Другой

— Я только зашел попрощаться, — сказал Олег, но подполковник Павел Аркадьевич Щеглов указал ему на стул по другую сторону своего стола. — Садись, садись, — сказал он. — На минутку. Олег почел за лучшее сесть, чем спорить. Он устроился на стуле, опустил на пол рюкзак, в котором лежали последние вещи с его пустого теперь рабочего места, сложил руки на коленях, но тут же решил, что это слишком детская поза, и, развернувшись полубоком, неловко опер локоть о поверхность стола. Как начальнику части Щеглову полагался отдельный кабинет — но особая мебель ему не полагалась, а полагалось то же самое, что и всем: даже на беглый взгляд дешевый светлый стол из ЛДСП, который был разве что чуть длиннее, чем у других, и имел ящики с обеих сторон. Широкий, коренастый, похожий на небольшой дуб подполковник смотрелся за ним смешно, ему бы подошло что-нибудь массивное, благородно коричневое, блестящее тускло из-под патины времен, что-то, за чем он, возможно, построил бы совсем другую карьеру. Щеглов принадлежал к тому типу офицеров, которые носят форму едва ли не постоянно, но безошибочно опознаются как военные и без нее. В боевых действиях он замечен не был, однако по стране покатался, перебираясь из части в часть вместе с суетливой женой и флегматичной дочерью, которой все пытался подыскать мужа среди младших чинов. Подполковник ездил на стареньком джипе, любил рыбалку, но больше всего удовольствия получал, кажется, когда выдавался шанс поучить кого-нибудь жизни. Несмотря на это, в части его скорее любили, и Олег тоже относился к нему хорошо, хоть и неизменно испытывал в его присутствии чувство стыда, потому что не мог не презирать его немного просто за архетипичность. Щеглов вел себя по законам своего амплуа, почти ни на шаг не отступая от роли, нетрудно было угадать, что он скажет и сделает, как отреагирует на те или иные события. Олег и попрощаться-то с ним еще раз зашел, наверное, лишь потому, что понимал: в его собственной жизни теперь будет недоставать предсказуемости. — Ну что? — строго спросил Щеглов. — Едешь? — Еду, — сказал Олег. — Самолет у тебя когда? — Завтра утром. — И куда торопишься, — Щеглов раздраженно махнул рукой. — Рейс был дешевый. Потом уже дороже. К тому же я должен квартиру освободить завтра. — Да кому она нужна, эта квартира! Щеглов погримасничал, повздыхал и сказал то, что говорил уже неоднократно: — А то, может, еще подумаешь? — Я подумал, — как всегда ответил Олег. — И все решил. — Разве ж так решают? — привычно возмутился Щеглов. — Ну, хорошо, решил, но надо же с умом было подойти. Справили бы тебе пенсию хорошую, ушел бы с почестями, как герой… — Я не герой, тов… Павел Аркадьевич, — перебил Олег. — Не было ничего геройского ни в том, что я делал, ни в том, как я пострадал. — Ну-ну, — Щеглов погрозил Олегу пальцем. — Это все вопросы исключительно философские. А факт нашей приземленной жизни в том, что вещей, на которые право имеешь, надо добиваться. Иначе как на поверхность выплывать? Ты в своем бизнесе тоже так себя будешь вести? Не с руки, времени нет, ну и ладно? Кто-то из сослуживцев, Олег уже и не помнил, кто именно, услышав о том, что он увольняется и переезжает в Питер, решил, что он собирается открывать там собственное дело, и легко убедил в этом остальных. Олегу даже не пришлось ничего врать, достаточно было не спорить и таинственно улыбаться. Хотя улыбаться приходилось через силу, поскольку настроение к этому совсем не располагало. Все в порядке, в который раз мысленно заверил себя Олег. Все сложилось как нельзя лучше. Точнее, как нельзя лучше с учетом обстоятельств. Заслуги Олега в этом, правда, не было почти никакой. Да, он вызвал скорую, он наложил повязку, но это сделал бы любой, а потом он лишь нависал унылой тенью над людьми, которые делали что-то, действительно помогали Сереже, хотя никаких обещаний, в отличие от Олега, ему не давали. Чувство беспомощности было мерзким, и все равно Олег позволил бы отрубить себе руку, чтобы только оказаться в Питере уже сейчас, а не завтра утром. — Не нравишься ты мне, — сказал Щеглов. Произнес он это с хорошо выверенной, почти хрустящей от лоска интонацией, которая не оставляла сомнений в том, что фразу он репетировал. Ладно, может, не репетировал намеренно, но наверняка сказал несколько раз, застегивая мундир утром перед зеркалом. Олег вытащил из кармана телефон и украдкой скосил на него глаза. До трех оставалось всего пятнадцать минут. Он понял, что придется, видимо, разговаривать на улице, добежать до квартиры он, скорее всего, теперь не успеет. — Нет, не