Часть 11
26 февраля 2022 г., 19:20
Ваше Высочество,
Вы могли бы посмеяться. Или зарыдать. Сделать что угодно, лишь бы смотреть на меня так же, как и в прошлую встречу. Открыто, осознанно, без утаиваний. Пусть она и была сильнейшей эмоциональной встряской, да, согласен... Я был жесток, позволяя узреть разницу между словами и действиями, однако ни на что повлиять не мог. Думаю, в тот миг мы испытывали совсем уж разные чувства, я — тоскливое счастье, чувство неминуемого, но чего-то такого, за что стоит гордиться. Словно смирился и был рад видеть в ваших глазах переживание и страх за меня. Эгоистично, чересчур эгоистично с моей стороны, но спешу оправдаться: эта эмоция двойственна, я ни в коем случае не желаю делать вам больно, хотя и видеть в роднейших глазах во всех трёх мирах отчаяние вперемешку с любовью... мягко говоря, отрадно. Пленительно. Приятно. Поразительно. Так невероятно, что дыхание перехватывает. Бесподобно, несравнимо ни с чем. Я заговорился, вновь заговорился, теряя изначальную структуру письма.
Мне хотелось вкратце пересказать всё, что приключилось с нами, а затем уж приступать к, так скажем, финальной сцене. Я воспрял духом, если сравнивать предыдущие письма с этим, не считаете? Я всё ещё переживаю и волнуюсь, если говорить о том, к чему я готовлюсь... Впрочем, мысли вновь ускользают, я обязан взять себя в руки сейчас же, сколько можно...
Мы целовались множество раз. Долго. Жарко, настолько жарко, что я множество раз размышлял, точно ли выдержу подобное напряжение. Касаться вашей талии, прижимать тесно и близко — моя сбывшаяся мечта, молить о которой я смел чересчур бесстыдно и долго, несчастно, томительно. И получил желаемое. Готов клясться ближайшую вечность: не существует ничего теплее вашей кожи, мне никогда не доводилось пробовать что-то слаще ваших губ, никто не найдёт вещи более умопомрачительной, чем ваши удивлённые и смущённые всхлипы, слышимые в перерывах между поцелуями. Мне нравится вдыхать ваш запах, как же я пьянею от одной лишь думы о том, что видел вас в разнеженном состоянии. До невозможности привлекательно, до отчаяния соблазнительно, до стона обворожительно зрелище, которое мне посчастливилось увидеть не раз: наследный принц, никем не тронутый, становится пунцовым, начинает задыхаться в огромных руках не имеющего и доли чести демона. Не могу понять, как возможно безумно желать и любить кого-то самой чистой любовью одновременно, как это делаю я. Не существует ничего роднее вас. Мне так спокойно на душе, когда вы рядом, так близко ко мне. Это ощущается правильно, до глупости верно — переплетать наши пальцы, сжимать их и держаться, чтобы не заглянуть в ваши глаза, узнать все мысли, переживания, облегчить их и предложить свою помощь. Мечусь из стороны в сторону, собрать слов в предложения не получается. Я так влюблён в вас, что испытываю абсурдную потребность в том, чтобы кричать об этом всем трём мирам. Простите мне это, пощадите меня, извольте принять меня, вывернутого наизнанку столькими событиями грешника.
Люблю вас, не могу без вас, без ваших слов, без вашего молчания. Зависим, привязан крепко, так, что не отвязать. А если уж и отвязать — не уйду, придвинусь ближе, опущу подбородок на любимую макушку, обхвачу руками голову, вздохну устало и прикрою глаза. Иногда мне кажется, что это галлюцинации. Иногда я думаю, что все наши касания и прочие непотребства (да, поцелуи для меня и в самом деле являются непотребствами в данном случае. Какому-нибудь обыкновенному явлению можно запросто придать своё необыкновенное значение, понимаете?) — не более, чем ложь и самообман одержимого. А потом я вижу доказательства. Меня кроет.
