Другой

Рука у доктора Рубинштейна была настолько холодной, что казалась влажной. Олег, разжав пальцы, отступил от него на шаг и спросил: — Вы что, пешком пришли? — А вас это так удивляет? — Рубинштейн криво усмехнулся и водрузил очки обратно на нос. — Может быть, экология для меня — не совсем пустой звук? — Извините, — стушевался Олег. — Я не это имел в виду. — Это вы извините, — Рубинштейн поморщился и переложил портфель из одной руки в другую, а потом обратно. — Я сегодня, похоже, встал не с той ноги. — Просто вы так промокли… — Я приехал на такси, — Рубинштейн бегло осмотрел себя и рукавом пальто смахнул с портфеля несколько капель. — Но пришлось остановиться слишком далеко от клиники, там рабочие заблокировали въезд. — Погода ужасная, — пробормотал Олег. — Да-да, — качнувшись с ноги на ногу, Рубинштейн расстегнул верхнюю пуговицу. — Дожди на этой неделе не унимаются. — Простите, я на вас набросился прямо с порога, — наконец сообразил Олег, делая еще один шаг назад. — Ничего, ничего, рад с вами поболтать, — сказал Рубинштейн, но тут же, вопреки своим словам, начал отступать в сторону правого коридора, который вел к лифтам и лестнице. Кивнул, вроде бы прощаясь, развернулся и заторопился прочь. Олег со свистящим звуком втянул воздух сквозь зубы, скривил лицо, однако все-таки сорвался с места и нырнул за угол следом за доктором. — Вениамин Самуилович, — громко сказал он в удаляющуюся спину и неловко прочистил горло. — Если у вас найдется время… Рубинштейн остановился и оглянулся. Одернув куртку, стараясь ощутить себя представителем клиента, то есть человека, который платит деньги, а значит, хозяином положения, Олег вновь приблизился к нему со словами: — Я хотел бы поговорить насчет Сере… Сергея. Рубинштейн изобразил на лице вежливое внимание. — Понимаете, у него нет других… у него нет родственников, — сказал Олег, не будучи уверен, что Рубинштейн об этом помнит. — А он сам… в общем, я хотел бы знать, какие перспективы. Что вы об этом думаете. На данном этапе. Если у вас есть минут десять… — Минут десять, — задумчиво повторил Рубинштейн. — Знаете, Олег, у меня довольно плотный график, особенно в этом месяце, я сейчас еще читаю курс лекций… — Я понимаю, — невежливо перебил Олег. — Раз не сегодня, то я приду в другой день, когда скажете. Как вам удобней. Но я не займу много времени, если что. — О, как раз напротив. Я бы предпочел, чтобы вы заняли побольше, чем десять минут. Рубинштейн произнес это с улыбкой, но его тон показался Олегу зловещим. — Почему? — испуганно спросил он. — Что-то случилось? — Нет-нет, — Рубинштейн замахал свободной рукой. — Прошу прощения, я не хотел, чтобы это так прозвучало. Не волнуйтесь, в состоянии Сергея ухудшений нет. Значимых улучшений, впрочем, тоже, но пока их ожидать и не стоит… Скажите, вы ведь, насколько я помню, знакомы с ним с детства? — Мы вместе выросли в детдоме, — произнес Олег уже заученную фразу. — Однако это не ответ на мой вопрос, — прищурился Рубинштейн. — Не ответ..? — Олег нахмурился. — Ах, ну. Я просто привык это так говорить. Так оно… лучше действует на людей. — Что вы имеете в виду? — Ну… Например, во Вместе… то есть в Сережиной компании это помогло мне к нему попасть, когда я только приехал… Подождите, я не помню, я рассказывал о том, как, собственно, пришел туда, или… — У детдомовских детей нет никаких иных… союзников, — прервал его неуверенное бормотание Рубинштейн. — Мы все чувствуем, что выживать в таких местах непросто. Поэтому в обществе детдомовская дружба часто воспринимается подобной родственной связи. — Да, — согласился Олег. — Если бы я просто говорил, что мы дружим с детства, это было бы не так… — Драматично. — Ну… да, пожалуй. — Но вы таки дружите с детства? — Да… да, конечно. То есть с того момента, как я появился в детдоме. Мне было десять, а ему почти. Он оказался там раньше… — Знаете что, Олег, — Рубинштейн опять потянулся в сторону лифтов, и Олег, повинуясь его приглашающему жесту, двинулся за ним. — Давайте поговорим у меня в кабинете. Я думаю, мы с вами все же побеседуем более обстоятельно как-нибудь потом, но раз уж у нас завязался разговор, обсудим пару моментов, если хотите. — Снова вы меня пугаете, — сказал Олег шутливым тоном, хотя от слов доктора ему и правда становилось не по себе. — Вы предпочли бы, чтобы я вас заверял в том, что исцеление близко? Лифт звякнул и они зашли внутрь. — Многие родственники пациентов хотят этого, — заметил Рубинштейн, нажав кнопку третьего этажа. — Пусть они не верят, им важно, чтобы их утешали. Но есть и такие, которые требуют абсолютной честности и не желают даже капли меда в бочке дегтя. К каким принадлежите вы? Это прозвучало доверительно и душевно, однако Олег поборол зарождающееся ощущение близости и взаимопонимания, чувство, будто есть какие-то «другие» родственники пациентов, а есть он, и к нему у доктора отношение особое. Он не хотел особого отношения, хотел только, чтобы Сереже оказали всю помощь, которая возможна. — Не ожидал, что этот вопрос поставит вас в тупик, — лукаво произнес Рубинштейн, когда они уже шли по коридору третьего этажа. — Извините, — сказал