нравишься, — строго повторил Щеглов, не добившийся от Олега ожидаемой реакции. — Да все в порядке, товарищ подпол… Павел Аркадьевич, — сказал Олег. — Я просто устал. — Это потому что торопишься неизвестно куда! — торжественно заявил Щеглов. — Ты мне вот что скажи… — он понизил голос. — Только честно скажи, ругать не буду и никому не передам. Советом, может, только помогу. Олег обреченно кивнул, зная, что вряд ли сможет ответить на вопрос правдиво. Щеглов зачем-то огляделся, наклонился чуть ближе к нему и прошептал: — Ты там не с бандитами какими-нибудь связался? Олег едва удержал в груди вздох облегчения и сказал: — Нет, конечно. — Точно нет? — рявкнул Щеглов неожиданно так громко, что Олег слегка отшатнулся. — Я разве похож на бандита? — спросил он, нервно поправляя ворот свитера. — В том то и соль, что не похож, — сказал Щеглов. — Тебя настоящие бандиты в два счета вокруг пальца обведут. — Обвели бы, — поправил Олег. — Не знаю, может, вы и правы. Но это не имеет отношения к делу, потому что ни с какими бандитами я связываться не собираюсь. — Ну, и хорошо, — вдруг отступил Щеглов. Видимо, стоящих советов по поводу общения с бандитами у него не было. — Ты парень умный. Потому мне и жаль, что уходишь. Мог бы пользы много принести. — Кому? — не удержался Олег. — Ну, как кому. Стране. — На должности руководителя по кадрам в новосибирской части? — Да не вечно б ты тут небось сидел. После ранения-то, понятно, отсидеться надо было, отдохнуть. А со временем продвинули бы тебя. Ближе к столице бы перевели как-нибудь. Я хорошие кадры ценю, — Щеглов поднял указательный палец, — но карьеру им строить не мешаю, а при случае и помогаю. Олег невольно подумал о том, что, если бы начал хлопотать сразу, если бы не утопил сам себя в желчи от обиды и оскорбленной гордости, то мог бы переводиться в Питер уже сейчас или даже раньше. Изменил ли бы один месяц ход событий? А два месяца? Может быть, но кажется, что вряд ли. А вообще, Олег просто не хотел переводиться ни в Питер, ни куда-либо еще. — Да я как-то подрастерял энтузиазм, — сказал он. Раньше бы не осмелился, но теперь с удивлением понял, что слова выходят будто сами собой. — Я и в армию-то пошел не потому, что хотелось, а, скорее, в пику дру… в смысле, в пику обществу. Где высшее образование ценится просто из-за того, что оно высшее, как будто это делает человека какой-то элитой… То есть это я так думал тогда. Вы же знаете, я из детдома. У нас почти никто в вузы не шел. Некоторые в техникумы шли, пту… В армию тоже, по призыву. И я по призыву пошел, и вроде бы мне показалось, что это мое. Одно за другое, и так далее. И образование в итоге получил, чтобы офицером стать, заочку. Ну, особенно напрягаться там было не надо. Зачем я все это рассказываю, думал он. Кому рассказываю. Подполковнику, который в войсках служит всю жизнь и наверняка другого никогда не хотел. Разве он поймет? Да и неприятно ему будет это слышать. — Не хочу я больше быть военным, — все-таки сказал Олег. Щеглов тяжко вздохнул. — А я так и думал, — сказал он. — Смурной ты. Видишь, как оно. То — бежать бизнесменом становиться, а то — не хочу. Разница есть. Не похож ты на человека, увлеченного делом. А есть оно вообще, дело-то? — Дело есть, — ответил Олег. — Но это так совпало. Я думаю, все равно ушел бы. Годом раньше, годом позже. — Ну, как женой и детьми обзаведешься, квартиру купишь, так будешь десять раз думать, прежде чем уходить, — Щеглов, вдруг развеселившись, подмигнул. — А пока — гуляй рванина. Ладно, ты в резерве у нас останешься, приказ я с заявлением твоим подписал. Если надумаешь вернуться, найдут место. — Спасибо, — сказал Олег. Ему это ничего не стоило, хотя он знал, что возвращаться не будет. — Ну, давай, на хорошую дорогу. Щеглов, натужно крякнув, склонился вправо, открыл, судя по звуку, ящик и выставил на стол початую бутылку армянского коньяка, а следом за ней две чайные чашки из старого сервиза с аляповатыми малиновыми цветами. — Да я как-то… — начал было Олег. — Ну-ну, — перебил Щеглов, открывая бутылку. — По капле. Не говори, что не пьешь, я же знаю, что пьешь. — Да я не то… — сказал Олег, сжимая в кармане телефон. — Мне сейчас позвонить должны. — Ну и что? — удивился Щеглов, уже держа бутылку над одной из чашек. — Позвонят, значит, поговоришь. Или попросишь, чтоб перезвонили. Связь небось не лимитированная. Олег только вздохнул и с вымученной улыбкой принял от Щеглова чашку коньяка. Он был слишком истощен, чтобы спорить, он до сих пор чувствовал себя неспособным взять ответственность, кругом неправым. Хорошо, что он