Ох, я сообщаю о проявлении нашей с вами близости так, будто жду одобрения и хочу похвалиться. Полагаю, странно обращаться к вам и писать о подобном именно здесь, однако мне хочется. Отчего-то хочется напомнить об этом и вам, и себе, поскольку констатация факта дарит мне необъяснимое волнение, дрожь по всему телу. Мы делали это столько раз, что не перечесть. И, возможно, мы оба вкладывали в это особый смысл, желая не только передать духовную энергию и восполнить силы. Не могу сказать точно, мне многое до сих пор неизвестно, если говорить о ваших чувствах ко мне. Я до сих пор не могу понять, что же вы нашли во мне такого, что заставило вас пересмотреть все прошлые убеждения? Столько лет хранить себя, никому не позволять даже взглянуть тем самым взглядом, а ради меня поменять отношение к подобного рода взаимоотношениям? Я гибну, гибну неминуемой смертью, пытаясь правильным образом истолковать все ваши действия. Они будто бы имеют иной смысл, не такой, каким он казался ранее. Мой бог, дайте сил, я вновь забегаю вперёд, что же творите со мною и вовсе не стыдитесь...
Я столько лет наблюдал за вами издалека, слепо следуя, глотая грязь, смотря на ваш светлый лик с гордостью и восхищением. Перед этим я терпел унижения, познавал тяготы существования, получал опыт, о котором даже заикаться не хочется. Был разочарован всем живым как только мог. Не находил ни минуты задумываться о том, что где-нибудь существует хотя бы одна личность, способная не приносить мучений. Спустя время со своим низким ростом и худым тельцем я задирал голову высоко-высоко, глядя на жителей Сяньлэ, обсуждающих наследного принца. Его великолепие, доброе сердце и усердие в совершенствовании тела и духа на одинокой горе. Пожалуй, это единственная истина, произнесённая их устами. Они тихо шептали, громко восклицали то, как же прекрасен их будущий правитель! То, какой же славный сын растёт у нынешнего императора! То, какое же прекрасное божество является коренным жителем Сяньлэ! То, как этот самый человек собирается защищать их от зла мирского!
А затем началось то, о прекращении чего я молился сутки напролёт всем богам небесных чертогов, ошибочно полагая, что они услышат. Начнут сочувствовать. Помогать народу и простому люду. Ведь это их главная задача — оберегать смертных, совсем беспомощных жертв. Как оказалось, это негласное правило на то и негласное, что никоим образом не правило.
Единственный небожитель, оказавшийся опорой и поддержкой для людей — вы, Ваше Высочество. Вы одни были тем, кто жертвовал своим физическим и моральным состоянием ради любимого народа. Не требовали ничего взамен, кроме веры, восстанавливали города, лечили заболевших, спасали оголодавших, чинили чужие руины, забывая о своих душевных. Никто, ни единое существо, я уверен, не задумывалось по-настоящему о том, как же это сложно. Ваши труды были огромными, ваши вклады неоценимыми. Вот именно, что неоценимыми — во всех смыслах. Мне жаль так искренне, что ком в горле сдерживает крики то ли мольбы, то ли ярости.
Пришла война. Кровь полилась рекой. Появилось Белое Бедствие. Тогда я вовсе не мог полностью оценивать ситуацию, осознавать положение, предполагать, насколько же вам страшно и плохо. Мог лишь чуять, догадываться, сам того не понимая. Мною двигала преданность, признание вас как наиболее праведного человека, гордость за ваши поступки. Ваши слова и действия внушали надежду, я ощущал неясный трепет в груди, думая о вас, понимая, что сам вступаю в бой, держу меч, затем саблю в руках не зря.
Лишь во имя вас, лишь ради вас я пробирался в первые ряды, глядел с ненавистью в лица, причиняющие боль вам и всему, что вам дорого. Мне так хотелось, чтобы вы заметили меня. И вы заметили. Мой восторг и сияющие глаза вряд ли можно было описать, могу лишь вспомнить ощущения: покалывания и мурашки по всей поверхности тела. Окрылённость, стремление работать в разы усерднее, отдаваться тренировкам полностью. Совсем без остатка. Мог испытывать голод, холод и усталость, словно обрушившуюся на меня от всего живого во вселенной, однако не смел тратить время попусту. К тому же... та смертная оболочка хоть и была на вид слишком безобидной, чересчур хилой для сражений, но мне приходилось переживать много впечатляющего, скорее отрицательно, в ней, потому ничто не смело волновать меня пуще оттачивания навыков.
