Другой

Сережа в ванной разглядывал синяки на своей шее. Дверь была приоткрыта едва-едва, всего на пару сантиметров, Олег заглянул в щель невольно, вовсе не собираясь этого делать, и увидел, как он, неловко склонив голову к плечу, изучает в зеркале темные пятна. Прошло уже два дня, но за это время они только сильнее налились чернотой, и, конечно, Сережа не мог не обращать на них внимания. Олега он, однако, ни о чем не спрашивал, а Олег был не в силах решить, означает ли это, что Сережа помнит достаточно, чтобы избегать темы, или что он не помнит ничего и просто боится обнаружить перед Олегом очередной провал в памяти. У самого Олега отметин не осталось, то ли он слишком быстро освободился, то ли кожа оказалась толстой. Сережа свои синяки заметил, очевидно, не сразу и проходил в футболке почти все воскресенье, и только вечером, после того, как дополз наконец до душа, молча сменил ее на тонкий белый бадлон, в котором потом лег даже спать. Вообще, воскресенье было хорошим днем. Сережа страдал ленивым, хмурым, вязким как болото похмельем, долго лежал в кровати, потом слонялся по квартире, по офису, проглотил несколько ложек бульона, который Олег сварил, пока он спал, — пришлось заставить себя на полчаса выскочить из башни за продуктами, потому что в холодильнике повесилась мышь, но Сережа, слава богу, не проснулся. Они почти не разговаривали, и в этом было нечто до стыда приятное, фамильярное, спокойное, как будто они уже давно обо всем поговорили и в любой момент смогут поговорить еще, как будто у них было и будет много времени вдвоем. Обманчивая идиллия длилась до самого вечера, однако, переодевшись в бадлон, Сережа прервал затянувшееся молчание. — Я написал Юре, — сказал он. Олег с трудом вспомнил, что Юра — это Сережин зам, а вспомнив, все равно не понял, что Сережа имеет в виду. Он покачал головой, и Сережа добавил: — Если ты серьезно насчет отпуска… в смысле, я не могу уйти в отпуск, мне к такому надо готовиться минимум месяц, но, если там будет нормальный интернет… — Там? — не успев подумать, переспросил Олег. — Ну, в доме, который ты хочешь снять, — ответил Сережа и слегка покраснел. Олег едва не ответил, что не собирался снимать никакой дом, но вовремя прикусил язык. Он и правда не строил конкретных планов, а уехать предложил без особой надежды на успех, однако Сереже об этом знать было не обязательно. Зачем вообще уезжать? Олег и сам не понимал. Казалось, что, если увезти Сережу из Питера, посадить его в какой-нибудь глуши, оградить других людей от него, а его от других людей, то можно будет поговорить с ним как-то иначе, вытащить из него какие-то новые откровения, заставить его посмотреть на себя и увидеть… но это был самообман. Впрочем, за городом в любом случае наверняка легче думается. За день Олег сломал голову в попытках решить, каким должен быть следующий шаг, но не придумал ничего, кроме как ждать и действовать по ситуации. Только ждать ему было некогда. Вот так и получилось, что вечером понедельника они уже были в области, в поселке под названием Старые Поляны. Олег снял дом почти не выбирая, ткнул на сайте чуть ли не в первый попавшийся и сразу же написал хозяйке только потому, что по фото в профиле ему показалось, будто она Сережу в лицо не узнает и при этом не обратит особого внимания на то, что в ее дом заселятся двое мужчин. Хозяйка Сережу действительно не узнала или, может, сделала вид, и то, что они были вдвоем, ее нисколько не смутило, но она хотела общаться, сама жила в том же поселке, так что торопиться ей было некуда, и им пришлось до самой ночи пить с ней чай и есть ее фирменный яблочный пирог. Сережа, впрочем, был спокоен. Он почти ничего не говорил, благо хозяйка справлялась с беседой почти самостоятельно при небольшом участии Олега, только кивал и время от времени вставлял короткие реплики, в основном с чем-нибудь соглашаясь. Он даже улыбался, часто и светло, и лишь иногда его рука нервным движением взмывала к горлу, чтобы поправить скрывающий синяки ворот бадлона. Олег встряхнулся и понял, что стоит в задумчивости перед открытой дверцей холодильника. Он уже не помнил, зачем туда полез. Найти что-нибудь на