принял решение уходить из армии, по всей видимости, еще до того, как с Сережей случился кризис, иначе теперь, наверное, опять бы колебался в осаде мыслей о том, не будет ли Сереже лучше без него. Он с усилием вспомнил: не винить себя. Винить себя не конструктивно. Можно выступить катализатором, но виновата болезнь и только болезнь. Но я должен был прийти раньше. Привести его раньше. Я бы и привел — скорее всего, привел, если бы не Гречкин… Нет, о Гречкине нельзя было даже думать. Не было этого. Это просто бред. Просто бред, мысленно повторил Олег, чокаясь чашками с Щегловым. Чашку с щербинкой на ободке и небольшой трещиной тот великодушно взял себе. Когда Олег сошел с крыльца части и, застегивая куртку, нырнул в поток холодного ветра, эта трещина еще стояла у него перед глазами. В последние дни он обращал внимание на такие детали. Любые выбивающиеся из монотонного гула действительности мелочи воспринимались как знаки, приметы. Была уже половина четвертого, а телефон так и не зазвонил, и, вероятно, теперь уже не зазвонит. Такое случалось. Иногда вместо звонка прилетало какое-нибудь короткое сообщение, иногда вообще ничего. Они договорились, что Олег не будет звонить сам, и Олег не звонил, хотя тревога медленно выедала его сердце. Но сегодня он мог потерпеть. Потому что завтра они наконец увидятся. На то, чтобы утрясти все дела со службой, у Олега ушло девять дней. Он рассчитывал на больший срок, минимум две недели, но ему неожиданно пошли навстречу везде, где только могли, как будто давно ожидали, что он сделает этот шаг. Все жалели, что он уходит, все говорили: «Может быть, передумаешь?», но никто не уговаривал его остаться всерьез. Чем была его жизнь эти десять лет? Соперничеством с Сережей? Отказом соперничать с Сережей? Теперь Олег вспомнил, что был даже период, когда он Сережу почти ненавидел — когда Сережа вдруг решил взяться за ум и начать учиться, и ему это далось так легко, словно он всю жизнь был отличником; когда он взломал все компьютеры в школе, куда их раз в месяц водили на уроки информатики — потом он сказал Олегу, что это было просто, но молчал, пока его хлопали по спине, не скрывая довольных ухмылок, остальные мальчишки, те самые, которые несколько лет назад травили его и не хотели с ним дружить; когда он без особых проблем поступил в МГУ, даже не спросив у Олега о планах на будущее. Олег бешено ревновал его к его новой жизни, принимал это за зависть и презирал это чувство со всей страстью отвергнутого влюбленного. Он думал, что не хочет соревноваться с Сережей на его поле, потому что не вынесет неизбежного проигрыша, но на самом деле не хотел видеть, как Сережу у него забирают новые знания, новые возможности, новые друзья. Однако если не играть, то и не проиграешь. Он решил не противиться обстоятельствам, не пытаться чему-то соответствовать, не становиться достойным Сережиной дружбы, а просто стать другим. И вообще-то удивительно, что это решение не порвало окончательно нить, которая его с Сережей соединяла. Это все коньяк, подумал Олег, открывая скрипучую дверь так и не ставшей своей квартиры. Не надо было пить, алкоголь не мог не дать дорогу тоскливым мыслям и даже не очень согревал его, пока он шел навстречу промозглому ветру и бьющим в лицо то ли каплям дождя, то ли ледяным крошкам. Стараясь снять ботинки так, чтобы как можно меньше заляпать пол, Олег посмотрел на свой чемодан, который стоял в углу прихожей, кажущейся еще более пустой, чем обычно. Зря он собрался так рано, сейчас было бы чем себя занять, а так остается только ожидание. Разве что поехать ночевать уже в аэропорт. В аэропорте ждать как будто легче, там ждут все, кроме тех, разумеется, кто опаздывает. Парадоксально, но опаздывающие, похоже, лучше приспособлены к жизни, чем ждущие. По крайней мере у них нет времени на дурацкие мысли. Зазвонило, когда Олег мыл в ванной руки. Он полез в карман скользкими мыльными пальцами, сразу же едва не уронил телефон, но успел зажать его между локтем и бедром. Раскорячившись, потянулся свободной рукой к полотенцу, однако полотенца не было, он уже убрал его зачем-то в чемодан. Телефон продолжал пиликать. Тогда Олег торопливо обтер руку прямо о штаны, так и не смыв с нее мыло, и наконец перехватил липкими пальцами телефон, почти выронил снова, но поймал, сжал в мгновенно вспотевшей ладони и коснулся зеленого кружка, не успев посмотреть имя звонившего. — Да? — сказал он в трубку, стараясь убрать из интонации все нотки волнения. — Да, алло? — Привет, — ощущение от голоса было словно от спелого, сладкого яблока — на том