Олег. — Задумался. Я не хочу, конечно, чтобы меня обманывали, но и на абсолютную честность не рассчитываю. Я в курсе, что прогнозировать тут сложно. — Вы так считаете? — Я не прав? — Да нет, вы правы, конечно. Заходите, — Рубинштейн, дважды повернув в замке ключ, распахнул перед Олегом дверь кабинета. — Просто врач редко такое слышит. От врача требуют результата или хотя бы четкого ответа, когда результат будет. Что, в целом, логично и понятно. И вновь ощущение заговора, плетущегося между ними двумя, попыталось пробраться Олегу в душу, и вновь он его туда не пустил. Может быть, из-за цинизма, который в последнее время стал ему свойственен, может, из-за интонации доктора, привыкшего каким-то похожим образом втираться в доверие к своим пациентам, многие из которых наверняка были сходу настроены к нему негативно. А может, только из-за того, как прочна была связь в голове: мысль о сближении с Рубинштейном тянула за собой мысль о том, что Сережа пробудет в клинике так долго, что его лечащий врач и впрямь начнет казаться чуть ли не членом семьи, — и, напротив, сохранение дистанции словно делало Сережино выздоровление вероятней. — Я понимаю, что быстрого результата не будет, — сказал Олег. — И что окончательного не будет тоже. Я только хочу знать, когда смогу забрать его домой. — Вы можете забрать его хоть сейчас, — Рубинштейн пожал плечами. — Садитесь? Олег сел в одно из двух бледно-зеленых, словно выцветших кресел на узких стальных ножках. Кресла стояли возле простого рабочего стола мягкого серо-коричневого цвета. В этих и подобных тонах был отделан и обставлен весь кабинет, что создавало ощущение уютной, даже домашней полинялости. Рубинштейну оно как будто не особенно подходило, Олег представлял его скорее в каком-нибудь безликом, до боли в зубах классическом интерьере или на худой конец в современном офисе из стекла и металла. Однако, когда Рубинштейн, избавившись от пальто и поставив свой портфель на тумбочку, стоявшую отдельно от стола, возле окна, сел напротив Олега, то оказалось, что в собственном кабинете он смотрится удивительно уместно. Этому, пожалуй, способствовало еще и то, что с него слетела наконец вся скованность из-за прогулки под холодным дождем. Было такое впечатление, что он сидел за своим столом всегда или, по крайней мере, с самого утра — и вовсе не ждал никаких посетителей. — Это, можно сказать, мой личный кабинет, — тут же подтвердил мысль Олега доктор. — Пациентов я здесь не принимаю. Олег кивнул, но продолжить тему не смог даже из вежливости. — Вы ведь понимаете, о чем я, — вернулся он к прерванному разговору. — Когда я смогу забрать его домой в стабильном состоянии, с работающей схемой лечения, забрать и быть уверенным, что… быть уверенным, что… — Я думаю, вы не сможете быть в этом уверены. — Рубинштейн, естественно, сразу понял, что Олег силится выговорить. — Не потому, что стойкая ремиссия невозможна, а потому, что один раз это уже случилось. Теперь вы будете опасаться. — По-моему, вы уходите от ответа. — В некотором смысле. Психотерапия, конечно, даст результаты, но это не дело одного дня… Знаете, ведь случай вашего друга потенциально очень интересный. Рубинштейн снял очки и принялся протирать их специальной тряпочкой, которую достал из ящика стола. Возможно, он сделал это именно сейчас из профессиональной деликатности, намекая, что замечание вовсе не такое общее и расплывчатое, каким кажется, и давая Олегу шанс без давления и лишней спешки решить, как на него реагировать. Однако Олега чересчур утомили недомолвки, к которым ему за последний месяц приходилось прибегать постоянно и в разговорах с Сережей, и на бывшей теперь службе. Поэтому он спросил прямо: — И что это значит? — Что это значит? — Рубинштейн снова надел очки. — Ответ, пожалуй, зависит от вопрошающего. Для психиатрии это может означать новые сведения, почву для исследований и дискуссий. Возможно, даже прорыв, хотя это в наши дни уже маловероятно. — А для Сере… Сергея? — Для пациента в этом тоже есть плюсы. Любой необычный случай требует повышенного внимания и от лечащего врача, и позволяет легко привлечь опытных специалистов со стороны для консультаций… Здесь Рубинштейн сделал паузу и посмотрел на Олега со значением, но Олег не понял, что от него требуется, и лишь вопросительно поднял брови. Тогда Рубинштейн пояснил: — Это, разумеется, повышает риск огласки. Конечно, все данные конфиденциальны, однако вы понимаете, что слухов не всегда получается избежать, когда речь идет об известном человеке. Олег хотел было ответить, что слухи его не волнуют, главное — Сережино здоровье, но тут вспомнил про Гречкина. По подозрению в его убийстве в итоге задержали одного мальца, совсем подростка, брата девочки, попавшей Гречкину под колеса, но обвинений ему так и не предъявили — весомых доказательств, кроме явного мотива, не нашлось. Новость об этом обошла интернет пару дней назад. Мальцу не вышло боком даже то, что он во всеуслышание заявил журналистам, как сильно рад смерти Гречкина и как восхищается тем, кто совершил возмездие. Расследование вел какой-то на редкость честный мент с