А что если...?

Союз стоял на проселочной дороге и поглядывал на наручные часы. Он нервно расхаживал по дороге. Но вот еще до появления машины на горизонте, СССР услышал звук работающего двигателя. Вскоре за пару метров от него остановилась машины. Открылась дверь со стороны водителя и из машины вывалился немецкий солдат, его мятый китель был расстегнут, он свистом привлек внимание СССР’а, который мягко говоря из-за такого поведения Берлина был в недоумении. Хотя и прекрасно знал, что уважала эта столица только двух своих начальников: Германскую Империю и Пруссию — оба они были в земле. В то же время из машины вышел совершенно полная противоположность Берлина — Кенигсберг, его форма была идеальна, застегнута на все пуговки, держался он сдержано, аристократично, он поправил съехавшие на нос очки и открыл дверцу со стороны заднего сиденья. Украина и Слава вышли из машины. Союз пошел к машине По приказу Рейха Берлин и Кенигсберг незаметно переправили УССР и БССР на советскую территорию, где их встретил Союз. Берлин только скривился, когда плачущие девчушки обняли своего отца, и тот крепко прижимал их к себе. Союз целовал дочерей в щечки, он так за них волновался и скучал. — А где Рома? — спросил Союз, подняв взгляд на подчиненных Рейха. — Рихтер отказался возвращаться, он решил дождаться окончания в Берлине, — произнес Кенигсберг, он чувствовал себя виноватым и лично ответственным, что мальчишка не вернулся к отцу, а остался в центре страны. Он был в курсе плана Дитриха. И понимал, что Рихтер мог пострадать. — Кажется, он тебя не любит, — насмешливо сказал Берлин, замечая, как от его слов Союз дернулся словно от пощечины. Кенигсберг тут же пихнул город в бок и грозно на него посмотрел. — Я прослежу, чтобы с ним ничего не случилось, — вмешался в разговор Кенигсберг, чтобы не накалять ситуацию, он вежливо добавил. — И простите эту дерзость Берлина. Пусть они и враги, но субординацию соблюдать надо, тем более, когда приказ был лично от Рейха. Но Берлину было плевать на приказы Рейха, так же было плевать, что он посмел так неуважительно общаться со страной, пусть и не своей. — Спасибо, — проговорил Союз, обратившись к Кенигсбергу, на слова Берлина он никак не отреагировал, эту выскочку лучше игнорировать. Кенигсберг кивнул и толкнул друга к машине. Берлин был старшим, но по поведению всегда складывалось впечатление, что именно Кенигсберг взрослее. Берлин любил устраивать стычки и драки, даже когда не было приказа. Кто утверждал, что все немцы спокойны и сдержаны, просто не знали столицу Германии лично. Союз переправил дочек к другим детям, а сам вернулся на фронт. Ему приходилось лично контролировать всю линию фронта, о сне, комфорте, еде Союз забыл напрочь, благо он воплощение страны, ему не страшен ни голод, ни недосып. Просто приятные привычки, которые скрашивали жизнь страны.

* * *

Дитрих максимально пытался оградить младшего сына от происходящего в мире. Хотелось бы и Генриха изолировать от этого безумия, но нельзя было. Он таскал Генриха на каждое собрание, на военные советы, натаскивая сына в области знаний политики. — Что у вас за план? — спросил Генрих, заходя в кабинет отца поздно ночью, он сам лично проследил, чтобы Рихтер лег спать и не услышал их разговор. — План? Чтобы все двигалось по плану, — сумбурно ответил Рейх, налив себе в стакан шнапса и сделав глоток. Он вернулся к документам. — Почему ты вдруг спросил? — Ты сильно изменился с момента возвращения, — Генрих прошел вглубь дома и сел на стул напротив отца. — Таскаешь меня везде, учишь как управлять, натаскиваешь по военному делу. Что же ты и Союз в том мире задумали? Рейх нерадостно рассмеялся. Эта ситуация, так ему напоминало события прошлого, когда он, будучи юношей, так же сидел напротив отца ночью. История повторяется. — Ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться, — неоднозначно ответил