конце провода Сережа явно улыбался. — Извини, я сегодня поздно. — Да ничего, — сглотнув, выдохнул Олег. — Доктор пришел только после обеда. — Ничего. — Как дела? — Нормально. Собрал вот вещи. — Олег сообразил наконец выключить воду, и во внезапной тишине слова прозвучали чересчур громко. — Рано утром вылетаю, завтра уже увидимся. — А ты… — Сережа помедлил, а потом спросил тихим голосом, в котором больше не было улыбки: — Я должен знать, где ты, да? Олег незаметно выдохнул. Врач говорил, что Сереже надо стремиться к тому, чтобы объединить все воспоминания в одном месте, но Олегу было ужасно тяжело разговаривать с Сережей, который помнил, как пытался покончить с собой. А с таким Сережей, как сегодня, было проще всего — он хранил далеко не все даже из тех воспоминаний, к которым вторая личность не имела отношения, но был открыт к новой информации, принимал ее как есть и не пытался игнорировать то, что не укладывалось в его представления, как делал раньше. Многое, правда, нигде не оседало и забывалось после разговора. Зато он улыбался, спрашивал, как у Олега дела, и не думал о том, что доставляет кому-то неприятности. Олег понимал, что это эффект от лекарств, и все равно Сережина теплота ложилась на душу бальзамом, который поддерживал его, пока они были в разлуке. — Я в Новосибирске, — напомнил Олег. — Уволился со службы и возвращаюсь в Питер. Теперь уже… по крайней мере надолго. — А разве ты… — начал Сережа и замолчал, а потом добавил: — Нет, я тут тоже чего-то не помню. Я думал, что ты давно уже уволился. — Нет, — терпеливо поправил его Олег. — Это тебе казалось. — Так глупо, — Сережа хихикнул. — Выходит, я придумал то, чего мне хотелось? И все поняли, что мне этого хотелось. — Да нет, — сказал Олег. — Никто ничего не понял. — Да? Но я ведь теперь в больнице. — Это не связано… — Олег поморщился. — Мы же говорили о том, что тебе надо к врачу, помнишь? — Вроде бы помню. Но я рассчитывал как-то амбулаторно. Сережа опять хихикнул. Было в его интонации что-то беззаботное, игривое, даже эйфорическое. Возможно, слишком сильные препараты. Доктор говорил о том, что вряд ли получится подобрать схему сразу, придется менять ее, пробовать разные варианты. Завтра надо будет об этом спросить. — Мы с тобой решили, что тебе стоит на время лечь в клинику. — А почему тогда? Что-то случилось? — Тебе стало хуже, — сказал Олег. Этот ответ он придумал во время одного из первых разговоров, когда ему так же пришлось объяснять Сереже, что именно с ним произошло. Это не было ложью, но, конечно, почти не отражало сути случившегося, хотя не сдерживало воспоминания о том, как другой в Сережином теле, залитом кровью из разрезанной руки, лежал на полу кухни головой на коленях у Олега и говорил, пока не потерял сознание, о том, что это все Олег, что это его вина, что им с Сережей было хорошо вдвоем, пока он зачем-то не воскрес, а Олег, глядя, как пропитывается кровью бинт, которым он замотал поверх салфеток Сережину руку, не думал, кажется, вообще ни о чем. Хорошо, что его не сковало паникой. Хорошо, что он привык везде возить с собой аптечку и умел накладывать повязку. Хорошо, что скорая приехала быстро, и он не успел на все плюнуть и увезти Сережу в больницу самостоятельно. Хорошо, что ему хватило рассудка соврать, что он брат, и что никто не стал выяснять, почему у него другая фамилия. На любом этапе все могло пойти не так, но им повезло. Им повезло, и надо было смотреть в будущее. — А Вместе… — неуверенно протянул Сережа. — Там..? — Там все в порядке, — ответил Олег. К этому вопросу он был готов. — Юрий пока взял твои функции на себя, ты подписывал приказ. О том, что именно с тобой случилось, никто не знает, знают только, что тебе пришлось лечь в больницу. Ненадолго. Олег всегда добавлял что-нибудь такое. Ненадолго, на время, на несколько недель. Иногда получалось органично, иногда, как сейчас, слово вставало во фразу, словно гнилой фрукт среди свежих. Он понимал, разумеется, что люди с расстройствами типа Сережиного зачастую проводят в различных медицинских учреждениях гораздо больше, чем несколько недель. Он уже многое знал о расстройствах типа Сережиного. Врач, однако, не торопился ставить диагноз, чем вселял в Олега слабую предательскую надежду. — И Юра не знает? — спросил Сережа. — Нет, Юрий в курсе, — сказал Олег. — Он, собственно, и помог перевести тебя в эту клинику. Он знаком с главврачом. Олег вышел из областной больницы только под утро, после того, как, немного успокоившись, осознал наконец, что медперсоналу, твердившему, что Сережиной жизни ничего не