забавным именем Игорь Гром, которому Олег был искренне благодарен за то, что не стал топить пацана, хотя это наверняка было легче легкого и позволило бы закрыть очень неприятное дело. Теперь Олег мог не чувствовать вину хотя бы за его юную жизнь. Однако все это означало, что убийцу Гречкина по-прежнему ищут, и если кто-то ушлый узнает о Сереже и начнет копаться в его судьбе, два и два могут сойтись совершенно случайно. — Вижу, что понимаете, — сказал Рубинштейн, не дождавшись ответа. — Но, я думаю, в конечном итоге смущать вас, да и меня тоже, должно все-таки не это, а то, что любой интересный случай — это фактически новый случай. А для новых случаев устоявшихся схем лечения не существует. Рубинштейн посмотрел на Олега торжественно, точно открыл ему какую-то страшную тайну. Однако Олег не совсем понял, в чем подвох. Ведь Рубинштейн с самого начала говорил, что придется пробовать разные варианты, что подобрать действенную схему сразу не получится. На быстрое решение никто не рассчитывал. — Но это… — Олег откашлялся. — Это… какое-то конкретное заболевание? Для него ведь должно работать хоть что-то из того, что работает для других людей с… — Как я уже сказал, — перебил Рубинштейн, — случай кажется мне нетипичным. Я не хотел бы делать поспешных выводов. Я думал и по-прежнему думаю о том, чтобы пригласить пару коллег и узнать их мнение, но пока меня останавливает… профессиональная интуиция, если хотите. Я привык доверять ей. Есть у меня чувство, что я чего-то еще здесь не понимаю. Олег ощутил, как внутри все похолодело, и сказал себе: спокойно. Спокойно. Конечно, Рубинштейн должен докопаться до второй личности, если он хороший доктор, а репутация у него именно такая. И, когда он до нее докопается, Олег скажет ему столько правды, сколько сможет себе позволить. Он скажет, что да, Сережа бывал с ним агрессивен, пытался даже драться, и да, в такие моменты вел себя словно другой человек. Он скажет, изображая наивность, что это, наверное, был бред преследования и что раньше он об этом молчал, так как не хотел, чтобы Сережу посчитали буйным, чтобы надели на него смирительную рубашку и заперли его в комнате с мягкими стенами. Он согласится, что был неправ и что надо было рассказать обо всех симптомах, ничего не утаивая. Но ведь все врут, как говорил доктор Хаус, и врач вряд ли будет удивляться тому, что пациент или его родственник скрыл не слишком приятные подробности. Это плохо, но естественно. Это можно понять. — У вас есть мысли по этому поводу? — любезным тоном осведомился Рубинштейн. — С чего вы взяли? — машинально ответил Олег и прикусил язык, но было поздно. — Вы так долго молчите. — Я пытаюсь вспомнить, — придумал Олег. — В смысле, о чем-нибудь, что вам могло бы помочь. Он решил, что Рубинштейн будет допытываться, но тот после небольшой паузы сказал: — У вас остались еще ко мне вопросы? Вы хотели меня видеть — только чтобы узнать о состоянии Сергея? Тон Рубинштейна стал деловым, выпроваживающим. Десять минут, конечно, давно прошли. Тем не менее, Олег не чувствовал, что разговор привел к каким-либо осмысленным результатам. — Вы ведь тоже собирались со мной говорить, — заметил он. — Я надеялся узнать что-нибудь полезное о вашем детстве. О юности. Но для этого нам все же требуется больше времени. Кроме того, мне надо еще подумать, побеседовать с Сергеем и решить, какие вопросы вам задать. Очень может быть, что вы и раньше становились свидетелем симптомов, только они не казались вам симптомами. Мы условимся о дополнительной встрече? Олег кивнул и спросил: — Я могу его видеть? — Разве я это запрещал? — Рубинштейн дернул бровью. — Нет, но… Послушайте, я знаю, что мы с ним не родственники. Если бы у Сергея был… была жена, вы бы сказали ей что-то еще? Что не говорите мне? — Олег… — Я не знаю, поняли ли вы, я вроде так прямо этого не говорил, но мы… я и Сережа… — Я не думаю, что это для нас важно, — Рубинштейн поднял руку. — Насколько я пока вижу, заболевание не связано с сексуальным или гендерным самоопределением. — Но оно началось из-за меня. — Вы так думаете? — А вы нет? — Ну, информация о вашей смерти, вероятно, спровоцировала острую фазу. — Острую фазу? — повторил Олег. — Вы считаете, оно было у него и раньше? Поэтому вы хотите знать про детство? — Я пока ничего не считаю, — Рубинштейн покачал головой. — Но даже не специалисту нетрудно понять, что с рядом расстройств человек зачастую не может обратиться в больницу сам — потому что его суждения неадекватны, он слеп к собственной болезни, она становится частью его обычной жизни. — Он обещал идти к врачу, — пробормотал Олег. — Я его просил. Из-за провалов в памяти. — Но вы не настаивали, чтобы он шел немедленно, даже вам и даже тогда это не казалось архисрочным. А проблема могла назревать давно, могла впервые проявиться годы назад. Как я понял, Сергей — довольно скрытный человек. Вы с ним близки, но вы не всегда были рядом. Олег почувствовал себя виноватым. Почему бы не сказать про вторую личность прямо сейчас? Или по крайней мере, как он планировал, сказать про странное поведение, про агрессивность, про то, что постыдился