нацист, он всячески старался увиливать от прямого ответа. — Мы проиграем? — напирал Германия, желая узнать правду, пусть она будет горькой, пусть нерадостной. Но правду, такую простую правду. — Кенигсберг в курсе, я знаю. Я замечаю его виноватый взгляд на себе. — Я, сын, на тебя не ляжет этот грех, главное сейчас доверься мне. И просто не задавай неудобных вопросов, — устало отозвался Рейх, смотря на фотографию на своем столе. — Я знаю тебе трудно, ты ненавидишь меня. Я тоже ненавидел своего отца. Это видно уже семейное. Я старался быть хорошим отцом, старался стать лучше, лучше, чем Германская Империя был для меня. Но я потерпел неудачу. Глупо это отрицать. Теперь же я хочу обмануть историю, судьбу и постараться исправить хоть какие-то свои ошибки прошлого. Ты не должен страдать, Генрих, не должен отдуваться за мои грехи, прости меня. Генрих сидел и молчал, слушая речь, пытаясь вникнуть в суть слов. Он ведь никогда раньше не задумывался, почему отец не рассказывал ему о его дедушке. Берлин — друг младшего немца после Рихтера, на все вопросы о Германской Империи тоже отвечал только общие сведения, не касаясь темы взаимоотношений отца и сына. Берлин вел себя дерзко, но несмотря на полную противоположность их характеров, они умудрились подружиться. — Рихтер не знает правды? — вдруг задал еще один вопрос Германия. — Нет, честно, я надеялся, он вместе с сестрами вернется обратно, но он желает остаться тут — наливая себе еще шнапса, отозвался нацист. — На меня ему совсем плевать? — крутя в руках ручку, спросил немец, намекая на своего второго отца. — Нет, не смей так думать, — строго сказал Дитрих, подняв серьезный взгляд на сына. — Взрослая жизнь трудна и не понятна, взрослая жизнь стран, те еще дебри. Дитрих поднялся из-за стола и подошел к сыну, который тоже встал на ноги, не зная, чего ожидать от отца. Рейх обнял Германию, прижимая к себе одной рукой, другой рукой взъерошил его волосы. Генрих несмело обнял отца в ответ, было так спокойно и тепло в его руках. Немец словно вернулся в прошлое, когда был маленьким и не было места более защищенного, чем в объятиях отца. Тогда он любил Дитриха и не считал его ублюдком и мудаком. Рейх отпустил сына — Давай, Генрих, тебе пора спать, — сказал нацист, похлопав сына по плечу, и вернулся к документам. — Отец, я люблю тебя, — тихо прошептал юноша, покидая кабинет Дитриха, но он услышал, как ему в ответ донеслась фраза «я тоже тебя люблю, сын». Время неумолимо неслось вперед, наматывая дни, которые сменялись месяцами, а те в свою очередь годами. Советская армия уверенно продвигалась вперед, и это не было легко. Пусть Рейх и Союз договорились о дальнейшей судьбе, но никто не говорил, что Рейх так просто отдаст победу, хоть и знал заранее, что проиграет. О нет, СССР придется доказать, что достоин этой победы. Но все же больше внимания Третий Рейх уделял западному фронту, он перекинул туда почти все военные силы и отправился на передовую, чтобы воевать бок о бок со своими солдатами. Он сдерживал натиск союзных сил, позволяя Союзу взять под контроль большую часть территорий Германии. Советские командующие были недовольны планом наступления и пытались спорить со своим непосредственным начальником. Но СССР, ничего не объясняя, приказал получить под контроль всю территорию Германии. А встреча СССР и Рейха произошла в Рейхстаге. Рихтер уже осознал, что все эти годы его обманывали, уверяя, что все закончится хорошо. Он сидел на ступеньках Рейхстага и, заметив СССР, тут же вскочил. — Отец! Союз, что-то крикнув сыну, быстрым шагом вошел в здание и направился в кабинет Рейха. Рихтер побежал следом за ним, но двери кабинета захлопнулись перед носом подростка и прозвучал звук закрывающегося замка. Рихтер начал дергать ручку двери, стучал, но затем почувствовал на своей талии крепкие руки, его оттащили от двери. — Отпусти меня! — вырывался из хватки