угрожает, вовсе незачем ему врать. Он доехал до города на попутке, попросил высадить его у первой станции метро, нашел поблизости дешевый отельчик, и лишь оказавшись в маленькой комнатке, куда помещалась только кровать, сообразил, что в кармане у него лежит телефон, который выпал из Сережиных джинсов, когда Сережу грузили на носилки, и который он подобрал, особо не соображая, что делает. Эта находка вызвала у Олега новую волну паники. Что если Сережу завтра переведут в другую палату, в другое отделение, вообще в другую больницу? И каким он будет, когда проснется? Что если они потеряют друг друга? Помнит ли Сережа какие-нибудь телефоны наизусть? Олег понимал, что ему нужен сообщник. Кто-то, кто хорошо разбирается в жизни города и его систем и в жизни самого Сережи за последний год. Он попробовал подобрать код к Сережиному телефону, но самые простые варианты, конечно, не подошли, и тогда он собрался ехать к Сереже в офис прямо сейчас, решив, что поспит как-нибудь потом, однако тут телефон зазвонил сам. Сережин заместитель хотел от Сережи согласования в электронной системе чего-то срочного — он начал говорить сразу, не дав Олегу вымолвить и слова, но Олег в тот момент воспринял его раздраженный голос как нежное щебетанье жаворонка. Юрий отнесся к его рассказу настороженно. Олег был вынужден сообщить о попытке самоубийства, но о том, что ей предшествовало, говорил только в общих чертах, пытаясь создать впечатление, что Сережины проблемы заключались в выгорании, тревоге, депрессии — словом, в чем-то более социально приемлемом. Он чувствовал, однако, как это выглядит со стороны. До его приезда Сережа, в целом, функционировал и, по всей видимости, не создавал впечатления больного, а при нем сразу расклеился и чуть не свалился в пропасть. Впрочем, как он понял потом из некоторых фраз, Юрий о его приезде ничего не знал и, вообще, считал, что он живет в Питере давно, поскольку Сережа упоминал о нем, о разговорах с ним, о каких-то его замечаниях и мнениях. Разумеется, Юрий не сомневался, что они любовники, это становилось до противного очевидно по тому, с какой неловкостью он выражал сочувствие и как аккуратно, уже в нынешней клинике, подводил к тому, что Олег — нечто вроде Сережиного ближайшего родственника и ему надо сообщать всю информацию о Сережином лечении. Олег понимал, что должен быть по гроб жизни благодарен ему за помощь — он и был благодарен, он засунул подальше чувство неприязни, которое почему-то внушал ему Юрий, и придавил его огромным мысленным камнем. Юрий уладил все дела с Сережиным больничным и замещением, причем сумел провернуть это как-то так, что правда никуда не просочилась — по крайней мере Олег, мониторивший новости ежедневно, никаких сообщений нигде не видел. Хозяйка дома в Старых Полянах тоже ничего не узнала, всю кровь Олег отмыл, а потом собрал вещи и сказал ей, что возникли непредвиденные дела и им с Сережей нужно срочно вернуться в Питер. Просить назад деньги он не стал. Кто-то мог увидеть скорую, услышать шум, но, кажется, никто ничего не увидел и не услышал. — Надо будет попросить его заглянуть, — задумчиво произнес Сережа. — Я все-таки хочу быть в курсе дел. — Да, — сказал Олег. — Конечно. Это понятно. — Только не говори мне, что он приходит каждый день, а я все забываю, — кисло произнес Сережа. — Нет, он считает, что не стоит привлекать к тебе внимание. Он не такая медийная личность, как ты, но его лицо тоже мелькает в интернете, и его могут узнать. Олег смущенно кашлянул — ему было неловко повторять чужие слова — и добавил: — Я думаю, разок он заглянет. Надо будет ему позвонить. — Я позвоню, — сказал Сережа. — Но, наверное, завтра. Сейчас время уже заканчивается. Телефон у Сережи насильно никто не отбирал, однако врач считал, что ему будет полезно слегка отгородиться от внешнего мира, в частности от интернета, с которым была связана его работа. Сережа с готовностью согласился с этим. Олег подозревал, что, как и он сам, Сережа был рад тому, что врач не торопится связывать его расстройство исключительно с мнимой смертью лучшего друга, а старается учесть все факторы. В конце концов, годы напряженной работы должны были сыграть какую-то роль. Как бы то ни было, по договоренности Сережин телефон хранился у медсестер, и забирал он его только на час в день, с трех до четырех, чтобы позвонить Олегу и узнать важные новости. — Что там в итоге насчет врача? — вспомнил Олег. — Ты сказал, он поздно пришел? Но вы поговорили? — Да… — протянул Сережа. — Что-нибудь новое? — Нет, кажется, нет. Знаешь, по-моему, он мной недоволен. — Как он может быть недоволен тобой? Он же не учитель, он врач, и ты платишь ему деньги за то, чтобы он тебя лечил. — Ну, значит, он недоволен лечебным процессом. Он хочет, чтобы я вспоминал, когда были провалы в памяти, связано ли это с теми моментами, когда я представлял… тебя… — Сережин голос задрожал. — Черт, вот об этом я забыл, да? Я представлял тебя, потому что не выдержал новости о том, что ты… погиб. А ты не погиб, ты… — Все, все, Сереж, — Олег до боли сжал в руке телефон. — Не надо. Главное, что сейчас я с тобой. — И мы не вместе. Я это тоже придумал. Господи, как глупо… — Сереж, — Олег скривился, а потом с силой ущипнул себя за шею, чтобы направить боль в другое место. — Я тебя люблю, ладно? Я рад, что ты это придумал. То есть, я не рад, как это все… развернулось… конечно, я предпочел бы, чтобы мы начали отношения более… традиционным способом… Но я уже говорил тебе, я люблю тебя давно, и я старался об этом не думать, потому что не знал про твои чувства, но в конце концов, мы вместе теперь, так или иначе. Вот что важно. — Может быть, это мне тоже кажется, — грустно произнес Сережа. — И потом это превратится в очередной провал в памяти. — Нет, нет. Олег машинально заозирался, поймал свое отражение в зеркале — он до сих пор стоял в ванной, — встрепанное, красное, с безумно расширенными глазами. — Нам надо о чем-нибудь условиться, — пробормотал он. — Чтобы ты узнавал меня, в смысле, понимал, что я настоящий. — Я все равно не буду этого понимать. Олег, это ведь я сам. Вот что ужасно. О каком бы знаке мы ни условились, он будет известен мне, и я смогу себя обмануть. Если бы мне надо было остерегаться не себя, а кого-то другого… Олег невольно сжал зубы. Вот что лежало в корне его переживаний и о чем он поэтому старался не думать, по крайней мере пока был в отъезде. Он так и не сумел сказать врачу про Сережину вторую личность. Когда он пытался сформулировать рассказ о ней, то понял вдруг, что, кроме ее агрессии, поведать ему не о чем. Она дважды пыталась его убить, она угрожала ему, она разглагольствовала о планах переворота — только в Старых Полянах она сделала доброе дело, спасла Сережу, вмешавшись раньше, чем он успел еще раз взрезать собственную руку, и отбросив нож. Конечно, врач мог докопаться до убийства Гречкина другими путями, но Олег не собирался ему помогать хотя бы до тех пор, пока не разберется четко, что именно говорить про Сережино альтер-эго. Поначалу Олега еще беспокоил тот факт, что Сережа обвинял в убийстве Гречкина его самого, но теперь Сережа об этом как будто забыл — наверное, в тот момент его сознание уже слишком спуталось. То, о чем он теперь вспоминал, что клеймил как самообман и признаки коварной болезни, относилось к тому периоду, когда Олег якобы уволился со службы и вернулся к нему. — Мне стыдно перед тобой, — сказал Сережа. — За что? — За то, что я навоображал. Извини, я опять об этом. Только это все-таки тяжело. Я не просто представлял, я видел это, Олег, понимаешь? Даже чувствовал это. Я думал, что ты со мной. Меня ничего не смущало. Что ты появляешься из ниоткуда и уходишь в никуда. Что ты все время одинаково одет. Что ты всегда делаешь то, чего я хочу, а я не хочу ничего, что ты не мог бы сделать. Мне не казалось странным, что мы не целовались, что я не мог проявлять инициативу в постели, не мог даже потрогать твой член! — в Сережином голосе прорезались истерические нотки. — Потому что его и не было. Тебя не было! Вообще ничего не было! Только я… — Сереж, не кричи. Эти выдумки… — Это не выдумки, — грубо прервал его Сережа. — Называй вещи своими именами. Это галлюцинации. — Хорошо, если ты так хо… — Даже доктор стесняется называть их галлюцинациями. Наверное, честность — недостаточно бережная политика для человека, который платит ему в долларах, пусть этот человек и шизофреник. — Он еще не поставил тебе диагноз, — возразил Олег. — А разве могут быть сомнения? — Раз не поставил, значит, могут быть. Да и потом, ну и что с того? На дворе двадцать первый век, тебя никто не станет бить током и не запрет на всю жизнь в больнице. Есть лекарства, есть терапия. Даже если это нельзя вылечить, с этим можно нормально жить. — Ты хорошо об этом говоришь, — вздохнул Сережа. — Мне даже легче говорить об этом с тобой, чем с врачом, хоть перед тобой и стыдно. — Просто ты еще плохо его знаешь. Чтобы терапия начала давать результат, между врачом и пациентом должны установиться доверительные отношения. Это не происходит сразу. — Наверное, — согласился Сережа. — Но когда я пытаюсь ему все это рассказывать, меня прямо трясет… меня и сейчас трясет. — Может, позвать его? — забеспокоился Олег. — Мне уже давали успокоительное, — отозвался Сережа довольно безразлично — вспышка эмоций угасла, оставив после себя только золу. — Но я от него только сплю. — Может, оно и хорошо, — ответил Олег, стараясь, чтобы голос звучал весело. — Во сне время идет быстрее. А завтра я уже буду с тобой. Приду прямо с самолета, хочешь? Сережа издал вялый смешок и спросил: — Во сколько ты прилетаешь? — Около десяти утра. — Часы посещения же только после обеда. С трех. — Ну, так я встану под окнами и до трех буду бросать камешки в стекло. Еще один смешок. Лучше любой музыки. — Не надо, — сказал Сережа. — Приходи к трем. — Договорились. — Мне пора идти. Уже, кажется, четыре. — Ладно. Я тебя люблю. — И я… я тоже люблю. — Вешай трубку. — Давай сначала ты. — Нет, лучше ты. — Ты, — Сережа наконец засмеялся в голос. — Я больной, ты должен потакать моим капризам. — Ну раз так. Олег отнял телефон от уха, поднес его микрофоном совсем близко ко рту, прошептал: «Люблю» и быстро нажал на сброс. Убрав телефон, он машинально посмотрел в зеркало и обнаружил, что улыбается. Нельзя было стыдиться улыбки. Нельзя было стыдиться сиюминутной радости, какой бы тяжелой ни казалась общая жизненная ситуация. За полторы недели, оставаясь один по вечерам, Олег успел прочитать многое не только про психические заболевания, но и про то, как с ними справляются родственники и близкие люди пациентов. Дельных советов было много, хотя ерунды тоже хватало. Тем не менее, улыбка сама собой сошла с его лица. Завтра Сережа вполне мог быть другим. Он мог опять вспомнить то, что происходило за неделю перед срывом, и сам срыв, к которому, по его собственным словам, привело неожиданно кристально четкое осознание того, что никакой нормальной жизни у него уже больше не будет, что весь прошедший год он медленно лишался контроля над Вместе, своим любимым детищем, что он разрушил отношения с Олегом тем, что выдумал его и настаивал на своей выдумке, игнорируя все несостыковки, что он стал обузой и его существование создает только проблемы. Это был, конечно, сильно причесанный вариант Сережиных слов. На самом деле в таком состоянии Сережа быстро впадал в истерику, кричал и плакал, и разговаривать с ним было нереально, хотя Олег пытался — пока его не просили уйти, обещая дать Сереже успокоительное. Впрочем, за то время, что Олег был в Новосибирске, такого уже не случалось — по крайней мере в те дни, когда ему удавалось поговорить с Сережей по телефону или хотя бы получить от него сообщение. О том, что происходило, если телефон молчал, Олег старался не думать. Он надеялся, что завтра сможет увидеться с врачом и выяснить все у него. Еще несколько раз Олег обошел квартиру, проверяя, не забыл ли чего-нибудь. Он знал, что забыть решительно ничего не мог, поскольку вещей у него было очень мало. В съемной квартире неразумно было бы обрастать вещами, и Олег придерживался этого принципа с легкостью то ли просто в силу характера, то ли из-за того, что квартира к этому не очень располагала. Может быть, он понимал сразу, что не задержится здесь на срок более года. Сейчас ему казалось, что все в некотором роде было предрешено. И то, что он с отрядом нарвался на бомбу, и то, что выжил, и то, что узнал о похоронке, о которой мог вообще-то и не узнать. Все вело его на новый жизненный этап. Мысль, впрочем, отдавала стыдом. Разумеется, Олег не хотел, чтобы катализатором стали Сережины страдания. Но все было далеко не так прямолинейно, и дело заключалось, наверное, не только в Сереже, хотя Сережино здоровье пока оставалось во главе угла. Олег подумал, что должен быть доволен собой. Не был доволен, но мог думать, что должен. В основном только стоя на такой отстраненной позиции, он справлялся, действовал, вообще функционировал. Думал, что должен радоваться мелочам. Думал, что должен принимать реальность такой, какая она есть. Думал, что не должен винить себя в том, что Сережа решился на отчаянный шаг. Однако любая настоящая, прямая эмоция — как эта короткая вспышка счастья, невольная улыбка во время разговора с Сережей — мгновенно пробивала броню и позволяла ему увидеть то, что находилось под ней: отвратительное дрожащее желе из страха, чувства вины и желания сбежать. Почти все время он был в ужасе и старательно прятал этот ужас и от окружающих, и от самого себя. Ночью Олег не смог спать и все-таки уехал в аэропорт на такси раньше времени. Несколько часов он провел в ожидании рейса, читая с телефона очередной тред для родственников людей с психическими