завтрак. Да, конечно, зачем еще. Усмехаясь, Олег покачал головой, словно за ним кто-то следил, а потом воровато оглянулся, но Сережа, видимо, все еще был в ванной. Тогда Олег достал из холодильника картонку с яйцами, два помидора и лук, оставил все это на столе возле раковины, положил рядом хлеб, масло, соль — и оглянулся опять, не выдержал, хотя всеми своими действиями стремился к тому, чтобы Сережа застал его за работой и не почувствовал себя так, будто находится под наблюдением. Коридор был пуст, и пустота эта казалась зловещей. Олег скривился и полез в шкаф за сковородкой. Ему хотелось пойти и убедиться в том, что с Сережей по-прежнему все в порядке, хотелось настолько, что он ни в коем случае не мог действительно это сделать. Сережа появился на кухне незаметно. Яичница на сковородке уже ворчала, шумела вода в раковине, где Олег мыл нож и разделочную доску, и Олег едва не выронил тарелки, которые держал в руках, когда, повернувшись, увидел Сережу за круглым обеденным столом. Сережа сразу поднял взгляд от телефона и улыбнулся робко, недоверчиво, стеклянно. После душа он надел черный свитер с высоким воротом, который плотно облегал широкие плечи, но ниже висел слишком свободно, создавая ощущение чужой вещи. Олег, чувствуя, что ладони вспотели, повернулся обратно к раковине, чтобы еще раз ополоснуть тарелки. — Будешь яичницу? — громко сказал он сквозь шум воды. — Когда ты встал? — вместо ответа спросил Сережа. — Рано. Не знаю точно. Мне не спалось. Ему и правда не спалось с Сережей в одной постели. Было то ли страшно, то ли неловко, он и сам не знал, какое чувство больше повинно в его бессоннице. После того, как хозяйка наконец ушла, Сережа, пока Олег наскоро умывался, расположился в одной из спален на втором этаже, в той, которая была поменьше, и Олег, выйдя из ванной, не нашел в себе смелости сказать, что будет ночевать отдельно, хотя спален было две, и еще диван в гостиной внизу. Сережа промолчал, когда Олег опустился на кровать по другую сторону от него, разговорчивость к нему с уходом хозяйки не вернулась. Спать он опять лег в бадлоне, снял только джинсы, и почти сразу повернулся к Олегу спиной. Олег, всегда считавший себя простым и прямым как палка, лежал, ощущая, как в голове бушует коктейль из эмоций, среди которых он различал только в принципе ожидаемое облегчение — и обиду, неожиданно острую и кусачую. Он злился на себя. Что он планировал? Любовную идиллию в сельской пасторали? Чем раньше Сережа захочет от него чего-то большего, чем поцелуи, тем скорее придется разрушить этот воздушный замок. При том отсрочка была всего лишь везением, ведь Сережа уже что-то себе напридумывал, воображаемый Олег был с ним в постели, делал с ним… что, собственно? Олег и хотел, и не хотел знать, и не мог перестать об этом думать. Он заснул с этой мыслью и проснулся с ней же, когда было еще темно. — Было еще темно, — произнес он теперь и, выключив воду, поставил тарелки на стол. Сережа вяло поковырялся в яичнице и только потом, спохватившись, поднял голову и сказал: — Спасибо. — Не за что. Как тебе тут? — Пока не знаю. Странно. — Не нравится? — Нет… В смысле, не то что не нравится. Просто странно. Олег? — М? Олег сел напротив Сережи, подвинул к себе тарелку и начал есть сразу же, не допуская ни одной секунды неловкой паузы. — Зачем мы здесь? — спросил Сережа. — Здесь? Ну, я особенно не заморочился с выбором, если честно, — Олег вскинул на Сережу взгляд и тут же снова посмотрел в тарелку. — Набрал «снять дом Ленинградская область», что-то такое, ткнул куда попало. Почти. Я боялся, что ты передумаешь. Он послал Сереже короткую полуулыбку, однако Сережа не улыбнулся в ответ. — Я не об этом, — сказал он. — Просто, зачем мы — здесь? — То есть? — Ну да, — невпопад отозвался Сережа и принялся зубчиками вилки подковыривать позолоту на ободке тарелки. Звук был мерзкий, к тому же Сережа мог испортить чужое имущество, но Олег не попросил его прекратить. — Ты хочешь вернуться домой? — произнес он. — Нет, — Сережа отложил вилку так, будто съел все, хотя на самом деле даже не притронулся к яичнице. — Нет, не хочу. Может, мне не хватает спонтанности. Точнее, теперь