желаниях. Ноги подкашиваются от восторга, взгляд мечется от твоего лица к низу живота, а ты смотришь лукаво, нетерпеливо щипаешь за бока и просишь скорее начать. Такой мой гэгэ заставляет дрожать: настолько возбуждающий, храбрый и самостоятельный он.
У меня есть мечта, в которой я пока тебе не признался: заниматься вместе любовью столь долго, что провести несколько невылазных из постели суток покажется нормой. Быть может, однажды я наберусь смелости и расскажу обо всех фантазиях. Однако они бывают очень дикими, чем боюсь тебя спугнуть. Сделать же это — настоящее преступление. Бороться за тебя столько времени, чтобы потерять за короткий срок недолгой супружеской жизни? Нелепость, недопустимая нелепость. Гораздо проще хранить тайны внутри и наслаждаться тем, что уже имеется.
Люблю наблюдать за тобой в быту, поскольку у тебя есть умилительная привычка разговаривать с самим собой, бегать из стороны в сторону, выискивая необходимую вещь. Люблю слушать тебя говорящего во сне, целовать в макушку и притискивать ближе. Люблю просыпаться в твоих объятиях, с твоей головой на груди и слышимым размеренным дыханием. Люблю принимать ванну с тобою, глядеть на обнаженное совершенное тело, окутанное горячим паром. Люблю слушать твои истории из жизни, которых, видимо, много настолько, что можно было бы составлять целый сборник. Люблю проводить вместе каждое мгновение, не отходя от тебя ни на шаг, всегда защищая и не подпуская никого близко. Люблю помогать тебе с работой, жалуясь на остальных небесных чиновников, неспособных выполнять обязанности должным образом. (Большую часть рабочих часов мы целуемся и болтаем ни о чём, оставляя стопки бумаг на другой день.)
Живя с тобою рядом... не замечаешь ничего из того, что случается плохого. Очарован тобою навеки, хочу провести вместе ближайшую бесконечность, никогда не отпускать, принадлежать лишь тебе одному всецело. Знать, что любим таким, какой есть — неидеальным, неподходящим, недостаточно могущественным — весьма... необычно. Иногда живу, ожидая подвоха вроде пробуждения после длительного сна, но всё никак не настанет минута, когда меня постигнет разочарование. Возможно, откровенно беседуя с тобой, реально стать кем-нибудь более уверенным в своих протекающих днях. Ведь именно твои мудрость, опытность и любовь помогают мне в наиболее отчаянные мгновения, когда кажется, что солнце давно ушло с моих небес и больше не вернётся никогда.
Мой удивительный и единственный нужный гэгэ, благодарность мою словами не выразить. Ты делаешь столько для меня, что временами кажется, словно оплатить тем же никогда не получится. Однако я буду стараться во имя тебя, за тебя и для тебя. Чтобы ты больше никогда не познал тех сырых и промозглых лет, которые казались предначертанной навсегда судьбой. Обещаю, тебе больше никогда не придётся страдать со мною,
Твой искренне верный и на веки вечные любящий супруг.
