Другой

«…слушать, Софа! — недовольно воскликнул Рубинштейн. — Я же давно велел все отменить». «Мы отменили нейролептик, — сказал знакомый Олегу женский голос. — И нормотимик. Но…» «Какое еще «но»? Все значит все, которая из трех букв была вам не понятна?» «Вениамин Самуилович, вы сами знаете, какой он».  «Какой? Ну, какой? Ведет себя агрессивно — вяжите. Он, в конце концов, не Кинг-Конг, правда? Неужели пара санитаров не может его одолеть?» «Может. Но сколько уже это длится. И он вообще, кажется, не спит. Я подумала…» «Это тебя-то, Софочка, беспокоит то, что он не спит?» — Рубинштейн издал короткий смешок. «Я подумала, — холодно повторила Софа, — что вам самому же будет с ним легче, если его успокоить».  «Легче — это верно. Это хорошо. Только нам легче не надо. А надо нам отработать триггер. Понимаете, я сейчас хочу добиться того, чтобы он менял личности по моей команде, а не как бог на душу положит, мне под контроль его взять надо. А вы ему колете транквилизатор, и он возвращается к своей исходной личности, и поверьте, Софа, каждый раз после этого он противится моим попыткам вернуть назад Птицу яростно и даже иногда весьма успешно. И при этом еще делает вид, что вовсе и не сопротивляется, а просто у меня почему-то ничего не выходит». «Птицу?» «Так уж мы его называем. В представлении Сергея у его второй личности вид эдакой антропоморфной птицы. Вроде бы человек, но при этом крылья, перья, когти… Вероятно, это у нас идет от той детской травмы, от пожара, когда мать выкинула его из окна, помните, мы обсуждали. Только существо с крыльями и крепкими когтями, конечно, могло его поймать и опустить на землю невредимым, во всяком случае, так он себе, очевидно, объяснил те моменты, которые не сохранились в памяти. Впрочем, мы с вами сейчас не об этом». «Мне казалось, вы нашли триггер? Разве огонь тогда…» «Да, и Сергей, к сожалению, знает, что я его нашел. А выпускать эту свою Птицу в мир он совсем не стремится, и при всей внешней мягкости воля у него железная. Естественно, любую волю можно сломить, но я бы хотел, чтобы вы мне все-таки помогали, а не мешали. Если вам нужен… удобный аргумент, знайте, что как раз Птица, по моим наблюдениям, очень и очень хочет жить. А Сергей оказался здесь из-за попытки самоубийства, и есть у меня основания полагать, что это был не порыв отчаяния, по крайней мере не до конца, а более или менее взвешенное решение. И он не потерял надежды претворить его в жизнь». «Мне не нужен аргумент, Вениамин Самуилович. Мне нужно понимание. Зачем мы это делаем?» «Зачем? Ради науки, разумеется. Ради развития отечественной психиатрии. Или вы имеете в виду, что в этом выгодного для вас?» «Вы меня считаете такой меркантильной?» «Софочка, бросьте этот детский сад. У человека должны быть стремления, амбиции, иначе это не человек, а какой-то… пень. Вы прекрасно знаете, как я ценю вашу холодную голову. Я не сомневаюсь, что вы далеко пойдете. Слова «докторская степень», скажем, вам о чем-нибудь говорят?» «Но я еще даже не кандидат». «Не беспокойтесь, все впереди». «И сколько же вы надеетесь выжать из одного несчастного пациента?» — голос Софы звучал насмешливо, недоверчиво и вместе с тем немного взволнованно. «Ну, бога ради, что за издевательский тон. Вам разве когда-либо встречался подобный пациент? В реальной практике? Две совершенно настоящие отдельные личности, не симуляция, не просто психоз, даже не какой-нибудь тяжелый случай деперсонализации. Сама клиническая картина — пища для глубоких исследований, что уж говорить о методах лечения, которые мы сможем протестировать. Но сперва, да, эту клиническую картину надо полностью очистить, поэтому еще раз прошу, пока никакой лекарственной терапии, даже ситуативной. Нам некуда торопиться, кейс полностью в наших руках».  «Почему, кстати, вы так считаете? Я помню, что он сирота и не женат, но он все-таки известный человек, и у него есть друзья, я думаю…» «Нет-нет, тут положение несколько иное. Понимаете… послушайте, Софа, прикройте-ка дверь, а то я…» На этом запись закончилась. Катя взяла свой телефон, повертела его в руках, сказала, что-то щелкая на экране: — Тут мне пришлось уходить. Иначе она могла меня увидеть. — Это мерзко, — пробормотала Алиса, и Олег, оторвав взгляд от Катиных пальцев, посмотрел на нее. Ее глаза в ответ моргнули, после чего как будто прояснились. Она схватила влажную тряпку, которой до прихода Олега протирала столы, скомкала ее, потом расправила и снова сложила вчетверо, хмуря брови так, словно мысли причиняли ей боль. — Кать, нет? — Все не так просто, — отозвалась Катя, продолжая глядеть в телефон. Ее лицо тоже исказила страдальческая гримаса. Совершенно неожиданно Олег почувствовал себя самым невозмутимым из присутствующих.  — Чего не просто-то? Этот твой Рубинштейн, для него пациент — тупо вещь. — Он не мой, — Катя нервно дернула челюстью. — А если проникаться всей душой к каждому больному, долго не выдержишь, особенно в психиатрии. Ты не представляешь, какие печальные судьбы…  — Но он же сам сказал, что не хочет его лечить! Велел все отменить и… — Алис, он не сказал, что не хочет его лечить! Он сказал отменить медикаменты. Может, это и сомнительное решение, но я, в конце концов, не профессор и даже еще не врач, а ты тем более, и случай необычный, по-моему, логично, что Вен… что Рубинштейн хочет сначала увидеть всю картину заболевания. Потом, если тут действительно диссоциативное расстройство, основным лечением все равно должна быть психотерапия, и я могу тебе сказать, что Рубинштейн ходит к Разумовскому как по расписанию, то есть, наверное, и правда по расписанию, и, насколько я понимаю, эти сеансы дают результат, если ему удалось выделить две личности и… — И подчинить их себе! — Нет, почему… — Он сказал, что хочет взять их под контроль! — Да это же просто фигура речи! В итоге контроль должен будет перейти к Сергею, я уверена, что… — А ты почему молчишь? — Алиса снова повернулась к Олегу. — Ты разве со мной не согласен? Олег выпрямился и медленно вдохнул. Он посмотрел на хмурую Алису, уставившуюся на него так, будто он лично был в чем-то перед ней виноват, на недовольную Катю, сжавшую в руке телефон, и не ощутил никакой тревоги. Он знал, о чем говорить, хотя, наверное, еще не знал, как именно. — Я, вообще, во многом согласен с Катей, — произнес он. Катя наконец отвела взгляд от телефона и воззрилась на него с недоумением. Алиса мотнула головой, тряхнув собранными в короткий хвост кудряшками, и выпалила: — В смысле? — Ну, фактически она говорит все верно. Олег слабо и, как он надеялся, грустно улыбнулся Алисе, затем обратил взор на Катю, стирая улыбку с лица. Нужно было действовать очень тонко, и не то чтобы он был уверен в себе, но сейчас уже приходилось делать, а не думать. — Я немного почитал на эту тему, пока мы не виделись, — продолжил Олег. — И, насколько я понял, основной путь лечения — действительно психотерапия, а таблетки — от сопутствующих расстройств, тревожности, депрессии… — Он дождался, пока Катя кивнет. — Хотя я не сомневаюсь, что депрессия у Сережи есть. Но мысль о том, что надо сначала… рассмотреть картину основной болезни, тоже кажется мне логичной.  Конечно, он читал и читал «на эту тему» уже больше месяца, еще до Сережиного срыва, а об отмене таблеток в одном из разговоров с ним упоминал сам Рубинштейн. Ему казалось странным и вместе с тем обнадеживающим то, что он знает больше Кати. Однако Катя ни в коем случае не должна была этого почувствовать, она должна была думать, будто Олег полностью зависит от нее — и не только как от источника информации. А он и правда сейчас во многом от нее зависел, ведь связаться с Вадимом ему так и не удалось. Ближе к концу цепочка лопнула, никто не смог сказать Олегу, где Вадим пропадает сейчас, и все опять легло на его собственные плечи. И тогда плечи не выдержали и сбросили ношу. Теперь она словно бы лежала рядом, а Олег смотрел на нее сверху вниз и был полон спокойствия, как будто его это все совсем не касалось. Однако его это касалось — и, по сути, это касалось только его. А сверху видно оказалось лучше. Можно было разглядеть отдельные сегменты. Можно было пересобрать их в правильном порядке. Первым делом следовало поговорить с Сережей. Или, скорее, не с Сережей, а с Птицей. То, что именно Птица