ее даже слишком много. Мы так быстро уехали. От этого, наверное, ощущение, что меня… изъяли… вроде того, и перенесли куда-то… как заразу. Изолировали. Нет, нет, слушай! — Олег опять поднял взгляд. Сережа смотрел на него с горьким отчаянием. — Я снова все не то говорю. Как будто это твоя вина, но нет, нет, просто я так почему-то чувствую. Потому что у меня не все хорошо с головой, наверное. Может быть, я хотел этого подсознательно. Чтобы кто-то решил, что мне надо уехать подальше. Взял на себя ответственность. За мою изоляцию от нормальных людей. — Не говори так, — Олег тоже отложил вилку. — Я только хотел провести пару недель с тобой, вот и все. Он почти мельком отметил, что не испытывает уже никаких угрызений совести, когда лжет, и ложь льется из его рта легко и гладко. Сережа, несмотря на видимую оторванность от реальности, метко почувствовал и желание Олега обезопасить его от других, а других — ну да, от него, и собственную боязнь ответственности, может быть, выученную, но наверняка хотя бы отчасти виновную в появлении второй личности, которая знает лучше, может больше и не страдает от сомнений. Второй личности. У Олега не было ни сил, ни времени поразмышлять о том, насколько это все просто удивительно и странно. Словно в кино. Он раньше не сталкивался с душевными болезнями близко, но где-то на периферии внимания они, конечно, мелькали и в основном ассоциировались с чем-то в той или иной степени маргинальным. Это было неправильно, и он знал головой, что болезнь слепа к деньгам, образованию, социальному статусу, но сердцем не верил, что такое может случиться с кем-нибудь вроде Сережи. Да, пока это было больше похоже на кино. Страшное, неприятное — и не имеющее ничего общего с настоящей жизнью. Но что их с Сережей ждет дальше? Врачи, больницы, когда уляжется история с Гречкиным? Сможет ли Сережа работать? Способен ли его совет директоров отстранить человека от должности просто за то, что он заболел чем-нибудь таким, непонятным, неочевидным глазу, возможно, неизлечимым? Олегу казалось диким, что кучка людей может выгнать из компании того, кто поднял ее с нуля, но по некоторым Сережиным словам выходило именно так. И что случится тогда? Нет, у Сережи, разумеется, должны быть деньги, и у него самого были деньги, он неплохо получал в горячих точках, а тратил очень мало, да и дело-то, в общем, было не в деньгах. Пусть при лучшем и даже, пожалуй, вероятном раскладе они смогут не работать до конца жизни — какая это будет жизнь? Разве год — это много для болезни? Скорее всего, нет, значит, она еще может прогрессировать. Если ее не остановить. Если ее реально остановить. — …слышишь? — донесся до Олега встревоженный голос Сережи. — Олег? Эй? — Да, что? — Олег помотал головой. — Задумался, извини. Что ты говоришь? — Я говорю, мне пора работать. — Прямо сейчас? Хотя бы половину съешь. — Ну ладно, мамочка. Сережа, хоть и криво, но улыбнулся, и Олег физически ощутил, как отлегло от сердца, а потом сразу подумал, что нельзя такому поддаваться. Одна Сережина улыбка возвращала ему веру в лучшее, но это была пустая вера, наивное детское желание того, чтобы все вдруг стало хорошо, а плохие события оказались дурным сном, ошибкой или совпадением. Однако пора было вырасти. — Я имею в виду, что, если я буду работать, — сказал Сережа, снова возя вилкой по тарелке, — это должно пройти. Ну, ощущение изоляции. Впрочем, не знаю. Я всегда был вместе со своими. Многие у нас сидят на удаленке, начальники отделов разрешают работать из дома тем, кому можно, на их усмотрение, и я не возражаю, но сам я никогда… — Ты же и так живешь на работе. — Ну да, — засмеялся Сережа. — Факт в том, что я не брал никаких отпусков. Мне что-то там оформляли, потому что положено, но я никуда не уезжал и даже не уходил, просто продолжал работать. — Разве это хорошо? — Нет, наверное. Сережа наконец отправил кусок яичницы в рот и задумчиво его прожевал, а потом кивнул с преувеличенной бодростью, опять посылая по телу Олега обманчивый радостный импульс. — Вряд ли удивительно, что я начал выгорать, да? — добавил Сережа с улыбкой и подмигнул. Даже без этого нелепого, абсолютно не характерного