признаться сразу. Это бы прозвучало совершенно естественно, и это бы помогло, наверняка подтолкнуло бы доктора в нужном направлении. Олег сознавал, что его молчание мешает поставить верный диагноз, и оправдывал себя только тем, что множественные личности, насколько он смог разузнать, в принципе не лечатся таблетками. Но таблетки требовались для сопутствующих заболеваний, для тревоги, для депрессии, которая у Сережи наверняка была. И все-таки слишком наивно было думать, что Сереже назначат медикаменты и сразу отпустят лечиться дальше амбулаторно. Кто-то мог бы так поступить, однако, видимо, не Рубинштейн. Рубинштейн подошел к диагностике тщательно, может быть, просто надеясь в процессе стрясти с Сережи побольше денег, но какая, в сущности, разница. — Вениамин Самуилович… — начал Олег. — Олег, я, право, не хочу вас выгонять, — сказал Рубинштейн, доставая из внутреннего кармана пиджака телефон. — Но у меня действительно очень много дел. Если не увидимся на этой неделе во время ваших визитов, я попрошу помощницу с вами связаться. Олег молча встал и через стол пожал Рубинштейну руку. Тот кивнул и тут же обратил взгляд в телефон. В коридор Олег вышел под недовольное: «Алло. Да, перезваниваю. Нет, просто был занят…» Прикрыв за собой дверь, Олег спустился на второй этаж, где был проход к палатам. Наверное, потому что Рубинштейн упомянул свою помощницу, он думал неожиданно о Марго. Интересно, функционирует ли она сейчас? Нужны ли ей какие-то ресурсы, которых она лишилась из-за Сережиной госпитализации, или она работает сама по себе? У Сережи в телефоне — или в его офисе во Вместе? Мог ли Юрий отключить ее? Хотя вряд ли он перебрался в Сережин кабинет. Олег представил, как загорается бледным светом большой экран, как возникает на нем круглая белокурая голова Марго, как ее светлый взгляд, почти такой же, как у Сережи, грустно скользит по пустому офису, как она вздыхает, а потом опять тает во тьме. Конечно, ничего такого на самом деле не происходило, но вообразить себе это было легко. Сережа частенько вел себя с Марго как с домашним животным — да она и была животным, еще в самом начале, когда Сережа ее только придумал, она ведь была вороной. Зловещей черной желтоглазой вороной, похожей на тех громадных птиц с длинными, почти человеческими телами, которых Сережа когда-то давно любил рисовать в школьных тетрадках. Как он относился к тем рисункам, Олег его никогда не спрашивал, но эту жуткую Марго он прямо-таки обожал. Впрочем, тогдашние Сережины соратники не скрывали, что птица кажется им страшной, и, поскольку планировалось в итоге сделать ее новым символом компании, она начала быстро менять облик. Невидимая расческа прошлась по взъерошенным перьям, глаза потемнели — а затем посветлели, и над ними выросли нелепые мультяшные брови. Потом она вообще побелела. Подразумевалось, что, какой бы белой вороной ты ни был, во Вместе ты всегда сможешь найти друзей. Тот момент, когда она превратилась из птицы в девушку, Олег упустил, тогда их дружба с Сережей как будто начинала угасать. Он помнил только, что перемена казалась ему логичной: белых ворон мало, а вот девушек много, и много парней, которым нравятся девушки. А символом Вместе к тому времени уже стала стилизованная буква «V», и Марго, которая также незаметно от Олега переквалифицировалась в Сережины помощницы, в режиме ожидания радостно демонстрировала ее двумя пальцами. Она изменилась снова, стала сама любезность, совсем уже круглолицая, светлая, улыбчивая… Когда они виделись в последний раз до всего этого, год назад, Сережа пошутил, что она лучшая женщина в его жизни, вот только он не может ее полюбить, потому что она… что? Потому что у нее нет тела? Не то. Потому что она слишком красивая? Что-то похожее, но не то. Потому что она слишком… женственная. Так он сказал, женственная. Он намекал, может быть. Может быть, он хотел рассказать. Пошутил — но это даже не звучит как шутка. Это звучит как неловкая попытка в то, что и признанием не назвать, и все-таки… — …предложить еще что-нибудь? — услышал Олег отчаявшееся — и наконец вырвался из плена догадок на свободу. — Что? — переспросил он у темноволосой девушки в зеленой медицинской форме. — Я могу вам предложить еще что-нибудь? — повторила она и тоскливо улыбнулась. — Вы случайно не наш пациент? — Нет, — Олег нахмурился. — Я пришел навестить Сере… Сергея Разумовского. — Я знаю, — ответила девушка, и ее улыбка чуть потеплела. — В смысле, я вас помню. — Спасибо, — зачем-то сказал Олег и — тоже непонятно зачем — соврал: — И я вас помню. — Нет, не помните, — улыбка девушки стала лукавой и даже радостной. — Мы никогда и не разговаривали. Я просто была тут несколько раз, когда вы приходили. Знаю, что вас зовут Олег. Я, если что, Катя. — Хорошо, — сказал Олег. — В смысле, очень приятно познакомиться. Вы э-э… врачом здесь работаете? — Я медсестра, — Катя покачала головой. — Понятно. — Вам подсказать, где палата? Забыли? — Нет, не забыл, — Олег посмотрел в конец коридора. — Если его не перевели..? — Не перевели. Вы просто так здесь стояли в ступоре, — Катя приоткрыла рот и сделала очень глупое, рыбье