хочет жить, для Олега тоже не стало откровением. Птица спас Сережу год назад, не дав ему ничего с собой сделать после похоронки, вернув ему живого Олега, — и потом, когда Сережа что-то осознал той ночью в Старых Полянах и взялся за нож, спас его снова, перехватив контроль над его руками, разжав его пальцы, потащив его тело прочь из кухни, чтобы позвать Олега на помощь. В Птице сосредоточилось не только Сережино желание жить, но и, как хотелось верить Олегу, его умение выживать, выкарабкиваться, подниматься вверх из любых обстоятельств. Может быть, Птица уже думал и о том, как сбежать, может быть, он ждал только возможности реализовать свои идеи самостоятельно — или помощи с другой стороны.  — Я уверена, что Вениамин Самуилович никому не желает зла, — сказала Катя.  — Подождите, подождите! — взвилась Алиса. — Это какой-то бред. По мне, так ситуация яснее некуда. Он просто взял и запер в своей больнице живого человека!  — А как бы ты поступила с неудавшимся самоубийцей? Отпустила бы на все четыре стороны и руки умыла? — Нет, но… он же при этом не дает никому с ним видеться, и вот, даже никаких успокоительных не разрешает, хотя ему ведь наверняка ужасно плохо! Если этот Рубинштейн правда не хочет, чтобы он попробовал убить себя снова, по-моему, надо его лечить так, чтобы побыстрее вытащить из ямы, а уже потом разбираться, где там какая личность — что, нет? А он и лечение не назначает, и маринует там одного, как в тюрьме — сколько он вообще собирается его продержать, год, два? Всю жизнь, может? А вы говорите, типа, ну, всей правды мы не знаем, так, что ли? — Не кричи. Катя огляделась, и Олег машинально повторил за ней. Однако был понедельник, и к одиннадцати вечера в баре, где работала Алиса, посетителей уже не оставалось.  — Здесь никого нет, — озвучила Алиса увиденное. — А Сашка, наш менеджер, на улице курит и болтает со своей телкой по телефону. Но долго он там не выдержит, холод собачий, так что давайте уже что-нибудь решать. Решать? Нет, решить сейчас ничего было нельзя, путь к следующему шагу был тонок и ступать по нему следовало очень осторожно. Еще несколько дней назад Олег обрадовался бы напору Алисы, но теперь, поразмыслив, он понимал, что девушки особенно ничем ему не помогут. Что они сделают, постоят на стреме с дубинками наперевес, пока он будет похищать Сережу из больницы? Может быть, найдут ему тачку и чистые номера для нее, и еще одну тачку в другом городе, и еще одну в третьем, чтобы он мог менять их, уходя от погони? Или сделают им с Сережей фальшивые паспорта? А может, просто подгонят вертолет, чтобы они улетели, пока никто не спохватился? Это все было смешно и немыслимо, но даже о Катиной помощи в собственно побеге из клиники Олег больше не думал и, главным образом, потому, что Катя вовсе не была глупой и он не смог бы убедительно солгать ей о том, почему все-таки не желает хотя бы попробовать законные методы — как она и предлагала, поднять шумиху, привлечь Сережиных пусть не друзей, но хотя бы бизнес-партнеров, людей, которые ему чем-то обязаны, в конце концов и правда обратиться в полицию — без того, чтобы рассказывать о Сережином преступлении. А помогать убийце скрыться от правосудия или принудительного лечения Катя не станет. Алиса — та, пожалуй, и стала бы, Олег без проблем впечатлил бы ее Сережиной тяжелой судьбой и мерзостью убитого Гречкина, но между Олегом и Алисой стояла Катя, да и помощник Олегу нужен был повлиятельней вчерашней школьницы.  — Нет, ты, конечно, тоже права, — сказал Олег Алисе, и та дико зыркнула из-под насупленных бровей. Как быстро проявился ее характер, она казалась такой тихоней при первой встрече. — То есть, наверное, Кате тут видней. Но, по логике, Сережу бы действительно сначала избавить от… плохих мыслей, а уже потом… компенсировать то, что, как я понимаю, вылечить толком нельзя? Он обращался к Кате, но та промолчала, и он продолжил: — Да я и Рубинштейна в какой-то степени понимаю. Если спокойно подумать. Я сам не очень амбициозный, но вот Сережа как раз такой, и я представляю, как подобные люди мыслят. Поэтому я уверен, что и Сережа понял бы Рубинштейна — уже сейчас