проблемами, на этот раз на английском. С английским у него было неважно, но перевод непонятных слов и попытки разобраться в грамматических конструкциях хорошо убивали время. У Сережи с английским, конечно, было отлично. У него было отлично и с русским, и с математикой, и с остальными предметами, это стало очевидно всем, когда он начал всерьез учиться, и он пытался даже подтянуть Олега, но Олег не мог вынести его менторского тона и быстро пресек эти попытки. А тон вообще-то не был таким уж менторским, обычный был тон для человека, объясняющего что-то другому человеку, и сейчас Олег полжизни бы отдал за то, чтобы вернуть Сереже ясную голову, мгновенно щелкающую любые задачки, цепкую память, хранящую сотни исторических дат, и чуткое восприятие, способное уловить то, что лучше всего раскрывает героев литературных произведений. Почему Сережа? За что? Чем он заслужил это? Олег в раздражении убрал телефон, спрятал под бок рюкзак, где лежало все самое ценное, откинулся на спинку неудобного, жесткого железного кресла и закрыл глаза. Нипочему. Ни за что. Он не заслужил, а ты не виноват. Наши достоинства имеют значение для таких же людей, как мы сами, однако они не способны помешать трагедии перемолоть нас. Но мы можем сопротивляться. Даже если это сражение с ветряными мельницами, всегда есть шанс ловко воткнуть копье между лопастей и застопорить их бег. Заснуть у Олега, конечно, не вышло, а спать в самолетах ему не удавалось никогда, тем более после того, как его начали преследовать кошмары. Он дремал, но в полудреме кошмары были даже более яркими и при этом долгими, растянутыми, монотонными. Просыпаясь от мнимой нехватки воздуха, он вдыхал громко, судорожно, с каким-то даже свистом, чем явно пугал сидящую рядом с ним женщину. Она пыталась от него отодвинуться, но места почти не было, и в конце концов Олег, устроив руку на подлокотнике и свесив голову набок, в проход, провалился в некое забытье, в состояние между дремотой и сном, и запомнил из него только беспросветную черноту, отсутствие света, отсутствие даже мысли о свете. Прибыв в Санкт-Петербург, он чувствовал себя разбитым. Номер в отеле всего в паре километров от Сережиной клиники был у него заказан заранее, и разумней всего было бы приехать туда и поспать, однако, когда он добрался и разместился, спать у него опять не получилось. В Питере тревога усилилась многократно, и цепляться за рациональные, правильные, но чужие мысли стало почти невозможно. Олег вышел прогуляться, провел на улице около десяти минут, но погода вскоре погнала его обратно. Уже выпал и растаял первый снег, и неуверенный морозец уступил последним отчаянным порывам холодного ветра и беспорядочным брызгам ледяного дождя. В конце концов Олег поехал в клинику раньше срока, в час дня, и, выходя из автобуса, старался думать только о том, заставят ли его ждать на крыльце, пока не начнется время для посещения, или позволят посидеть где-нибудь внутри. Посидеть ему позволили и даже предложили кофе, на который он с готовностью согласился. Клиника раскручивала вежливость и гостеприимство на все уплаченные деньги. Олег, впрочем, не имел ничего против. К нему спустилась старшая медсестра, которая со всем возможным участием сказала, что можно было бы его уже и пустить, но, во-первых, это нарушение режима, а режим для больных очень важен, а во-вторых, еще не приходил доктор, у которого могут быть какие-то дополнительные указания насчет Сергея Викторовича. На вопрос о том, какие именно указания, медсестра пожала плечами с извиняющейся улыбкой. Мол, знаете, эти врачи. Олег поблагодарил ее и устроился со своим бумажным стаканчиком в вестибюле. Кофе, казалось бы, должен был его взбудоражить, но почему-то, наоборот, успокоил. Он бы даже вздремнул, если бы осмелился, но спать в вестибюле больницы показалось ему не слишком приличным, а сама мысль о приличиях — здоровой мыслью обычного человека, не обремененного ничем, кроме мелких жизненных неурядиц. Этим маленьким самообманом он наслаждался до тех пор, пока дверь клиники не открылась и в вестибюль не зашел человек в коротком черном пальто, с пухлым портфелем в неожиданно маленькой для его отнюдь не худой фигуры руке. Олег встал, и человек, видимо, заметив движение, повернулся к нему. В аккуратной бородке блеснула вода — наверное, дождь усилился. Капли были и на блестящих залысинах вошедшего, и на прямоугольных очках, которые он снял и вытер о рукав пальто. — А, — сказал он наконец. — Олег, вы вернулись? — Я да, — Олег шагнул вперед, протягивая руку. — Здравствуйте, Вениамин Самуилович.