Однажды мне не посчастливилось узнать, что меня выгоняют из армии. Я с опустошением внутри полагал, что то был ваш приказ — изгнать меня, похвалив накануне. Меня разрывало на части, мне было отвратительно думать о том, что же было сделано не так, какие такие деяния заставили вас переменить свои решения?.. Или, возможно, вы мне изначально лгали о моих способностях и рвениях? Уж поверьте, гораздо приятнее было бы услышать все обвинения в лицо, чем так...
Ежедневно приносил к вашей статуе цветок, надеясь, что хотя бы данный жест сможет однажды помочь вам. Словно цветок — то, что нужно такому могущественному человеку, как вы. Словно его лепестки способны впитать собою всю боль, отчаяние и горе, пережитые вами, как утреннюю росу. Словно белые прожилки, наполняясь кровавым цветом и характерным запахом, и в самом деле способны изобразить ваш образ, — невинный, роскошный, благородный — навеки опороченный смертными трагедиями и бедствиями, болезнями и поветриями.
А затем я погиб в очередной битве, участие в которой принимать и вовсе не должен был, за ваше имя в самый первый раз. За вашу волю. За вашу любовь. За вашу красоту. За вашу доброту. За ваше сердце. За вашу светлейшую душу и самые благие намерения, спасшие меня на шествии, остановившие прервать все страдания собственноручно.
Молодое человеческое тело больше не являлось моим в загробной жизни. Пришлось оставить его, обернуться бесполезным огоньком, которому улыбнулась удача встретить вас. Мой принц, вы выглядели так разбито, так искромсано, что я возненавидел новую оболочку вновь. Не нёс никакой ценности, не мог упокоиться с миром или защитить вас. Тогда в чём смысл?
Вы невольно встретились с тридцатью тремя богами, были унижены и оскорблены, обмануты Безликим Баем, ранены мечом сотню раз простолюдинами в храме. Я слышал ваши стенания, мольбы о скорейшей смерти, попытку докричаться до небес своим горем, своей участью. Ваши крики доносились отовсюду, словно обманчивый звон в ушах, заставляющий потеряться в пространстве. Вспоминаю и холодею, страх замирает внутри, смотрю невидящими глазами на бумагу и не могу понять... Зачем? Зачем я существовал и существую до сих пор, если не смог остановить каждого, кто посмел навредить вам? Никто, клянусь, никто не искупил своей вины после случившегося, никакие поединки, сгорание заживо или уход в забытье не стали достойной платой за причинённые вам страдания. Ущерб не был возмещён и, полагаю, никогда не будет. Справедливости нет, с какой бы силой ни приходилось вопить об этом в пустошь. Пустошь равнодушна, она непоколебима, её задеть не получится никоим образом.
Я смог прикоснуться к вам, став демоном. Смог обрести плоть с замыслом: отомстить за вас, защитить вас, не покидать вас, спасти от самого себя, от тьмы. Непроглядной тьмы, которая стремилась захватить ваше тело и утопить в себе. И Умин смог лишь быть вашими руками, быть оружием, управляемым вами. Скрывал лицо за улыбающейся маской, пряча все обиды, всю агонию гнева, не давая просочиться даже чувствам к вам. Мои признания — мои поступки, тогда решил я. Не стану говорить, не дам сорваться словам с губ, буду прикрывать вас, прятать за спину и отдаваться как собственность. Как то, чем вы всецело обладаете.
Умин погиб во второй раз, принимая удар меча, полного сотнями тысяч злобных духов. Совершил он это во имя безопасности единственного божества, в которого он верил. Решился сделать это во имя того, кто однажды смог указать ему одну лишь верную дорогу. Он принял гибель с гордостью, ведь быть защитником такого человека, как наследный принц Сяньлэ — величайшая честь для верующего.