понимает, возможно — что согласился бы работать с ним, помочь науке, помочь другим больным с похожими проблемами, помочь ему лично — всем, чем получится. Только для этого держать Сережу взаперти не обязательно. Он взрослый человек, он очень ответственный. И я был бы с ним рядом, я больше не собираюсь никуда уезжать. Но то, что делает Рубинштейн, это — ну, это просто нарушение прав человека. Хорошо, я согласен, может, Сереже надо провести в клинике еще месяц или два, ладно. Но я не согласен с тем, что меня к нему не пускают. У Сер… у меня есть одна знакомая, у нее шизофрения, и… и она говорит, — голос Олега дрогнул невольно, и он вдруг понял, что эта часть его сыроватой речи абсолютно искренняя, — она говорит, ей очень помогало то, что с ней рядом много лет был ее муж, что она была не одинока, а сейчас она одна, и она сносно себя чувствует на лекарствах, но все равно это очень страшно, я видел, как она тоскует, это…  Алиса схватилась за его предплечье, а Катя попыталась заговорить, но Олег качнул головой. — И я совсем не согласен с тем, — продолжил он, — что Сережу держат в каком-то… цокольном этаже, не дают общаться даже с другими больными, и, по-моему, Кать, мы оба с тобой понимаем, что это не временная мера. А если и временная, то настолько долгосрочная, что выйдет из этого подвала уже не Сережа. И не говори мне, что я начитался или насмотрелся каких-то ужасов про систему психиатрии. Я даже «Пролетая над гнездом кукушки» не читал и не видел. Может, система и не такая. Я ее исправлять все равно не собираюсь. Я только хочу, чтобы никто не сломал человека, которого я люблю, вот и все. — В «Пролетая над гнездом кукушки» чуваку лоботомию сделали, — прошептала Алиса. — Какую еще лоботомию! — найдя повод взорваться, Катя выпрямилась и всплеснула руками. — Что за бред! Никому никакую лоботомию давно не делают! И вообще, это частная клиника и совсем не дешевая, здесь по определению…  — Но ты со мной согласна, — перебил ее Олег. — Ты тоже боишься, что Рубинштейн перейдет какие-то границы. Может быть, он их еще не перешел, я не спорю, если Сережа вел себя… буйно, конечно, это весомая причина его… ограничить. Но ты хорошо знаешь Рубинштейна, ты сама говорила. И эту… Софу, наверное, знаешь. Ты им не доверяешь.  Катя отбросила телефон, переплела напряженные пальцы и уставилась перед собой в стол. Олег поторопился закрепить успех. — Ты это слышишь в его интонациях, в том, как он строит фразы. А Софа с ее «холодной головой»? Я же с ней общался по телефону, когда пытался пробиться к Рубинштейну, она тогда совсем по-другому разговаривала. Кать, для науки не очень нужно спасти конкретно этого пациента конкретно сейчас. Для науки важнее прогресс. Что-то такое тебе скажет Рубинштейн, если ты вздумаешь его спросить, да? И я соглашусь, что прогресс важен. Только не за Сережин счет. Но Рубинштейн не готов быть с ним на равных, ты сама прекрасно это видишь. И вот так твоя дорогая частная клиника превращается в психушку из ужастика. Это происходит прямо у тебя на глазах.  — Не надо бросаться громкими фразами, тебе меня не напугать. Ты ничего не понимаешь. — Но ты-то понимаешь! Потому ведь ты и обещала мне узнать больше! Потому ты и торчала у двери Рубинштейна, когда у тебя по-любому были другие дела, и наверняка еще не с первого раза удалось что-то подслушать! Потому и позвонила мне сразу же сказать, что у тебя есть новости, чтобы я приехал в бар к Алисе, хотя лучше было бы подождать до завтра и не впутывать в это Алису совсем, нет? — Ну, ты стрелки не переводи, — вмешалась Алиса. — Ты сам меня впутал, причем первую. Я о вас с Сережей знаю больше, чем Катька.  Олег и правда за несколько дней скормил Алисе кучу историй из детдомовского прошлого, и вовсе не затем, чтобы растопить ее сердце, которое и без того пылало сочувствием, а просто потому, что они лились из него сами, едва появился человек, готовый их слушать.  — И вообще, я-то на твоей стороне, — добавила Алиса. — Катя тоже на моей стороне, — ответил Олег. — А я на ее. Мы все на одной стороне.  Он боялся, что Катя распознает манипуляцию — но манипуляция ли это была? Если разобраться, где он пошел против истины? Он и правда считал, что Рубинштейн не оставит от личности пациента ни кирпичика, если это понадобится ему «для науки», и осудил бы его методы, даже не иди речь о Сереже.  — Чего ты от меня хочешь? — Катя подняла взгляд. Костяшки ее собранных в сложный узел пальцев были уже белее мела. — Конкретно. — Помоги мне увидеться с Сережей, — не стал юлить Олег. — Помоги мне попасть в это отделение. Просто поговорить с ним. Я не хочу, чтобы ты рисковала, но если ты мне расскажешь все в подробностях, мы с тобой вместе что-нибудь придумаем. Я немного разбираюсь во всяких механизмах и электронике и… — Есть пожарный выход, — Катя расцепила пальцы и положила ладони на столешницу. Она вдруг успокоилась и заговорила тихо, но очень четко. —  Я знаю, где лежит таблетка, которая его открывает. Администратор через него ходит во флигель, ей так удобней, у нас там что-то вроде склада… То есть, она ходит через общий пожарный выход, а в спецотделении другой, но у этих дверей одна система… должна быть одна, хотя точно я не знаю. Постараюсь узнать. Изнутри я в спецотделение никак не попаду, но пожарный выход можно открыть снаружи. Только надо что-то сделать с охранником, с тем, который сидит в комнате с камерами, а то там все просматривается. Но тут проще, он и так часто спит на дежурстве, это все знают, в принципе, если я ему кину в чай что-нибудь безобидное со снотворным эффектом, он не почует подвоха. Только лучше выспится. Катя бегло улыбнулась. Ее губы дрожали.  — Ты это прямо сейчас все придумала? — спросил Олег. — Ой, да нет, конечно, — фыркнула Алиса и наконец отпустила его руку. — Она же давно решила тебе помочь. Иначе она бы вообще с тобой не стала говорить. — Слушай, помолчи, — Катя раздраженно на нее посмотрела. — Придумывать-то тут недолго. Только это не стопроцентный план. Если что-то пойдет не так, сворачиваемся сразу, как я скажу. — Ты скажешь? — Олег нахмурился. — Нет, тебе лучше в этом лично не участвовать. Я думаю, сыпануть охраннику снотворного и передать мне эту таблетку от двери будет не очень рискованно, но дальше тебе не стоит…  — Я иду с тобой, — прервала его Катя. — Ты идешь туда, чтобы поговорить со своим… Сережей и выяснить, в каком он состоянии, как с ним на самом деле обращается Рубинштейн и каким образом удерживает его в больнице, если и правда удерживает, — и нужна ли ему помощь. Чтобы потом обратиться в полицию или хотя бы к каким-то, ну, влиятельным людям. Так? — Так, — машинально повторил Олег. — А я иду, чтобы тебя проконтролировать. Потому что я не знаю, как он сейчас выглядит и чувствует себя и как ты отреагируешь, если там все будет… не слишком здорово. Некоторые реагируют на такое остро. А если ты вдруг решишь сразу и увести его оттуда, это может для него плохо кончиться.  — Ты мне не доверяешь? Вот это уже прозвучало и правда как топорная манипуляция, неловкая попытка смутить Катю тем, что она посмела усомниться в намерениях человека, с которым вообще-то была едва знакома. Олег пожалел о своих словах, и по Катиной ответной усмешке было видно, что она удивлена его наивностью.  — Не до конца, уж прости, — сказала она. — Но дело даже не в твоих планах. Я просто не доверяю твоей психике. Она у людей бывает хрупкая. У военных, кстати, довольно часто. — Но что ты сделаешь? — Олег улыбнулся в надежде свести все к шутке. — Если я, ну… Ударишь меня уткой по голове, или что? — Просто подниму шум, — спокойно ответила Катя. — Пусть меня увольняют, судят, я не знаю, но похитить пациента я тебе не дам. — Да не собираюсь я его похищать, — сказал Олег, мысленно добавив: не в этот раз. — Я только хочу его увидеть. Услышать его голос. Понять, насколько… насколько все плохо. Я хочу знать правду.  — Я иду с тобой, — повторила Катя. — Это не обсуждается. — А я? — подала голос Алиса. — Ты с ума сошла? Конечно, нет! И вообще, ты ничего не слышала и ничего не знаешь. — Но… — Ребят, мы закрываемся! — пухлый кудрявый парень в расстегнутой парке стучал ногами по полу, стряхивая с ботинок снег. Входная дверь громко хлопнула у него за спиной. — Я вас посчитаю?  — Да-да, давайте, — Катя быстро допила свой остывший чай. Олег отставил в сторону еще наполовину полную банку колы. Парень, шумно дыша, обдав их морозным воздухом, проследовал мимо столов к барной стойке, где стояла касса.  Алиса нехотя поднялась, держа в руке тряпку. Вид у нее был недовольный, ее разговор с Катей явно не был окончен, хотя уж ей в клинике точно появляться не следовало, и Олег не сомневался в Катиной твердости. Только та же твердость была и в решении самой Кати идти с ним. В ее присутствии не выйдет поговорить с Сережей откровенно. Не выйдет поговорить с Птицей, наверное, вообще. Или можно надеяться на то, что Катя просто постоит в коридоре и не будет подслушивать? Она не доверяет способности Олега сдержаться при виде Сережи, хорошо, но в дурных намерениях она вряд ли его подозревает, так зачем ей вникать в его вопросы о самочувствии, в его утешения, признания в любви? Нет, лучше с ней не спорить, разве что ближе к делу еще раз заговорить о том, что для нее все это очень рискованно, а для ее едва начавшейся карьеры и вовсе губительно, но не сейчас, и кстати… — Когда мы сможем это сделать? — спросил Олег. — Лучше всего в субботу, — Катя не замешкалась, видимо, ответ у нее был давно готов, как и вся схема. — Моя смена заканчивается в девять, но я найду повод задержаться до десяти, и тогда большая часть персонала уже уйдет домой. А в воскресенье администратора не бывает, и я как раз смогу утром вернуть на место таблетку. Заодно до выходных постараюсь точно выяснить, подходит ли она к той двери, потому что если вдруг нет, придется думать еще. Потом, ночных охранников у нас двое, они работают неделя через неделю, и в пятницу заступает тот, который нам нужен.  — Точно не выйдет как-то пораньше? — Ты хочешь, чтобы нас поймали? Я готова рисковать только в разумных пределах. — Ладно, — Олег вздохнул и подвинул ближе к краю стола Катины чайник и чашку, за которыми потянулась Алиса. — В субботу так в субботу. — Я еще позвоню, обсудим детали, — бросила ему Катя и обратилась к Алисе: — Ты собираешься? — Не жди, я долго еще буду, — буркнула Алиса. — Надо столы все протереть, стулья поднять… — Я подожду. — Да это полчаса, может, больше. — Алис, я подожду.  Алиса пожала плечами. Олег хотел сказать ей, что Катя желает для нее только лучшего и оберегает ее не потому, что считает беспомощной, а потому, что любит и не хочет, чтобы с ее головы упал хоть один лишний волос, — но это прозвучало бы пошло, да и не его это было дело. Вообще-то теперь, когда Катя согласилась ему помочь, Алиса могла уже только помешать. Поэтому он молча вытащил из кармана пару смятых сотен и кинул их на стол. — Я пойду, — сказал он. Катя согласно промычала. Алиса, развернувшаяся было с чайником и чашкой в руках к барной стойке, оглянулась и произнесла с неожиданной горячностью: — Все будет хорошо. Слышишь? И у тебя, и у Сережи. Ему станет лучше, и ты его вытащишь из этой клиники. Катя вздохнула, одними губами повторила: «Этой клиники», и с усмешкой покачала головой.  — А что? — вскинулась Алиса. — Ладно, может, и клиника неплохая, и врачи нормальные там есть. И Рубинштейн пусть хороший врач, но так-то по жизни он точно мудила. И вот хороший врач таблетки еще какие-нибудь назначит, но если он мудила при этом, то какой из него психотерапевт?  На этом она отвернулась и удалилась, задрав подбородок, явно гордая своим выводом, а Катя посмотрела ей вслед со смесью нежности, грусти и чего-то еще, что напомнило Олегу обреченность, хотя было, наверное, просто усталостью. — Пока, Кать, — сказал он, вставая из-за стола. — Я буду ждать звонка. В этот момент к ним подошел менеджер, Катя, махнув Олегу рукой, полезла в сумку за деньгами, и Олег, стянув с вешалки на стене свою куртку и шарф, направился к выходу, одеваясь уже на ходу. Почему-то ему захотелось поскорее уйти. Из-за того, что он собирался обмануть доверие двух юных девчонок, он ощущал себя грязным и понимал, что не избавится от этого больше никогда. Он не был совестливым, но все-таки совесть у него была, а у Сережи чувство справедливости и раньше порой пересиливало все остальные чувства, а в итоге вовсе превратилось в максиму, взявшую верх над его сознанием. Что это будет значить для них потом, когда все так или иначе закончится? Сережа сказал: «Мне лучше быть здесь», и Олег зацепился за то, как эта фраза была построена, однако что если Сережа действительно думал так, сколь бы ему ни было тошно в клинике Рубинштейна? И если в субботу он скажет, что и правда имел в виду именно это и совсем не пытался намекнуть, что его удерживают насильно, то Олегу придется ему поверить? Вот только его слова уже ни на что не повлияют. Рубинштейн мог бы помочь Сереже стабилизироваться или мог бы сдать его полиции безо всякого шантажа — это было бы горько и больно, но честно, и с этим Олегу было бы ничего не поделать, разве что выступить на суде, чтобы доказать Сережину невменяемость. Но сейчас он уже решил, что совесть и справедливость они себе позволить не могут и что Сереже придется тоже с этим смириться. Потому что жизнь дается человеку один раз, а любовь дается и вовсе не каждому, и потерять и то, и другое им было ни в коем случае нельзя. Из бара, в котором работала Алиса,  добираться в гостиницу было неудобно, пришлось сделать на метро большой крюк, и когда Олег подходил к отелю, время близилось к полуночи. Теперь похолодало еще сильнее, прогнозы по-прежнему давали цифры в районе минус десяти, но влажный мороз пробирал до костей, и конкретно в эту минуту Олег думал только о том, как бы добраться до номера и залезть под горячий душ. Торопясь, он поскользнулся на обледеневшей ступеньке, но удержал равновесие. Немного постоял, мысленно возмущаясь, что за цены в гостинице можно бы и нанять персонал, который будет следить за такими вещами. Оправившись, он сделал несколько шагов к вращающейся двери, из-за которой манило теплым светом, и тут услышал позади себя: — Ай, какой же ты стал неуклюжий, Волков. Да и вообще, смотрю, потрепала тебя жизнь. Олег замер. Он узнал не сам голос, а насмешливую интонацию и выговор с чуть сдавленными от сигареты во рту гласными. Вопреки всему, он не почувствовал ни радости, ни даже облегчения, может быть, потому что эта встреча случилась не на его условиях, а значит, и дальнейшее сотрудничество, если оно состоится, могло пойти не так, как ему хотелось бы. — Что ты здесь делаешь? — процедил Олег сквозь зубы, не оборачиваясь, осознавая глупость своих слов сразу же, как только они вылетали из его рта.  — Что я здесь делаю? — голос изобразил верх изумления. — Прости, но разве это не ты меня так усердно искал, Волков? Я, должно быть, что-то перепутал? — Я думал, я тебя не нашел. — Ты меня и правда не нашел. И не смог бы найти никогда. В отличие от тебя, я не разгуливаю, как павлин, у всех на виду. Тебя пристрелить раз плюнуть, если надо, знаешь? Хоть прямо сейчас. — Зачем? — Олег старался дышать ровно и говорить равнодушно. Достаточно ли Вадим отбитый для того, чтобы разгуливать по Питеру — пусть не как павлин и не у всех на виду, но — с оружием? Достаточно. А чтобы пустить его в ход? Олег старался не представлять, как дуло смотрит ему в спину. — Затем, что какого хера ты устроил этот чес по мою безгрешную душу, а? Так дела не делаются, Волков. Олег крепко сжал зубы и напомнил себе, что это не соревнования по мачизму. Если он станет реагировать в том же ключе, то лишь зря потратит время. Пусть Вадим выделывается сколько ему угодно, это абсолютно неважно, если в итоге он согласится и сможет помочь. — Я не знаю, как делаются «дела», — ответил Олег, наконец поворачиваясь, на всякий случай медленно. — Мне просто нужно было тебя найти, и я действовал как умел.  — Как дебил, — поправил его Вадим.  Пистолета у него не было. Затянувшись в последний раз, он вытащил изо рта окурок, растер его в верхней части урны, стоявшей у бортика лестницы, после чего аккуратно сунул в отверстие ниже, хотя ему, конечно, больше подошло бы отбросить его эффектным щелчком в недобрую морозную тьму за спиной.  В козырек крыльца было вмонтировано несколько небольших ламп, однако Олег все равно не мог толком разглядеть, как сильно Вадим изменился со времен военки. Кажется, мало. Может, стал еще шире в плечах, может, начал стричься чуть короче. Может, Олег просто искал в нем перемен, которые подтвердили бы слухи о том, что он подался в наемники и даже провернул несколько операций для крупных воротил теневого мира где-то то ли в Юго-Восточной Азии, то ли в Северной Африке. Какие-нибудь шрамы, морщины, новую тяжесть в лице. Впрочем, он слишком плохо помнил его лицо.  — Так значит, ты был в Питере? — спросил Олег.  Вадим ухмыльнулся одним уголком рта, чуть запрокинув голову назад. На его шее, щегольски не прикрытой шарфом, полыхнули ленты татуировки. Красные и оранжевые, синие и зеленые, фиолетовые и сиреневые, они заполняли всю кожу, но что они были призваны изображать, Олег не понял. Когда они с Вадимом служили вместе, татуировки еще не было. Дурацкое, кажется, решение, зачем наемнику, а значит, фактически преступнику — бандиту, как сказал бы Щеглов — привлекать к себе внимание подобным образом? А вот ухмылка тогда уже была, и со временем она стала еще неприятней. — Да нет, что ты, — сказал Вадим. — Я примчался сюда, едва одна птичка на хвостике принесла мне весть о том, что ты меня разыскиваешь. Примчался только ради твоих прекрасных глаз! Потому что все остальное в тебе выглядит, честно признаться, не очень. Я, кажется, уже говорил, но, извини, повторю. Тебе надо что-то с этим делать. Подумать, чем ты питаешься, как часто ходишь в зал… — Я не знал, что ты в Питере, — перебил его Олег. — Но я надеялся, что ты приедешь, когда услышишь мое… предложение. Потому что у меня есть деньги. Я готов много платить. Это казалось ему самым главным, тем, что надо было обозначить сразу, однако на Вадима его слова, кажется, не произвели особого впечатления. — Ай-ай, — он поцокал языком, но ступил ближе. — Это за что же?  — Я слышал, что ты… берешь заказы, и… — Только если я сверху. И никакого кружевного белья. — Почему кружевного? — растерялся Олег. — Не спрашивай, это долгая история, — Вадим вдруг расхохотался и в три прыжка оказался с Олегом рядом. Олег заставил себя стоять смирно и даже не поморщился, когда тяжелая рука легла ему на плечо. — Ладно, Волков, не паникуй. Как бы ни забавил меня этот разговор, я сомневаюсь, что тебя и правда интересуют мои сексуальные услуги. Если бы они тебя интересовали, ты бы в свое время получил их и бесплатно, да? — Мне нужно, — медленно произнес Олег, — чтобы ты помог мне спасти… — Тихо, — рука отпустила плечо и холодные пальцы на секунду коснулись Олегова рта. — Не здесь. Поднимемся, так сказать, в нумера. Да и вообще, расскажи-ка мне сперва, где тебя помотало с тех пор, как… сколько лет прошло, пять? Пожалуй, больше? Или, может, сначала еще покурим? — Я вроде как пытался бросить, — пробормотал Олег. Всего несколько минут назад он торопился попасть в тепло, но теперь разговор хотелось отсрочить. — А впрочем, да, наверное.  Он полез в карман куртки, где лежала пачка, новая, непочатая, но Вадим вытянул вперед руку, и в его ладони мгновенно, будто по волшебству возник металлический портсигар. — Пожалуйста, — Вадим щелкнул крышкой, открывая взору Олега ряд длинных сигарет в морщинистой коричневой бумаге с золотым тиснением. — Подарок от фирмы. Не бойся, бери, не отравлены. В конце концов, мне правда уже интересно, за что это ты там собираешься заплатить «много денег». Хотя, думаю, у нас с тобой разные представления о понятии «много». Олег не стал спорить. Он взял сигарету, и в воздухе перед ним сверкнуло пламя зажигалки. Огонь высветил лицо Вадима, безжалостно углубив все линии и заострив черты. Стал заметен широкий бледно-розовый шрам, рассекший левую бровь, россыпь более мелких отметин на лбу и щеках. Это лицо вдруг показалось Олегу одновременно и гротескно смешным, и зловещим. Не совершает ли он ошибку? Что если Вадим, выслушав его, не возьмется за дело — и тогда одним человеком, посвященным в Сережину историю, просто станет больше? Да и что он сам-то сможет без посторонней помощи?  Олег прикурил сигарету, втянул горький дым и, не выдержав крепости, закашлял в кулак. Вадим похлопал его по спине, но не воспользовался этой слабостью, чтобы пошутить или даже рассмеяться, и, делая следующую затяжку, Олег отвернулся в сторону улицы, чтобы не видеть выражение его лица.