РСФСР, но Генрих держал его крепко. Продолжая бороться, они упали на пол. — Мы должны их остановить! — кричал русский из-под Германии, который прижал его к полу. Из кабинета раздался выстрел. Рихтер замер под братом от потрясения и ужаса. Генрих уткнулся ему в плечо. Он молчал, боялся разрыдаться. Рейх был ублюдком, но был отцом, и для Германии осознание его смерти отдалось болью в сердце, на глазах появились слезы, которые юноша тут же сморгнул. Рейх ждал СССР в своем кабинете, он чувствовал его приближение, но никуда уходить не собирался. Стекла окон были разбиты при авиоударах, осколки лежали на полу, из окон дул сильный ветер, заставляя разлететься по всему помещению документы со стола, на которые Дитриху уже было плевать. От очередного сильного порыва ветра, со стола упала чернильница, растекшись по полу черным пятном. Хлопнула дверь, и тут же щелчок. Рейх поднялся из-за стола, обошел его и сделал пару шагов к запыхавшемуся Союзу, что ворвался в кабинет. Но тот сам преодолел расстояние, что разделяло их. Дитрих обнял Александра, он был так счастлив видеть его живым, на теле были бинты, он ощущал их под гимнастеркой, когда прошелся руками по спине русского. — Ты в порядке? — с придыханием спросил Дитрих, прижимая русского к себе. Он слышал крики Рихтера и стуки в дверь, но не обращал на них внимания. Мальчишка верил, что эту ситуацию можно было прекратить мирно, но Рейх прекрасно понимал, что история закончится с его смертью, со смертью его ужасной идеологии. Александр кивнул, его плечи дрожали. Он уткнулся в грудь Рейха и не поднимал взгляда. Он любил его и то, что должен был совершить — было ужасно. Коммунист не хотел этого, когда он услышал в чем план Рейха, то хотел отказаться от возвращения в их мир. Только наладив отношения, осознав чувства, они должны были отказаться друг от друга, от любви в пользу мира, в пользу счастья простого народа. Быть воплощением страны отвратительно, хотелось убежать, скрыться где-то в лесу или на берегу моря, наплевав на обязанности. — Ты же обещал, что будет суд, — наконец-то выдавил из себя СССР вопрос, который мучил его давно. Он поднял свои глаза на альфу. Нацист обхватил лицо омеги своими ладонями, не отводя взгляда, наполненного любовью, от печальных глаз русского. — Ты прекрасно знаешь, что я должен умереть, а вместе со мной и моя идеология, — рассудительно говорил Дитрих, хотя горечь сквозилась в его голосе. Была бы у них возможность откатиться лет на пятнадцать назад, он бы никогда не поступил так. Нацист чувствовал дуло пистолета у своего сердца, руки Союза дрожали. — Я люблю тебя, — прошептал Союз, стараясь сдержать дрожь хотя бы в голосе. — Ich leibe dich, Саша, — на ухо прошептал Рейх, а после с силой впился острыми зубами в шею Союза, желая оставить ему на память след, хотя метка уже стояла. Союз вздрогнул и нажал на курок. Раздался выстрел. Пистолет выпал из ослабевшей руки Союза. Александр осел на пол, прижимая к себе уже бездыханное тело Дитриха. Он водил руками по его волосам, соленые слезы из глаз Союза падали на бледные щеки нациста. Перед глазами мелькали счастливые моменты из общей жизни. Сколько он так просидел неизвестно, да и неважно, ничего уже не важно. Он как в бреду поднялся с пола и направился к двери, открыв замок, вышел в коридор. Генрих и Рихтер сидели на полу, привалившись к стене. Рихтер задремал, склонив голову на плечо немца, Генрих молча курил. Союз окровавленными руками достал свои сигареты и закурил. — Дитрих мертв, — сделав пару затяжек, наконец-то сказал Союз, он присел напротив Генриха, смотря на повзрослевшего сына. — Мы отправимся домой. Генрих, сын, прости меня, я так виноват перед тобой. Я боялся ответственности и отказался от тебя… я надеюсь… мы сможем все исправить и наладить отношения. — Ну давай попробуем, — безэмоционально сказал Германия, сейчас было не до смеха, не до веселья.