Осколки раненой души направились к горе Тунлу с остальными призраками и демонами, надеясь обрести всесилие и непобедимость в столкновении. Конкретно в данном мрачном месте, пропитанном запахом мук и скорби, была создана сабля Эмин путём лишения правого глаза. Мне сложно помнить все подробности, однако знаю одно: после создания оружия его хозяин пробудил собственное сознание полностью.
Я вознёсся на небеса, вовсе не желая этого. Презрение, ненависть, отвращение, омерзение — вот какие описания чувств всплывают в голове при одной лишь мысли. Вы были там, внизу, на земле, ходили в одиночестве в попытке обрести покой, потому какой прок от меня на небесах среди лицемерия и лжи? Я спрыгнул обратно тотчас, вернувшись на гору, создавая ваши статуи, оттачивая навыки скульптуры, выучивая мёртвый язык, разбираясь с тайной Уюна, получая больше опыта в непрекращающемся поединке с наиболее могущественными противниками.
Так и вырвался из Медной печи новый Непревзойдённый князь демонов, которого вы знаете.
Не хочу писать о долгих восьми сотнях лет. Гораздо лучше и легче оставлять на гладкой поверхности слова о том, как вы очаровательны. Могу лишь упомянуть горечь испытываемой тоски, невообразимо долго тянувшиеся годы, взлёты и падения. Однако ничто не имеет значение, никакие трудности не страшат, если в конце пути будете стоять вы. А я знаю, что будете, мой дорогой. Остаётся лишь последний шаг, сделать который не так боязно, как стоять спиной к вам в злополучной пещере, надеясь не столкнуться взглядами, не зная исхода нашей беседы. Впрочем, не буду называть таким образом едва ли не место поклонения, посвящённое вам, Ваше Высочество.
Моё волнение и ужас, сковавшие все конечности, почуять можно было за тысячу ли. Должно быть, я вёл себя сверх странно, вам было сложно понять мои действия и мысли. Мне тоже, признаюсь. Глядеть в землю, гадая, буду ли отвержен главнейшим существом на свете, бояться увидеть отторжение в родных глазах, сдерживать дрожь пальцев, пока вы стараетесь узнать правду — самая болезненная вещь, которую мне приходилось познавать. Не было так страшно впервые быть избитым среди пустой улицы, лететь со стены — не так уж и жестоко, если сравнить это с возможной насмешкой с вашей стороны, попиранием и признанием меня кем-нибудь отвратительным по вашему мнению. Мне было трудно дышать, хотя я в воздухе и не нуждался, хотелось испариться, стереть из вашей памяти всё, что вы видели, всё, о чём вам рассказали.
Как оказалось, вы видели немного. Я позволил себе выдохнуть, узнав об этом.
Как оказалось, вам не хотелось уничтожить меня после всего.
Как оказалось, вы обняли меня со спины, утыкаясь куда-то, прижимаясь крепко, стискивая меня в своих теплейших объятиях. Я вздрогнул. Ведь мне не нужны были слова, чтобы понять суть всепоглощающей тишины. Молчание оказалось лучше любых объяснений, поскольку именно им вы смогли сказать мне, что принимаете меня. Что всё невысказанное взаимно. Что вы думаете о том же, о чём и я.
Никогда не обнимал кого-то отчаяннее, чем тогда, поспешно обернувшись. Никогда не ощущал тоску вперемешку с убийственной своей мощью радостью в таких объёмах. Никогда не хотелось молчать и говорить в одночасье так, как тогда — беспредельно, невозможно, безусловно, безумно. Я был готов провести вечность, слегка наклонившись, дабы было удобнее держать вас за талию. Но, если честно, и вечности показалось бы мало.