лицо, а потом засмеялась и развела руками. — Я не выспался, — сказал Олег. — По вам заметно. Вас, конечно, недели две не было, и вроде логично предположить, что вы все это время спали, но, видимо, нет. Олег не сразу понял, что Катя пошутила, а когда понял, она уже цокала языком и сокрушенно качала головой. — Я надеюсь, ваша работа с быстротой реакции не связана, — сказала она. — Не связана, — с чистой совестью ответил Олег. — Ладно, не буду вас больше задерживать, — Катя чуть приподняла стопку картонных папок, которую держала в руках. — И себя тоже. До свидания. Она исчезла как-то почти незаметно, не выслушав его ответное «до свидания», и только тогда он сообразил, что можно было узнать у нее о Сережином самочувствии, чтобы идти к нему в палату подготовленным. Интересно, помнит ли он, что Олег должен приехать сегодня? Однако, зайдя в палату, Олег сразу почувствовал: помнит. Помнит, и не только это. Сережа сидел на кровати, сгорбившись и глядя на собственные руки, сложенные в замок на коленях. При виде Олега он поднял голову и слабо улыбнулся, но почти не выпрямился, спина лишь как-то конвульсивно дернулась, после чего снова расслабилась и согнулась будто еще сильнее, совсем отказываясь держать тело. Сережа тихо сказал: — Привет. — Прости, я припозднился, — Олег заставил себя сделать шаг вперед. — Хотел быть ровно в три. — Да ничего. Я даже рад, что у тебя нашлись какие-то другие дела, кроме меня. — Сереж, не надо, — попросил Олег. — Я понимаю, что это пассивно-агрессивно звучит. Но я правда рад. — Я знаю, что ты рад. И вот не надо этого. Олег наконец собрался с духом и подошел к кровати. Придвинул ближе стоявший у окна простой белый стул и сел напротив Сережи, не совсем вплотную, но так, чтобы при желании можно было коснуться. — Ну, как там? — спросил Сережа, не глядя ему в глаза. — В Новосибирске. — Да все нормально. Справился в итоге быстрей, чем думал. Мне кажется, там ждали, что я уйду. Переведусь или совсем. Наверное, я выглядел слишком унылым последние полгода. — А за вещами еще поедешь? — Нет, я все забрал. — Сразу с собой? На самолете? — У меня вещей особенно не накопилось. Всего на один чемодан. Только заплатил немного за перевес. — Заплатил, да, — Сережа вскинулся и все-таки сел чуть прямее. — Слушай, тебе ведь нужны деньги. — Нет-нет, — успокоил его Олег. — Не волнуйся, деньги у меня есть. — «Есть» не значит, что… — Правда, я очень мало тратил за время службы. Меня обеспечивали всем основным, а зарплата при этом была неплохая, к тому же горя… командировки, то есть, там платили дополнительно. — У тебя не будет из-за этого проблем? В смысле, если они тебя так хорошо обеспечивали, а ты ушел… — Не будет. Я бы не сказал, что обеспечивали хорошо, это просто я непривередливый. Но квартиру снимали, давали базовую одежду… ну, и форму, конечно. А так-то я мелкая сошка. И страшных тайн никаких не знаю, допуск у меня был не самый высокий. Даже за границу скоро будет можно. Когда я постра… когда моя последняя командировка закончилась, еще на год запретили выезжать, но он уже почти… Олег заставил себя прерваться. Говорить было легко, потому что Сережа слушал внимательно, однако это внимание уводило их не в ту сторону. — Но у тебя будет возможность вернуться? — вклинился Сережа в паузу. — Вернуться? — Ну да. Туда, на… на службу. — Зачем? — Олег нахмурился. — Если ты передумаешь. — Я не передумаю. — Тебе сейчас так кажется. Но ты ведь всегда этого хотел, ты говорил, что это твой путь. — И тебе это никогда не нравилось. — Раньше не нравилось. Да дело не во мне. Я был моложе и… глупее. Я был таким ужасным эгоистом. Как часто я заставлял тебя делать что-то, чего хотелось мне, а не тебе? Постоянно, по-моему! — Серый… — И вот эту единственную вещь, которую ты все-таки сделал мне наперекор, я всю жизнь не одобрял и не сдерживал себя. А раз ты ее сделал, для тебя это было, наверное, очень важно. — Ну, когда-то было. Но я тоже был моложе и глупее. — Я не уговариваю тебя вернуться прямо сейчас, — зачастил Сережа, еще немного выпрямляясь. — Я понимаю, ты уволился, чтобы быть рядом со мной. Мне кажется, это того не стоило, за мной тут смотрят хорошо и все такое, но я правда понимаю, ты мой добрый друг, и я для тебя сделал бы то же самое, что бы ты мне ни говорил. Но мне ведь станет лучше. Подберут таблетки, и я смогу отслеживать свои провалы в памяти, свой бред, обращаться вовремя в больницу, если что-то изменится, ну, знаешь. Галлюцинаций вроде бы уже и вовсе нет. В общем, станет поспокойней, и ты сможешь вернуться к своей… карьере. — Может быть, — не стал спорить Олег. — Посмотрим, когда тебя выпишут, ладно? Сереж… Его прервало глухое дребезжание. Сережа быстро отвернулся, перегнулся через кровать и схватил лежащий на тумбочке с другой стороны телефон. Олег увидел через его плечо, как он открыл сообщение, набрал в ответ что-то короткое, вышел из мессенджера и погасил экран. Телефон вернулся обратно на тумбочку, а Сережа принял прежнее положение. Скользнув взглядом по лицу Олега, он пояснил как будто бы с неохотой: — Это Юра. — Что-то насчет Вместе? — Да… да, в том числе. Я