* * *

Германия вот уже несколько месяцев жил в доме Союза, несмотря на то, что дом был большой, но спален не хватало, Германия жил в одной комнате с РСФСР, куда поставили вторую кровать. И Рома был не против, наоборот им обоим так было удобно адаптироваться к большой семье, от которой РСФСР успел отвыкнуть, а Германия никогда и не представлял жизнь с кучей братьев и сестер. Роме пришлось привыкать к своему прежнему имени, и уже вместе они привыкали к распорядку дня, дел было много, и они были распределены среди старших детей. Так как сам Союз занимался работой. И помимо Германии в доме появился еще один ребенок, девчушка четырех лет, новое воплощение Польши. Генриху было неуютно в новом доме, шум и гул, казалось, не смолкали ни на секунду. Он привык к тишине, привык закрываться в библиотеке и читать книги, погружаясь в удивительный мир. Есть он предпочитал в комнате с Ромой, который тоже отвык от шума и гама, от обилия людей. Но постепенно адаптировался, и уже не представлял, как будет жить, когда дом Союза придется покинуть. — Генрих, ты спишь? — тихо сквозь тьму спросил Рома, садясь на своей кровати, от чего скрипнула пружина. Сперва Генрих отрицательно замотал головой, но потом, когда до него дошло, что Рома этого в темноте не видит, прозвучал запоздалый ответ. — Нет. Снова скрипнула кровать, а уже через секунду кровать Германии просела под весом еще одного человека. Генриху пришлось сдвинуться и лечь на бок, чтобы они вдвоем уместились на узкой кровати. Рома тоже лег на бок, лицом к Генриху. — Завтра будет собрание союзных сил, — проговорил Рома с тоской. Пусть он и не закончил свою мысль, но немец и так понимал к чему клонит брат. Завтра решится его дальнейшая судьба, что будет с немецким народом, что будет с Германией. Вдруг завтра Генриху придется покинуть этот дом. Этого не хотел никто из них. — Ты переживаешь? — мягко спросил немец. — Не волнуйся, если даже мне придется вернуться в Берлин, я все равно смогу тебя навещать или ты меня. Генрих нежно поцеловал Рому в лобик и обнял его, прижимая к себе. Рома улыбнулся. Утром на собрание стран СССР поехал один, хотя правильнее было взять с собой Германию, но не хотелось, чтобы на него посыпались все шишки и обвинения. Он прошел и сел за стол переговоров, поглядывая на время. — Здравствуй, СССР, — как всегда фальшиво растянув губы в улыбке, сказал США, усаживаясь на стул рядом с коммунистом. Он недавно использовал мощное оружие, которого еще ни у кого не было, поэтому думал, что может диктовать теперь миру, как себя вести. — Здравствуй, мой дорогой друг, — сдержано ответил Александр. Он был младше Америки, но тот редко вел себя как рассудительная взрослая страна, часто складывалось мнение обратное. Но сегодня он выглядел довольно серьезным. Вскоре подошли Великобритания, Франция, они заняли свои места. Хотя их с Рейхом план состоял в том, чтобы СССР получил контроль над всей территорией Германии, но, к сожалению, не получилось, союзные силы небольшие территории на западе Германии держали под своим управлением. Теперь надо не допустить повторения истории и сохранить целостность Германии. — Я хочу контроль над всеми землями Германии. Хочу, чтобы ваши войска убрались с немецких земель, — без долгих вступлений СССР высказал свою позицию. — А не много ли ты хочешь? — тут же фальшивая улыбка слетела с лица Америки, и он недобро усмехнулся. — Думаешь, можешь диктовать условия? — Да, могу. Я тот, кто победил нацистов, убил Рейха, и я вполне могу решать судьбу Германии и немецкого народа, — спокойно говорил СССР. США ударил по столу и поднялся из-за стола. — Что ты себя позволяешь! СССР посмотрел с жалостью на Великобританию. — Прощу прошения, за то, что мой отец оказался таким никчемным и не помог в свое время подавить бунт вашего сыночка, который не вырос и до сих пор ведет себя, как подросток. От такой наглости поперхнулся и Великобритания, и США. Америка только собирался что-то сказать. Всех словно обдало ударной волной, и страны, намного чувствительнее к происходящим на земле изменений, ощутили, как земля буквально «стонет» от боли. Союз почувствовал сильную головную боль, было ощущение что она сейчас взорвется, дрожь и боль пронзили все тело. Другие страны тоже почувствовали дискомфорт, хотя испытания даже проводились не на их земле. — Что это? — раздался вопрос со стороны Франции. — Испытания бомбы… Я назову ее сверхбомба, — сохраняя лицо, отозвался СССР. Великобритания и США уставились на СССР с широко открытыми ртами. Когда он успел это сделать? — Ну так что там насчет условий? Я получаю контроль над Германией. А также мы подписываем «Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой»? Как вам такой обмен? — усмехнулся СССР, посмотрев на перекошенные лица союзников. — Хорошо, — отозвался, скрипнув зубами, Великобритания, никто из присутствующих не хотел получить бомбу на голову. США тоже согласился подписать, но в голове уже просчитывал ходы, как обогнать СССР по вооружению. Он не собирался отказываться от мирового господства. Но на ближайшие пару месяцев, а может быть и лет об этом вопрос не встанет, надо восстанавливать свою экономику и производство. А СССР'а сейчас волновал вопрос, налаживая отношений с детьми, и исправление своих же ошибок.