Только представьте: вы любите меня. Меня. Любите. Вы. Вы никогда и ни с кем не были близки, никогда, как догадываюсь, не любили, ни с кем не осмеливались целоваться. И я стал первым, кто заставил нарушить все правила. (Собственнически надеюсь, что и единственным, в том числе.) Вы станете моей погибелью, сведёте в могилу, рассыплете прах без предупреждения, не сомневаюсь ни секунды! Не знаю сколько, однако вы любите меня... Вы едва ли не напрямую заявили мне об этом... Я вам нравлюсь, знаете? Что-то такое, какое-то качество, заставило вас пересмотреть все приоритеты, правильно понимаю? По всей видимости, вы беспокоились обо мне, хотели добиться моего расположения и внимания, верно? Ведь именно в этом и проявляется любовь в моём понимании.
В таком случае, вероятно, вам хотелось узнать обо мне больше? Проводить со мной время? Жить рядом в повседневности? Болтать обо всём подряд, шутить? Быть наедине, стараясь сохранить самообладание, перестать глядеть на меня неотрывно, находиться в попытках успокоения?
Хотелось бы узнать о проявлении привязанности и ваших чувств больше. Но это позже, сейчас стоит перейти к завершающему моменту.
В столкновении с Безликим Баем сложно было задавать желаемые вопросы, не разгневаться на него оказалось ещё труднее, поскольку он всеми силами старался вывести вас из строя. Мне совсем не хочется уделять этому отродью и двух слов, он не заслуживает этого.
В некой степени из-за него нам пришлось разлучиться на долгий срок. Если вы не позабыли обо мне, всё ещё ожидаете, то целый год находиться вдали от меня, думаю, было непростой задачей. Мне затруднительно понимать вас в данной области, слишком многое предстоит обсудить, если смысл в принципе имеется. Я лишь сужу по себе, осознавая, что малейшая разлука приносит дискомфорт и вовсе не желаемые чувства.
Вы обхватывали меня, видя слабеющего демона перед собой, испуганно блуждали глазами по белому лицу, пытаясь найти подтверждение своих надежд. Наверное, вам хотелось увидеть привычные эмоции, обыкновенный взгляд, ничего такого, что приводило бы в ужас. Боюсь, вам так и не удалось сделать это, так как выражение вашего лица сделалось болезненным и крайне страдающим. Трудно объяснить отчего, однако мне было невероятно спокойно на душе. Скорее всего, я нежно и беззаботно улыбался, рассматривая вас, ощущая ваши руки на себе, затем губы на своих губах. Ничто не могло меня обеспокоить, в том числе потому, что вы передавали мне духовную энергию так усердно, так поспешно, невинно и неумело, что в груди потеплело.
Что может быть более умиротворяюще, чем понимание того, что любимый мужчина целует меня перед самой смертью? Что он волнуется, хочет спасти меня? Ничто совершенно, готов спорить на данную тему без остановки, ничто не пошатнёт мою уверенность.
Я, находясь в ваших великолепных ладонях, стремительно погибал в третий раз, не предпринимая ничего, как и в прошлые разы. Знал, что прах покоится на вашей груди, понимал, что любим, признавал, что смог встать на защиту, сберечь своими усилиями. Думаю, я был чрезмерно счастлив, ощущая тепло прикосновений, рассыпаясь на великое множество серебряных призрачных бабочек.
Я возродился, вернулся обратно так скоро, как только смог благодаря своей вере и преданности. Вы — единственное, что удерживало и будет удерживать меня здесь, поскольку не существует ничего прекраснее вас.
Намереваюсь вернуться к вам в Праздник середины осени, запуская три тысячи фонарей, как и год назад. Как и писал ранее, меня терзает много мыслей на данный счёт, сомнения съедают изнутри, заставляя размышлять: а любите ли вы меня до сих пор? Ведь слишком многое способно измениться за такой период, ровно, как и чувства одного существа к другому.
Подавляю томления и домыслы, способные сломить меня окончательно. Гораздо лучше побороть свои страхи, взглянуть им в глаза, как я уже делал не раз, чем тратить нервы попусту.
Ваше Высочество, я иду к вам, как и говорил. Видите, я не покинул вас навеки, ибо дал соответствующее обещание: вернуться вопреки всему,
Ваш возродившийся верующий.
Примечания:
Хуа Чэн: «Я не буду описывать всё чересчур детально, мой принц».
Также Хуа Чэн:
