Маленькие радости

Игорь никогда не видел маму такой. Бледная, с огромными кругами под глазами и в длинном чёрном пальто, она стояла рядом и молча, апатично смотрела в пустоту. Казалось, она не слышала ни рыданий окружавших её людей, ни завываний холодного ветра, ни, тем более, шёпота самого Игоря, который умолял её вернуться домой. Впрочем, отчасти он мог её понять. Звуки и для него теперь стали второстепенны, и даже громкие всхлипывания женщины (он не помнил её имени, но догадался, что она был одной из коллег отца, – Константина Грома очень любили на работе) стоявшей, вроде, совсем недалеко от него, совсем не вызывали эмоций. Всё это было будто с ним и не с ним одновременно, словно страшный сон, от которого всё никак не можешь проснуться. Проходили секунды, минуты, может, даже часы, но Игорь не двигался. Они будто стояли здесь совсем одни, — он и эта пустая, разбитая женщина, в которой теперь с трудом можно было узнать всегда весёлую, компанейскую маму. Отец всегда жаловался (в шутку, конечно, он горячо любил жену и на памяти Игоря никогда не мог ей в чем-либо отказать), что она слишком любит праздники и зовёт невообразимо большое количество гостей. Он ещё смеялся тогда так звонко, совсем по мальчишески, даже и не скажешь, что это взрослый человек, отец, полицейский. Игоря затрясло. От одной мысли, что он больше никогда не услышит этот смех, не усядется рядом на кухне, слушая армейские байки, да даже за двойку и то не получит строгий выговор, ему вдруг стало так отвратительно, невыносимо горько, что хотелось вновь раскопать могилу, открыть деревянный гроб и лечь рядом, навеки забыв о том страшном мгновении, когда ему сообщили, что отца больше нет. Слезы душили, не давая даже нормально вздохнуть. Люди продолжали стенать, читать молитвы и глупо, нелепо пытаться утешить друг друга. Их никто утешить не пытался, — видно, знали, что это бесполезно. Мама все также стояла рядом, а затем неожиданно повернулась в его сторону, и, глядя все такими же пустыми, холодными глазами тихо произнесла: — Игорь… Игорь… Игорь непонимающе моргнул. Он не знал, что она хочет от него сейчас, зачем зовёт, но не мог заставить себя даже просто открыть рот, чтобы спросить. — Игорь, Игорь! Ну же, давай! Она вдруг схватила его за плечи и принялась со всей силы трясти туда сюда. Игорь стоял, не в силах шелохнуться. Тогда мама стала трясти его всё сильнее, отчаяннее. Ещё раз, и ещё, и… — Игорь! — Недовольный Разумовский сидел на его кровати и со всей силы тыкал в бок острым, худым локтем (и когда только смелости набрался, если вчера даже слова нормально сказать не мог от волнения?), — Мы сейчас опоздаем на завтрак, ну! — Да, — Игорь, все ещё ошеломленный событиями своего сна, медленно поднялся с кровати, — Я сейчас, подожди минутку — Ну, наконец-то! — сосед облегчённо выдохнул, — У нас ещё десять минут до начала завтрака. Но ты лучше поторопись, если не хочешь, чтобы кто-нибудь спёр твою тарелку