для него подмигивания, Олег понял бы, что все плохо. Все было плохо само по себе, но то, что Сережа, очевидно, начал это осознавать настолько четко, что старался это от Олега скрыть, было очень тревожным звонком. Только ли в синяках на шее дело? Олег представлял, о чем Сережа должен думать — что попытался удушить сам себя и не помнит этого? — и знал, что разговор назрел, что избегать его неправильно, некрасиво, более того, опасно, но чувствовал неожиданную слабость духа и не мог отогнать от себя дурные мысли. Если Сережа все понял, он может теперь справиться сам. С какой стати я обязан? Почему я? Олег не думал этого на самом деле — точнее, нет, думал, нужно быть честным хотя бы с собой. Думал. Проблемы могли свалиться на кого-нибудь другого, как абстрактные проблемы, так и именно эти. Сережа купается в деньгах, он может позволить себе личную клинику с лучшим персоналом, вокруг него полно коллег, хотя бы часть из которых не может не осознавать его вклад во Вместе, у него наверняка есть даже самые настоящие фанаты, что бы он там ни говорил. Пусть рядом с ним нет действительно близких людей, хотя бы кому-то угрызения совести не позволят оставить его в беде. «А мне позволят?» Но Олег бы справился с угрызениями совести. Он вообще-то не был совестливым, совестливым в армии делать совершенно нечего. Он не был хорошим, добрым, справедливым. И он оставался с Сережей не из-за того, что это было правильно. Он оставался, наверное, только потому, что любил. «Конечно, я его люблю, — заставил себя подумать Олег. — Мы вместе выросли, мы как братья. Да мы гораздо более близки, чем многие родные братья, которые друг друга не выбирали. Мы-то друг друга выбрали». Но он знал, что, хотя это тоже было важно, сверху на этом лежал еще один слой. Слой, который делал все мучительным и грязным. Из-за него он испытывал сомнения. Если бы он и правда любил Сережу как брата, он бы ни в чем не сомневался, он бы просто помог. Наверное, он сделал бы то же самое, но насколько легче было бы ему, если бы он… не только не любил, ладно, если бы он не хотел Сережиных прикосновений и поцелуев, если бы они вопреки мрачным обстоятельствам не заставляли что-то между легкими и желудком трепетать и поджиматься так, будто он летел вниз с большой высоты. От этого Олег бы с радостью отказался. Нет, отказался бы, если бы у него была возможность это сделать до возвращения в Питер, но не теперь. Теперь он уже не мог шагнуть назад. Ему казалось, что он вообще не сможет без этого жить. — Все, — Сережа отодвинул тарелку, содержимое которой как будто не уменьшилось. — У меня по утрам аппетита нет. Больше не лезет. — Ну и зря, — ответил Олег, с трудом улыбнувшись. — Тут кофе есть хотя бы? — Растворимый вроде был, — Олег с готовностью вскочил и начал открывать ящики. Он был рад чем-то себя занять. — Я воду поставлю. Пробираясь к окну, возле которого стоял чайник, Сережа задел Олега плечом. Олег ощутил предательскую дрожь во всем теле, банка кофе, которую он таки достал с верхней полки, чуть не выпала у него из рук. Щелкнула кнопка, зашумела вода, и Сережа развернулся, чтобы идти обратно, но остановился, потому что места было слишком мало, а Олег никак не мог отступить и дать ему дорогу. Он так живо представлял себе это. Как делает шаг вперед, поднимает руки — банку, банку в сторону, прочь ее, — поднимает руки, кладет их Сереже на плечи и продолжает двигаться, еще шаг, еще полшага, и вот он уже вжимает Сережу спиной в столешницу, руки скользят с плеч на шею, подхватывают Сережину голову, запрокидывают ее назад — Сережа приоткрывает губы, закрывает глаза, между ним и Олегом ни миллиметра, они ближе, чем когда-либо, и Олег чувствует толчки в грудь от Сережиного частого дыхания снаружи и от собственного сердца изнутри, чувствует тепло Сережиного живота даже сквозь слои ткани, чувствует твердость его возбуждения… чувствует, как под ногами крошатся гранулы кофе из разбившейся банки. Олег шагнул назад, чтобы пропустить Сережу, поставил банку на стол, сел и опять принялся за яичницу. — Ты иди, если уже пора, — сказал он, глядя в тарелку. — Я кофе тебе принесу. — Да это пять минут. — Мне не сложно, иди. Ему хотелось, чтобы Сережа ушел как можно быстрее, и Сережа, наверное, это понял. — Я в спальне буду, — сдался он. — Во второй, там есть письменный стол. Олег кивнул и, поскольку так и не поднял головы, увидел только, как Сережины ноги проследовали из кухни в коридор, неуверенно ступая в одних только белых носках по неровному и не слишком чистому, покрытому линолеумом полу. Через несколько секунд заскрипела лестница. Дом был совершенно таким, как надо, таким, как хотел Олег, не слишком старым, но обжитым, уже скрипучим, способным на две недели показаться своим. Если бы они были здесь при других обстоятельствах… Но не должен ли он быть благодарен обстоятельствам? Ведь Сережа бы никогда ни в чем ему не признался, если бы не болезнь. Олег уронил вилку на стол, сложил руку в кулак и несильно, но ощутимо ударил себя по лбу. Ему хотелось ударить сильнее. Ему хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы унять это невыносимое чувство, которое продолжало и продолжало щекотать по очереди все его внутренние органы, не останавливаясь ни на секунду с тех пор, как он дал ему имя. Мысли о том, что Сережа нездоров, о том, что у них очень мало времени на какое-то приемлемое решение, даже о том, что Сережино альтер-эго убило человека, собиралось убивать еще, пыталось убить его самого, — все эти мысли ничего не меняли, Олег все так же не мог унять лихорадочную, не заметную снаружи дрожь. Как и Сережа, он не доел свою яичницу, хотя еще с детдома не любил оставлять еду на тарелке. Он отнес сидящему за ноутбуком Сереже кофе, стараясь смотреть в другую сторону, кивнул в ответ на вялое «спасибо», вышел на улицу и несколько долгих минут дышал влажным воздухом, который словно оседал липкой пленкой на его глотке и легких. Смотрел на участок. Три обложенные серым камнем клумбы возле крыльца были, конечно, уже пусты. Широкая дорожка, огибая их, исчезала за домом, где, как они с Сережей видели вчера, проходила между двух высоких яблонь и заканчивалась широкой площадкой, на которой стояли ржавые двухместные качели. Другое ответвление дорожки вело вперед, к небольшому зданию бани и дальше, к калитке в сплошном металлическом заборе, вдоль которого были высажены декоративные маленькие елки. С крыльца Олег видел только одну из них, остальные скрывались за баней. Он вытянул шею в попытке разглядеть хотя бы вторую, потом понял, что занимается какими-то глупостями и развернулся, чтобы идти обратно в дом, но тут силы его оставили, и он, ощутимо ударившись бедром о перила, привалился плечом к холодной каменной стене возле двери. Возникло вдруг дикое желание закурить. Однако сигарет в доме не было, курить Олег бросил лет пять назад. Дойти до магазина? И оставить Сережу одного? Он не смог даже оставить Сережу в машине, пока выписывался из хостела, потащил его с собой под каким-то дурацким предлогом. Может ли Сережина вторая личность сообразить, что рядом никого нет? Чушь, конечно, не может, если этого не увидит сам Сережа, она не летает под потолком и не умеет проходить сквозь стены, фактически, когда тело занято Сережей, ее просто нет. Олег не знал, насколько корректно так думать с медицинской точки зрения, но сейчас ему это помогло. Опираясь рукой о стену, он встал прямо. Да, этого, другого, на самом деле нет, он всего лишь хранилище воспоминаний, к которым Сережа не хочет прикасаться, сейфовый шкаф, в который он спрятал чувства и желания, показавшиеся ему опасными в тот момент, когда возникла вторая личность. Когда он решил, что Олега не стало. Но сейф можно открыть, если знать комбинацию, и Сережа должен ее знать. Он вспомнит ее, если придумать, как ему помочь. Тем не менее, за сигаретами Олег не пошел. Еще немного постояв на крыльце, глядя то на голый, едва подкрашенный бледно-зеленой травой участок, то в тяжелое серое небо, где изредка пролетали по одиночке крикливые вороны, он отправился готовить обед. Все равно продуктов они набрали впрок, и сосредоточиться на чем-то другом ему было сложно, а готовка всегда успокаивала. Он находил нечто философское, алхимическое в том, чтобы отмерять, взвешивать, переливать, пересыпать, помешивать и пробовать. Иногда он даже думал о том, не стал ли бы поваром, если бы не выбрал свою судьбу раньше, но каждый раз ему приходило в голову, что в работе профессионального кулинара вот этой размеренной, почти средневековой алхимии как раз не хватает. Заниматься ей он мог бы только на своей собственной кухне, а собственной кухни у него не было, не считать же таковой шесть метров в однокомнатной квартире, которую ему как офицеру предоставило государство. Кстати, с квартиры ведь теперь придется съехать… Олег не бросил, а медленно отложил на блюдечко ложку, которой помешивал суп, накрыл кастрюлю крышкой, а потом шагнул назад и кулем повалился на стул. Он же ничего еще не решил. Он и не начал решать. Откуда взялась эта уверенность в том, что съехать придется? Его не переведут в Питер, это не делается быстро, а если бы и делалось, желающих служить в столицах очень много, а количество мест ограничено, без протекции перевода не добиться. Но он об этом и не думал. Он вообще не думал «как». Однако понимание того, что Сережино лечение, которое еще даже не началось, будет долгим и трудным, делало любые другие варианты невозможными. Ему надо было оставаться рядом. Впрочем, съездить в Новосибирск все-таки необходимо. Наверное, Олег мог бы попросить еще неделю отпуска по телефону — он был у начальства на хорошем счету, к тому же пользовался определенными поблажками как пострадавший в горячей точке. Но неделя особенно ничего не даст. Нет, неделя это хорошо, но потом все равно нужно ехать, узнавать на всякий случай и насчет перевода, и насчет отставки… предлагали же ему отставку с хорошей пенсией, может, это все еще реальный вариант, хотя тогда он, скорее всего, будет вынужден получать инвалидность, а это наверняка долго и, самое главное, требует личного присутствия… Тут зазвенел таймер на телефоне, и Олег вздрогнул. Он едва вспомнил, чем занимался до того, как его накрыло пониманием, что оставлять Сережу нельзя, более того, что в глубине души он и не рассматривал такую возможность. В глубине души он давно знал, что останется, с того ли момента, когда Сережа впервые, но так буднично сказал, что любит его, с того ли, когда Чумной доктор, глядя ему в глаза пустыми провалами в темное безумие, готовился нажать на курок огнемета, а может, только с того вечера, когда они наконец поговорили с тем, другим. С тех пор тот, другой, ни разу не появлялся, не странно ли это? Значит ли это, что все хорошо — то есть не хорошо, но лучше, чем было бы, если бы они остались в Питере? Или он по какой-то причине затаился и ждет удобного момента? Нет, нет, уже проходили, он не отдельный человек, его просто не существует, пока он «спит», так что он не может ничего ждать. А вдруг он все-таки приходил, просто Олег этого не видел? Таймер звякнул опять, и теперь Олег уже совсем запутался в том, что собирался делать. Со скрипом он заставил себя повернуться к плите. Так, суп. Суп пока не должен быть готов, но он планировал что-то еще. Мясо жарить рано. Наконец его взгляд скользнул ниже, на духовку. Черт побери, меренга! Меренга, конечно, перестояла, и сильно, делать из нее рулет смысла больше не было, только раскрошится. Олег мог бы придумать ей какое-нибудь применение, добавить ее в другой десерт, но внезапно разозлился и через несколько секунд обнаружил, что с остервенением запихивает ее вместе с бумагой для выпекания в мусорное ведро. Остатки злости он вложил в отбивание мяса, но на десерты времени уже не оставалось. Впрочем, усилия все равно пропали зря, потому что обедать Сережа отказался. — Не могу я это, — сказал он с блеклой улыбкой, подняв голову от экрана, на котором был открыт какой-то текст с символикой Вместе по углам страниц. — Завтрак, обед, ужин. Да я не завтракаю никогда, у меня до сих пор эта яичница… Прости, Олег, не принимай на свой счет. Только мне кусок в горло теперь до вечера не полезет, честно. — Значит, обед будет на ужин, — сказал Олег, отступая к двери. — Ты точно не обижаешься? Сережа развернулся, схватившись рукой за спинку стула. Стул этот, дрянной, поцарапанный, но обитый по сиденью и спинке серой тканью с цветами, прошитыми золотыми нитками, в детдомовские времена показался бы им верхом шика, а теперь Сережа смотрелся на нем как принц на складной табуреточке. Что если он и правда все потеряет? Приходила ли ему самому в голову эта мысль? — Все норм, — Олег отмахнулся, но при этом постарался сохранить напряженное выражение лица, чтобы Сережа подумал, будто ему и впрямь неприятно, и не уловил облегчения в его голосе. — Суп как раз настоится. Даже вкуснее будет. Однако ужинать они тоже не стали. Точнее, они отложили ужин, чтобы сперва прогуляться по поселку. В районе семи Сережа разговаривал с кем-то по телефону или онлайн на повышенных тонах, а из спальни вышел чуть позже восьми, бледный и очевидно уставший. Он не выглядел как человек, способный затолкать в себя чечевичный суп или отбивную с пюре, и Олег предложил ему выйти на улицу, имея в виду просто постоять пару минут на крыльце и подышать свежим воздухом. Но Сережа, согласившись и открыв входную дверь, сразу же спустился по ступенькам и зашагал к калитке, и Олегу не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним — слава богу, ключи так и лежали в кармане джинсов. В поселке было очень тихо, даже ветер с наступлением сумерек улегся. Деревья, которых на проселочной дороге оказалось неожиданно много, нависали над ними с Сережей, как будто пытаясь схватить напоминающими длинные, ломкие пальцы ветками за воротник. Ощущение было жутковатое. Дома неживыми силуэтами грузно выползали из темноты и молча провожали их из-за заборов слепыми взглядами черных окон. Лишь в некоторых горел свет, да еще кое-где мерцали экраны телевизоров. По словам хозяйки, поселок был не дачный, многие, включая ее саму, жили здесь круглый год. Может быть, люди просто еще не вернулись с работы, из города. Ну, не ложатся же они спать так рано? Ленивые размышления Олега прервал Сережин голос, внезапно полный энтузиазма: — Вот он. — Кто «он»? — Олег заозирался, мгновенно напрягшись. — Дом этот, — ответил Сережа, указывая влево. Олег посмотрел туда. Дом был внушительный, трехэтажный, мощный, неуютный и даже чем-то неприятный. Его владелец не сделал ни одной попытки как-то украсить эту махину из красного кирпича, зато обнес ее высоченным забором. В углу тяжелых металлических ворот горел тревожный яркий огонек то ли камеры, то ли сигнализации. Вряд ли подобное жилище было способно заинтересовать Сережу само по себе, однако Олег не видел никаких причин, по которым дом мог привлечь его внимание. — Какой? — спросил он. — Не какой, а чей. Выражение Сережиного лица было одновременно радостным и злым. Эти эмоции вдруг показались Олегу такими чистыми, что он испугался. Он ни разу не видел, как меняются Сережины личности, и не знал, как это должно происходить. Но тут Сережа обернулся, и его взгляд смягчился. — Ты разве не помнишь? — спросил он. — Хозяйка рассказывала. — Нет, — Олег напряг память. — Нет, не помню ничего такого. Она очень много рассказывала. — Это да, — Сережа хихикнул. — Я все думал, ну как. Нет, я знаю, что избыток совести мешает жить, но… впрочем, тут дело совершенно не в том, какой это дом, дело вообще не в доме. Понятно, что все где-нибудь да живут. Просто когда обращаешь на это внимание, становится вдруг… дико, что эти люди в принципе живут где-то… в принципе делают то же, что и мы с тобой, ну, покупают что-то, ездят куда-то, даже, там, завтракают или гуляют… ходят по той же земле. Знаю, это звучит так, будто я себя считаю лучше других… я, наверное, тоже через кого-нибудь переступил в своей жизни и не заметил этого… Но он — он-то не мог не заметить! Справедливость… но кто я такой, чтобы решать, что справедливо… хотя тут все очевидно… Сережа явно переживал какую-то внутреннюю борьбу, и Олег едва улучил подходящий момент, чтобы вклиниться и спросить: — О чем ты, а? Я не помню, что она там вчера рассказывала. — Она рассказывала? — Сережа нахмурился, глядя на него так, словно забыл, кто он такой. — Ах да… кажется, рассказывала. Впрочем, знаешь, я толком не помню, что она говорила. — Но ты только что… — Но да, да, ты прав, она наверняка сказала… — Сказала что? — Ну, что это дом полковника Козырева. Помнишь такого? — Не помню, — честно ответил Олег. — А должен? — С ним был известный случай. Когда пропал Андрей Максимов, это был независимый журналист. Его забрали из собственной квартиры… утром, только тогда… этот… полковник еще не был полковник. Разумеется, они все отрицали. Но были очевидцы… и Максимову удалось один раз позвонить… но потом он пропал, совсем, как в воду канул. Может, и правда в воду. Вот после этого он стал полковником… этот… человек. Есть еще другие дела… другие кейсы… файлы из расследования Максимова можно найти в интернете… хотя, конечно, всем наплевать… — В интернете? — Олег сглотнул. — Их тоже уберут… — Сережа развернулся лицом к дому. — Это не его инициатива, то есть его, но… понимаешь, система прогнила. Инициатива витает в воздухе. Вот такие вот… исполнители… они понимают, что делать, безо всяких приказов. Он теперь уже в отставке… занялся бизнесом… магазины косметики по области. Такой симпатичный даже мужик, знаешь. Улыбчивый. Исполнитель просто… но раз он здесь… — Что ты имеешь в виду, «раз он здесь»? — Ничего. То есть, наверное… не знаю, — Сережа бросил на Олега жалобный взгляд. — Я забыл, что хотел сказать. Но разве это не ужасно? Вот он, прямо тут, его дом. Не единственный, я думаю. — Хозяйка это все рассказала? — продолжал настаивать Олег. — Вчера? — Да, да, вчера, — пробормотал Сережа. — Я просто хотел… увидеть и… я что-то чувствую неприятное. — Что? — Олег, мгновенно забыв, о чем Сережа говорил, сжал его локоть. — Что такое? Тошнит? — Не знаю, меня что-то… я не знаю кто… Сережа обхватил себя обеими руками поперек живота и скрючился. Олег взял его за плечи и попытался разогнуть, не понимая, правильно ли поступает. — Скажи что-нибудь, — прошептал он. — Сереж, говори мне, что происходит. — Я не знаю, что это, — проныл Сережа. — Что, где? О чем ты? — Не знаю, что — это. Кто это вообще. — Кто? — Вот… Сережа немного распрямился, выставил дрожащие ладони перед собой, дернул ими очень странно, словно держал что-то и хотел это выбросить, а потом, будто это что-то прилипло к его пальцам и не отставало, принялся яростно трясти руками. — Сереж, Сереж… — в отчаянии повторял Олег, пытаясь поймать его за руки. — Сереж, не надо. — Чье это?! — взвизгнул Сережа. — Сереж, пожалуйста, не кричи. — Это не мое! Это не я! Это… это… где — это? Где все?! Не придумав ничего другого, Олег просто сгреб его в охапку. Сережа забился в его объятиях, но он сжал сильнее — и зашептал куда-то в спутанные рыжие волосы: — Не нужно, не нужно, я здесь, мы все здесь… в смысле, мы вдвоем здесь. А больше никого и не надо. Это ты, Сереж. Это ты. Это твое, все твое. И я тоже здесь. Я буду с тобой, ладно? Только ты не уходи. Не уходи, пожалуйста, я тебя люблю. Оставайся, держись. Не пускай. Не пускай его. Мы справимся с тобой. Я тебя люблю. Он говорил еще что-то, не замолкал ни на секунду, и слова лились сами собой, будто прорвало плотину. Он, кажется, никогда столько не говорил. Прошло время. Потом еще время. И, может быть, еще. Олег пришел в себя от боли — рука начала ныть от напряжения, — и услышал, как Сережа всхлипывает ему в шею. — Все хорошо, — Олег прерывисто выдохнул и погладил его по плечу. Сережа не ответил. — Тебе надо поесть, — произнес Олег. На это Сережа наконец едва слышно сказал: — Я не хочу. — Надо, — повторил Олег. — Хоть чего-нибудь. Немного. Он осторожно помассировал основание Сережиной шеи, поводил ладонями по его спине, растирая ее, словно пытаясь спасти Сережу от холода, а потом медленно расцепил руки. Отступив на полшага, он попробовал заглянуть Сереже в лицо, но тот отвел взгляд. — Теперь ты точно думаешь, что я сумасшедший, — сказал он и издал резкий, истеричный, какой-то умоляющий смешок. Олег хотел ответить, что нет, он вовсе так не думает. Что Сережа просто переутомился. Что ему сейчас лучше всего поесть и отдохнуть. Но он знал, что хозяйка вчера не рассказывала никаких историй о живущем в поселке отставном полковнике. Тот, второй, появлялся сегодня. В какой-то момент, когда Сережа работал, он взял контроль, нашел всю эту информацию и оставил ее в общей памяти. А это означало, что он появится еще. Поэтому Олег произнес, стараясь сделать интонацию как можно мягче: — Серый, нам надо очень серьезно поговорить.