просил его зайти на этой неделе. Он написал, что может как раз завтра. — Отлично, — Олег хлопнул себя ладонью по бедру. Хорошо, если Сереже удастся переключиться на проблемы соцсети. — Во сколько он будет? Чтобы я вам не помешал. — Он не знает точно, — Сережа нахмурился. — Ну, ничего, когда он появится, я подожду в коридоре. — Нет, слушай, — Сережа помялся. — Ты не мог бы завтра вообще не приходить? — Мог бы, — Олег справился с неприятным удивлением и даже улыбнулся. — Но, если хочешь, я могу просто куда-нибудь уйти, пока он будет здесь, в магазин или в кафе… Ты прав, в коридоре тут, наверное, все слышно, это же больница. Хотя меня не интересуют корпоративные секреты Вместе. — Я верю, что не интересуют, но… — Но Юрий не обязан верить, — подхватил Олег. — Конечно. Давай так, я приду в три, а когда он явится, сразу же уйду. — Дело вообще не в секретах, — Сережа болезненно скривился. — Просто он придет, ну, не один. — А с кем? — С… юристом. — Ну и что? — не понял Олег. — Меня нельзя показывать юристу? — Да нет… — Олегу почудилось, что Сережа скрипнул зубами. — Ладно, я все равно уже все сказал, так что забудь о моей просьбе. — Ты ничего не сказал, — Олег пожал плечами. — Я так и не знаю, почему юрист… — Это не корпоративный юрист. Это просто юрист. Мне пришлось обратиться к Юре, потому что нужен не кто-нибудь, а человек, которому можно доверять, а Юра способен такого человека найти — и, не считая тебя, только ему известно, в какой именно я больнице и почему. Но это не касается Вместе. Мне надо уладить кое-какие личные дела. Олег не сказал ничего. Сережа, переждав короткую паузу, продолжил сам. — Уладить кое-какие дела, — повторил он с неловким смешком. — Выразиться менее однозначно я, конечно, не мог. Мы часто такое слышим в детективах, да? Как-то не ожидал, что в жизни все тоже бывает вот настолько шаблонно. — Ты что, собираешься писать завещание? — опустив взгляд, спросил Олег. — Завещание я написал давно. Я собираюсь его тщательно проверить и перепроверить. Поправить, если понадобится. Олегу хотелось кричать. Хотелось обвинить Сережу прямо: ты собираешься попробовать снова. Только в этот раз ты все организуешь как следует, да? Ты отшлифуешь свое завещание, найдешь, кому доверить Вместе, уговоришь меня вернуться на службу и уже тогда, решив все проблемы и освободившись от опеки, претворишь свои зловещие планы в жизнь. Но знаешь, Серый, на место старых проблем приходят новые, Вместе ты слишком любишь — тебе надо лишь вспомнить об этом, а я — я люблю тебя, и ты от меня не отделаешься. Пусть я буду немым укором, но я буду — буду с тобой. Однако Олег не закричал и даже не произнес ничего из этого. В Сережином положении было естественно заняться завещанием, Олег на его месте поступил бы так же, если бы у него, как у Сережи, были по-настоящему крупные деньги. Он не мог придраться к этой мысли, не обнажая то, что болело в них обоих. — Надеюсь, твое завещание, как в детективе, окажется неожиданным, — все-таки выдавил он из себя шутку. — Не говори глупостей, — неожиданно резко ответил Сережа. — Ты знаешь, что я оставляю все тебе. Олег немного помолчал, пытаясь собраться с мыслями, а потом медленно сказал: — Нет, я, вообще-то, этого не знал. — А как ты думал? Кому еще я могу все оставить? — Да я об этом и не думал, — Олег неловко поерзал на стуле — ему стало вдруг неудобно. — Каким-нибудь благотворительным фондам? — Да, туда тоже пойдут некоторые суммы, — Сережа кивнул. — Но у меня не самый традиционный подход к благотворительности. По-моему, ее суть не в том, чтобы давать деньги, а в том, чтобы следить, действительно ли эти деньги тратятся на благое дело. И вот это гораздо сложнее, чем просто бездумно открывать кошелек на каждую просьбу… В любом случае, с этим-то проблем нет. — А с чем есть? — почти что одними губами произнес Олег. — С тем, что по закону ты мне никто. При этом у меня, возможно, остаются какие-то родственники, а родственники могут оспорить завещание, и сделать им это будет проще простого, потому что мы… наши с тобой отношения… не из тех, что общество в целом одобряет, и на суде это обязательно всплывет. — Серый, на каком суде? — не выдержал Олег. — Ты говоришь так, как будто суд уже кто-то назначил! Не надо, пожалуйста, я тебя прошу… — Это меры предосторожности, — перебил Сережа. — Они нужны. Я игнорировал свои проблемы, хотя в глубине души знал, что они есть, я пустил все на самотек, и моя… беспечность привела к ужасным последствиям. — Рад, что ты это понимаешь, — буркнул Олег. Сережа посмотрел на него странно, как будто с удивлением, причем удивлением неприятным, но потом его веки чуть опустились, углы рта поползли вниз, и Олег осознал, что такое выражение лица ассоциируется у него с тоскливым облегчением — словно тяжелому ипохондрику наконец сказали, что он и впрямь серьезно болен. — Понимаю? — шепотом переспросил Сережа. — Понимаешь, что это было ужасное, неадекватное решение, — сказал Олег. — Я имею в виду, когда ты… ты пытался… — он не мог произнести этого, — когда… взял нож, и, в общем… — А, — Сережа подобрался, поджал губы, отвернулся к окну. — Д-да. Да, но… — Он сделал глубокий вдох. — Короче. Надо, во-первых, выяснить, есть ли кто-то, кто в принципе имеет право претендовать на наследство… Олег, не желавший возвращаться к этой теме, прервал его кособокой шуткой: — Ты что, наделал бастардов, пока я был в армии? — Олег, это не смешно. Я имею в виду дальних родственников, которые могут не знать о родстве. А могут и знать. Я попал в детдом, но это не означает, что у меня вообще не было никаких родных. Я не искал их и искать не хочу, но придется, потому что какая-нибудь седьмая вода на киселе имеет больше прав, чем ты. Черт. Сережа ударил кулаком по матрасу, и матрас мягко спружинил, подкидывая его отощавшую руку. У Олега сжалось сердце от желания поймать ее и сжать меж собственных ладоней, поцеловать каждый ее тонкий палец, окутать ее не тем теплом, что греет, а тем, что успокаивает и убеждает: я здесь, я с тобой, все будет хорошо. Вот же ты, думал он. Вот ты, Сережа. Мой Сережа, мой лучший, любимый друг. Все у тебя по полочкам, ты знаешь, что тебе надо, ты можешь через «немогу», ты любишь цели, ты умеешь бороться, ты добиваешься своего — так почему ты здесь? Как это получилось? — Ты ведь понимаешь… — начал Олег, подавив желание то ли всхлипнуть, то ли выругаться. — Ты понимаешь, что завтра… ты ведь можешь быть как вчера. Сережа мрачно кивнул. — Я знаю. Но, во-первых, врач, оказывается, вчера велел отменить мне одни таблетки, они якобы слишком сильные. Может, это как-то повлияет. А во-вторых, я все записал. Мне дали тетради, они там, — Сережа быстро оглянулся, — в тумбочке. Он хочет, чтобы я писал, рисовал, все, что приходит мне в голову. Ну вот, мне пришло в голову, что пора решить эти… личные вопросы. Пока меня не признали недееспособным. — Что? — вскинулся Олег. — Кто тебя признает недееспособным, на каком основании? — На каком основании, серьезно? — Сереж, нет. Даже тяжелобольных не всегда признают. Для этого недостаточно просто иметь расстройство, нужно, чтобы оно действительно делало тебя… — Олег немного помолчал, глотнул воздуха, но Сережа не перехватил фразу. — Во всяком случае, ну, тут я, конечно, не уверен — но, думаю, должен быть… повод, что ли. То есть для того, чтобы что-то там признали, кто-то должен об этом попросить. А кто… или ты боишься, что во Вместе… — Нет, — наконец перебил его Сережа и почему-то улыбнулся. Грустно, как улыбаются старики наивным рассуждениям своих внучат об устройстве мира. Эта улыбка подстегнула Олега сказать: — Слушай, ладно, мне кажется, мы не с того начали. Меня ведь давно не было, и я… Можно тебя обнять? Сережа закивал, но так и не поднял взгляда. Олег потянулся вперед, аккуратно взял его за плечи, Сережа схватил его у локтей, как будто в попытке остановить, потом с заметным усилием разжал руки и подался ближе, положил ладони Олегу на бока. Олег стиснул его неловко, один раз, другой, почувствовал жар его дыхания на своей шее, ткнулся губами — хотел всего лишь в щеку, попал в скулу, потому что Сережа резко отвернул голову. Тогда Олег в конце концов его отпустил. — Ты опять? — сказал он. — Прости, — Сережа снова спрятал взгляд и сел на кровати поглубже. Подальше от Олега. — Мне трудно это… Как подумаю, что я… Я вынудил тебя. — Сереж… — Я знаю, знаю. Я только хочу, чтобы ты понимал, — Сережа поднял голову и заговорил воинственно. — Ты не обязан. Ты все равно останешься мне другом, никакой неловкости не будет. Это моя вина, и я с этим справлюсь. — Мы же говорили с тобой… Но я готов повторять, сколько понадобится. Я тебя люблю. — И я тебя. И буду любить, независимо от того, что ты… — По-всякому люблю. Не только как друга, как… мужчину. Физически тоже. — Олег, я верю, и ты уже… — И буду еще, — Олег все-таки поймал Сережину руку, но взял легко, невесомо поддерживая одни только пальцы. — Ты меня ни к чему не вынуждал. Я и так в курсе, что я не гетеро, у меня были мужчины. Доказать, конечно, не могу, но это правда. И тебя я… ты мне нравился еще в детдоме. Недолго, я заставил себя перебороть, а потом забыть, это ведь было такое время… я тогда все, что движется, хотел. Вот и сумел не придавать особого значения. Но это не исчезало, только приутихло. Если бы ты дал мне понять хоть раз, хоть как-то, что тебя это может интересовать… — Ну, если бы ты почитал про меня в интернете, — пробормотал Сережа, — ты бы без труда выяснил, что миллионер, у которого нет ни жены, ни подруги — совершенно точно гей. Или настолько извращенец, что это даже обсуждать не пикантно. — Про тебя такое пишут? — Всякое пишут. Больше всего мне понравилось — я видел несколько месяцев назад, — что мой любовник — итальянский модельер, который инкогнито шьет мне костюмы. Потому что мои костюмы шьет Изольда Ильинична, помнишь ее? Ателье во Фрунзенском районе. Олег невольно прыснул и невзначай сжал Сережины пальцы. Рука как будто оставалась расслабленной. Хорошо. Это хорошо. — До сих пор? — спросил Олег. — До сих пор. — Она тебе вечность назад еще шила. Ей сколько теперь, лет семьдесят? — Ну ты скажешь. Времени-то прошло не так много. Я впервые к ней лет в двадцать пришел. И мне казалось тогда, что у нее жутко дорого. Но с модельерами, конечно, не сравнить. — Модельер же бесплатно тебе должен шить. Ну, как любовник. — Еще чего, бесплатно, — Сережа хихикнул, развеселившись. — Бартер же. — О господи, Серый. — Да ну тебя. В смысле, за рекламу. Но, если серьезно, я правда не хочу рекламировать бренды и хочу поддерживать малое предпринимательство. — Да ты просто идеальный… э-э… — Лидер мнений это называется. — Миллионер с человеческим лицом, — припомнил Олег, аккуратно обхватывая всю Сережину ладонь. — Угу. Это из статьи в статью кочует, — сказал Сережа. — Никто не может придумать ничего нового. Если б они знали… — Что знали? — Ничего, — ладонь чуть дернулась, и Олег инстинктивно сжал ее крепче. — В смысле, вот это все. Что я шизофреник и так далее. — Ты не шизофреник. — Да, да, я помню, диагноз. Но я больше в бытовом смысле. — А сегодня ты совсем нор… совсем как раньше. — Нормальный, да, — Сережа коротко рассмеялся. — Я не имел в виду… — Самое интересное, что я вообще не чувствую себя нормальным. А вчера чувствовал. Вчера я знал, что болен, помнил, что у меня серьезные проблемы, но при этом думал, раз я в клинике, то теперь все в порядке, меня лечат, а я могу отдыхать, ну, и делать то, что говорит доктор. Не догадывался раньше, что сумасшедшим быть так просто. — Не язви, — Олег развернул Сережину руку ладонью вверх, погладил центр большим пальцем. — Ты не сумасшедший. — Ты так думаешь? — Сумасшедший не называл бы себя сумасшедшим. — Мне кажется, это неправда. Но спасибо. Олег и не ожидал, что Сережа ему поверит. Он понимал: если признавать, что Сережа был в своем уме, то придется признать и то, что он сделал все то, что сделал, сознательно, по своей воле, а это было, к счастью, не так. Однако и ложью слова Олега не были. Просто на самом деле он хотел сказать больше, хотел сказать, что болезнь не определяет Сережу, не поглощает его и не становится им — она пытается его грызть, и клыки у нее остры, а глотка бездонна. И все-таки он ей не по зубам. Медленно, чтобы Сережа успел остановить его, Олег сполз со стула и пересел на кровать, не выпуская Сережиной ладони. Не слыша протестов, второй рукой обхватил Сережу за плечи, которые дрогнули, но уже не напряглись так, как когда они пытались обняться. — Ты мне очень дорог, — сказал Олег. — И ты мне. Ты самое дорогое, что у меня есть. Просто — ты у меня есть! Боже… — Ничего, ничего, — Олег чуть сжал его плечи. — Мы с тобой потеряли и время, и нервы, но мы не потеряли все. Думай о будущем. Сережа снова не смотрел ему в глаза. Рукав кофты на его свободной руке чуть задрался, стал виден конец уродливого бордового шрама. — Олег, ты не знаешь… — начал Сережа и замолчал. — Ты тоже не знаешь. — Я как раз знаю. — Ну, я тоже кое-что знаю. — Что? — Что я тебя никуда не отпущу. Я тебя вытащу. — Я же не об этом. И все не так просто. Это красиво звучит, а я… — И ты красивый, — перебил Олег, но тут же смутился и замял неловкий комплимент смешком. — Ты хороший, Олег, — Сережа вздохнул. — Ты слишком хороший. — Не хороший. — Хороший. Я не хочу делать тебе больно. — Так не делай. — Сделаю. Все равно сделаю, так или иначе. По-всякому получается плохо. Я уже заставил тебя страдать, сначала из-за своих дурацких фантазий, потом из-за… из-за… — Тш-ш-ш, — Олег погладил костлявое плечо. — Ты перенервничал. Я дурак, напал на тебя тогда со своими откровениями. Надо было сразу отступить, когда ты ушел в несознанку. Ты пытался защититься, а я пробил эту защиту и потоптался еще… — Я был сам не свой, — Сережа говорил все тише и тише. — Я проснулся ночью и не знал, куда деться от… от себя. Я вдруг все понял, все-все. Это было невыносимо, столько мыслей, и все они перемножаются, складываются, а результат почему-то ноль, пустота. В животе было, как когда очень голодно, только намного хуже. И я пошел… я хотел… просто не быть больше, стать на самом деле этим нулем. — Ты не хотел, — сказал Олег, хотя не мог даже предположить, какие страхи одолевали Сережу в ту кошмарную ночь. Но одно он знал точно: — Ты никогда не хотел быть нулем. Ты всегда хотел быть кем-то. — Олег, прости меня. Прости, пожалуйста. — Ты ни в чем не виноват. — Нет, виноват, я очень виноват. — Я так не думаю, но ладно, если виноват, то прощаю, и не надо больше об этом. — Олег вздохнул, собрался с силами и все-таки попытался: — Пообещай только, что больше не будешь. И тогда Сережа наконец повернул голову к нему, посмотрел ему в лицо светлыми, лучистыми, влажными от непролившихся слез глазами — и, не ответив, прижал к его губам свои, сухие, потрескавшиеся, трогательно робкие. Разомкнул зубы, пустил сразу, охнул прямо в рот, когда пальцы Олега погладили его от плеча до шеи. Это был поцелуй, о котором Олег мог бы мечтать, если бы у него было время прийти к осознанию, помаяться от тоски, понадеяться на взаимность, погрезить о Сереже так, как грезят баловни судьбы, на долю которых выпадает та самая красивая, книжная, порывистая там, где хочется, неторопливая там, где надо, первая любовь. Это был один из самых лучших, самых нежных, самых хрупких, самых значимых поцелуев в его жизни. И все-таки он променял бы его на обещание.